Ночами я не в лучшей форме [ I'm No Good Tonight ]

      Истина в том, что моя сила не в честности

      В основном, это желание быть желанным

      И если есть что-то еще, то я не уверен, что понимаю

      И с наступлением ночи, я никогда ни в чем не уверен.

      

             Холодными вечерами к Южной Каролине подкрадывается осень, и листья зажигаются, сгорают и улетают плавным вихрем, опускаясь на землю, готовясь стать растоптанными.              Этот цикл знаком. Они все были в опасной близости от огня, на протяжении всех чемпионатов и смертельных угроз, похищений, пыток и убийств. После они разгорелись еще жарче, получив свободу на лето от занятий, игр, обидчиков, отцов-садистов и нависшей угрозы убийства мафией. Однако чем сильнее приближается осень, тем больше Эндрю чувствует, словно рассыпается пеплом.              Наступает ночь Хэллоуина, подбирается к нему и удаляется в пелене размытых огней, алкоголя и образа Нила, одетого как Питер Пэн; мускулы на его ногах отчетливо проглядываются под слоем леггинсов, а длина туники едва прикрывает ему задницу. Рассвет ноября слишком истощает. Год назад Эндрю был другим человеком. Год назад он держался за Нила хваткой хрупкой, как пузырь, надутый трубочкой, что подрагивал при малейшем движении воздуха. Год назад никто не знал о Дрейке. Прошлое оставалось прошлым. Год назад Аарон не совершал убийства, а Кевин оставался бесхребетным. Год назад Эндрю не терял Нила, ощутив ту утрату сильнее, чем что-либо в жизни, прежде, чем вернуть его.              Год назад они планировали поездку к Хеммикам на неловкий и, в конечном итоге, бесполезный семейный ужин. Год назад, год назад, год назад. Дни становятся вдвое длиннее для Эндрю; он следует ритму своего графика, с тенью прошлого года, занимавшей его разум. Он идет на Теоретическую Криминологию и замечает, что направляется на второй этаж вместо третьего. Он приходит на ночные тренировки и смотрит, как Кевин играет левой рукой, когда следует играть правой, и правой рукой, когда следует играть левой.              Чем дальше они продираются через ноябрьские дни, тем сильнее Эндрю уверен, что скоро к нему придет чувство освобождения. Он будет дрейфовать, и его затопчут. Он выдерживает все более и более прохладные ночи и высоту крыши, выкуривая сигареты, глядя за горизонт, и в то же время погружаясь в безумное количество жестоких и резких воспоминаний, прокручивая картинку перед глазами. Это особая форма самобичевания, становящаяся все более вынужденной по мере приближения Дня Благодарения, благодарственных планов, благодарственного ужина и благодарностей. Эндрю становится невыносимо тесно в собственной шкуре. Он увядает.              Воспоминания одолевают его вместе с холодом в понедельник перед началом каникул, когда он, сидя на крыше, слышит позади себя скрип открывающейся двери. Они могли бы смазать петли маслом, но тогда возникнет риск оказаться жертвой неприятного сюрприза.              Ни он, ни Нил не являются большими поклонниками сюрпризов.              — Ты надел куртку? — спрашивает Эндрю, не оборачиваясь, — не заморачиваясь с этим.              Нил не отвечает. Ему и не нужно. Он просто возникает рядом с Эндрю, впервые надев куртку с флисовой подкладкой, которую Эндрю натянул на него, как только температура упала ниже нуля.              — Вы с группой завтра встречаетесь перед экзаменом? — спрашивает Нил.              — Само собой.              А потом, ничем не занятая среда. И затем четверг, проведенный у Эбби.              — Хочешь свалить отсюда? — спрашивает Нил.              — Поздновато уже кататься.              — Нет, — говорит Нил. Его голос настолько серьезен, что Эндрю поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — После завтрашних пар. Хочешь уехать? Можем подбросить монетку и решить, поедем на север или юг. Вернемся в воскресенье.              — И пропустить ужин? — спрашивает Эндрю с легкой насмешкой.              — Мне плевать на ужин.              — Это твой первый настоящий День Благодарения. Они планируют завалить тебя традициями, похоронив под ними.              Нил поворачивается и опирается бедром о край, оказываясь прямо в поле зрения Эндрю.              — Это мой первый День Благодарения с тобой. И я спрашиваю: ты хочешь уехать?              «Хочешь» — еще мягко сказано. Эндрю жаждет свалить. Он страстно желает оказаться где-то совсем в другом месте. Он порывается получить силу изменять все: все, что чувствует, о чем думает, температуру, землю под ногами, глаза, которые могут видеть его и помнить.              Он говорит:              — Да.              Он упаковывает в чемодан одежду на несколько дней, бросает туда горсть дорожных туалетных принадлежностей, которые они держат под рукой для выездных игр, и запихивает комковатую спортивную сумку Нила в оставшееся место. Сон в эту ночь так же неуловим, как и в предыдущие недели, но на этот раз переживания об исходном рубеже — то, что не дает ему уснуть. Те же переживания заставляют его двигаться по утрам и тащиться через пол-кампуса на занятия. Это мучительный час и пятнадцать минут для всех; недовольство исходит от студентов вокруг, и решимость — от профессора.              Но потом, к счастью, все заканчивается. Эндрю делает три шага от двери аудитории и каким-то образом оказывается перед общежитием, он легок на подъем. Нил уже ждет, прислонившись спиной к облицовке здания, а чемодан стоит у его ног. Еще три шага, — и Эндрю поворачивает Мазерати налево у западного въезда в кампус и направляется к шоссе.              — Что будет «за» юг? — спрашивает Нил, держа четвертак на костяшках. — Орел или решка?              — Орел, — говорит Эндрю, просто потому что своевольничает.              Выпадает решка. Нил хмыкает и выдает:              — Давай трижды?              Они едут на юг. Эндрю выезжает на межштатную автостраду, аккуратно проскальзывая между пыльным внедорожником и старым Фольксвагеном. Включить пятую передачу и вдавить газ в пол на первом же отрезке открытой дороги - все равно, что громко закричать. Эндрю проезжает столько, на сколько ему хватает почти половины бака бензина; на следующем съезде он заезжает на наименее обветшалую заправку, сразу за Форсайтом, штат Джорджия, в одном из тех унылых маленьких городков, где не обитает никто, есть только шоссе. Электронные цифры на часах приборной панели показывают 15:06.              Ветер жалит. Эндрю чувствует, когда потягивается, как он проникает под подол его куртки, разъедая тепло, накопленное в машине. Эндрю вытаскивает холодное топливное сопло из облупившегося синего корпуса и вставляет его в бак, а Нил вылезает из машины и осторожно разворачивает на крыше карту, взятую из бардачка.              — Мы могли бы добраться до Саванны ближе к шести вечера или в половину, — говорит Нил, — а завтра отправиться на юг. Или можем поехать на запад, в Миссисипи.              — Саванна, — говорит Эндрю. Это хороший город для прогулок. Он на побережье. Чтобы поплавать, сезон неподходящий, но они могли бы написать на песке гигантское «иди нахуй», и Нил дал бы воде слабо кружиться у лодыжек, пока смотрел бы за горизонт, в конце концов оказавшись на том самом пляже в Калифорнии. Эндрю бы навсегда избегал пляжа, если бы Нил захотел, но, похоже, иногда ему это нужно: повернуться спиной к Западному побережью и пройти долгий путь в свои воспоминания.              Нил сбегает за напитками и закусками. Проходит достаточно времени, чтобы Эндрю закончил заправляться, скользнул обратно на водительское сиденье и отъехал вперед, занимая два слабо обозначенных парковочных места перед магазином. Нил оставил карту раскрытой на приборной панели, поэтому Эндрю хватает ее и просматривает. Он доверяет способности Нила читать карту и давать указания — в конце концов, именно для Нила быстрое и организованное передвижение было вопросом жизни и смерти. Когда Нил открывает дверцу машины и падает на сиденье, в руке у него тонкий белый пластиковый пакет, а его щеки порозовевшие от холода и ветра. Он протягивает бутылку фиолетового Gatorade и спрашивает:              — Все еще Саванна?              — Да. Ты взял M&Ms?              — С арахисом, — говорит Нил, роясь в пакете, пока не находит их. — Хочешь, чтобы я сел за руль?              В ответ Эндрю дает задний ход.              Ехать на восток ближе к вечеру, — значит встретить сгущающиеся сумерки, лишенные сияния заходящего солнца. Свет был золотым, пока не обернулся серостью, а затем и вовсе исчез. Эндрю направляется к съезду, указанному Нилом, проезжает ряды приземистых торговых центров, которые никогда не упоминаются ни в одной туристической брошюре, и подъезжает к одному из них, на подсвеченной вывеске которого написано «БУРГЕР».              — Каковы шансы, что здесь прилично? — спрашивает Эндрю.              — Пятьдесят на пятьдесят, — рассеянно отвечает Нил. — Либо будет хорошо, либо норм.              Они быстро делают заказ; и пока ждут, Нил просит телефонную книгу и ищет в ней различные отели. Будь они все еще на межштатной автомагистрали, они могли бы просто заприметить мотель с дороги, но теперь они в городе. Однако Нил, кажется, знает, что делает: в одной руке у него дорожная карта, в другой — телефонная книга. Пальцы его левой руки усердно перемещаются по контактам отелей; пальцы правой — водят по карте Саванны, пока не находят нужные места. Он записывает краткий перечень на салфетке и начинает звонить.              К тому времени, когда приносят их гамбургеры, от которых исходит пар, в красных пластиковых корзинах, переполненных жирной картошкой фри, у них уже забронировано место, которое, по словам их официанта, находится в приличном районе города. Что-то отпускает в груди Эндрю, когда Нил говорит «Спасибо», с уверенным нажатием большого пальца по кнопке завершения вызова.              — Лучше? — спрашивает Нил. Он не имеет в виду картошку фри, которой Эндрю набивает рот. Эндрю вообще никогда не говорил, что что-то плохо, но. Он полагает, что на самом деле ему и не нужно. По крайней мере, не с Нилом.              Эндрю откидывается на потрескавшийся пластик сиденья и дает критическую оценку. Наползающий страх, в который он погружался, как в зыбучий песок, исчез. Часы в машине прошли в тишине в лучшем смысле; плавный гул дороги под ногами и спокойный пульс музыки что-то в нем ослабили. Нил сложил под голову запасную толстовку и то засыпал, то просыпался, тихо бормоча очередные указания в навигации и время от времени закидывая Эндрю в рот конфеты M&Ms. Теперь же, в забегаловке, способной вызвать клаустрофобию, в незнакомом городе, Эндрю чувствует себя – не то чтобы хорошо, но так, будто между ним и внешним миром снова появилась прослойка.              — Лучше, — соглашается он. — Пойдем ночью на пляж?              Нил кивает.              — Можем поджечь что-нибудь.              Эндрю протягивает руку через стол и запихивает стопку картошки фри в рот Нилу.              Той ночью они жгут всякое. По пути на пляж Нил хватает из вестибюля пачку туристических брошюр, кучу глянцевой бумаги с яркими рисунками и призывами совершить экскурсию по музеям и руинам и тайком выносит их в карманах своей толстовки.              Большая часть пляжа принадлежит им, всех остальных отпугивают сумерки и температурный режим поздней осени. Нил прижимает брюшюры к одному из пологих песчаных барханов и выкапывает яму, которую заполняет рваными полосками бумаги.              — Жалкое зрелище, — говорит Эндрю. Он выуживает зажигалку.              — Ну извини, это не крупный поджог, — сухо отвечает Нил.              — Едва ли стоит заправки для зажигалки.              В самой высокой своей точке пламя поднимается примерно на восемь сантиметров. Эндрю крадет буклет о троллейбусном туре и скручивает его грубой розочкой; он опускает лепестки в огонь и держит там до тех пор, пока искры не подползут слишком близко к кончикам его пальцев. Попытка Нила скрутить такую же розочку приводит к появлению деформированной змеи, которая почти обжигает его, когда безвольно свисает под тяжестью пламени. Эндрю предполагает, что Нил слишком сильно пострадал от ожогов, чтобы теперь бояться огня, но ему становится трудно дышать, когда пламя танцует в миллиметрах от изувеченных костяшек Нила.              Вернувшись в отель, они сбрасывают обувь, полную песка и джинсы, стягивают грязные носки и забираются на огромную кровать, которая более чем достаточно просторна, чтобы поддерживать нейтральную зону между их телами в боевой готовности. Она составляет две их кровати из общежития, сдвинутые вместе, и она почти на два фута шире, чем та, что в доме в Колумбии. Обычно во сне они расходятся по сторонам. Однако сейчас Эндрю тянет Нила на середину и прижимается к нему сбоку. Шея Нила — одна из немногих частей его тела, не покрытых шрамами, кусочек бледной, нежной кожи, что прекрасно поддается усилиям Эндрю спрятать там лицо.              Матрас слегка продавливается, а затем включается телевизор с характерным электрическим вздохом.              — МакГайвер? — бормочет Нил.              Эндрю проводит пальцами под тканью футболки Нила на животе.              — Полный дом, — говорит Нил. Каждое нажатие пальцем по кнопке пульта издает слабый, резиновый звук. — Мультик.              — Какой?              — Юные Титаны.              — Да, — отвечает Эндрю, — оставь.              Он кладет руку на живот Нила, поглаживая. Как только Нил резко вздыхает, Эндрю целует его в уголок челюсти, поднимаясь губами все выше, за ухо, опускаясь вниз, вниз и вниз, проводя языком по ложбинке на его шее.              Кровать огромная. Пальцы Нила нежно забираются в волосы Эндрю, ладони обхватывают его хрупкий череп. Эта комната вся принадлежит им. Нил приподнимается всем телом, чтобы встретиться с Эндрю, когда он перекатывается на него сверху — мышцы бедер Нила твердые, но кожа мягкая, волоски там тонкие под изучающей ладонью Эндрю. Никто не будет их искать. Никогда они не целовались застенчиво, ни разу. Этот миг не исключение; Эндрю кусает нижнюю губу Нила, когда тот задыхается от тяжести руки Эндрю между его ног.              Кровать огромная. Эндрю стягивает с Нила футболку через голову, сдергивает свою и швыряет ее в том же направлении. Комната вся принадлежит им. У Нила стоит, когда Эндрю опускает руку вниз; Эндрю проводит большим пальцем по гладкой головке. Никто не будет их искать.              Они не собираются упускать эту возможность.              Нил после оргазма бессильный и тихий. Эндрю не уверен, куда он мысленно уходит в такие моменты — это может быть где угодно и когда угодно. Но им это хорошо удается — уединение, неспешное возвращение.              — Что это за сериал? — наконец бормочет Нил. — Может, Рэйвен – давно потерявшаяся тройняшка Миньярдов?              — Нахуй иди, — вяло отвечает Эндрю.              — Ладно, — говорит Нил. — Но мне понадобится пятнадцать минут.              Каким-то неебаться чудесным образом глаза Нила остаются закрытыми до самого утра. Обычно в это время он уже не спит, неугомонный, ему не по себе от того, что он слишком долго остается на одном месте, даже если это постель. Возможно, даже в особенности, когда это постель, когда он снова приходит в себя и осознает тревожную истину о том, что он уже несколько часов находится во власти окружающего мира. Однако сегодня первым открывает глаза Эндрю. Нил свернулся на матрасе нежным изгибом, если не считать одной руки, вытянутой между ними. Вокруг его запястья обвивается шаткая цепь рубцовой ткани — топографическая запись крови и боли, доставшихся Нилу по праву рождения. Эндрю протягивает руку и прослеживает линии кончиками пальцев.              — Доброе утро, — бормочет Нил, не открывая глаз. Эндрю прикладывает кончики пальцев к точке пульса Нила, намереваясь почувствовать каждый удар своей кожей. — У меня появилась безумная идея.              — Все твои идеи безумны.              — Тематические парки, — бормочет Нил. Последнее слово обрывается, и он поворачивает голову настолько, чтобы можно было заглушить зевок подушкой. — Ты когда-нибудь был в Мире Диснея?              — Нет.              Один удар, два, три удара, четыре, пять ударов, шесть.              — Нет, не был или нет, не хочешь туда?              — Не был.              — Как и я.              Однажды он побывал в Диснейленде , когда жил с Кэсс. Дрейка не было поблизости, так что это было… Эндрю чувствовал странную смесь головокружения и отчаяния. Ему нужно было выжать как можно больше из этого, из материнского внимания Кэсс, из маниакальной, зацикленной музыки, из мармеладных зданий и аттракционов, которые крутили тебя так быстро, что ты выходил с них, запинаясь, ошеломленный и восхищенный, с дезориентированной неуклюжестью. Он думает, что ему нравится идея утилизировать и это тоже, оставить больше всяких «почти» и «могло бы быть» на Западном побережье вместе с костями матери Нила.              — Давай съездим, — говорит Эндрю.              Нил наконец открывает глаза. Они цвета свежего утра, мелководья Карибского моря, мучительного горя в кошмарах Эндрю. Они смотрят прямо на Эндрю, как и всегда. Смотрят вглубь.              — Заткнись, — говорит Эндрю.              — Я хочу на американские горки, — говорит Нил, как будто Эндрю даже не отвечал. — Однажды мы с мамой были на ярмарке, но я не думаю, что они были там такими высокими, как здесь.              Являются ли аттракционы безопаснее или опаснее балансирования на краю крыши, сидя со свешенными ногами? Наверное, безопаснее. Он не уверен, что его тело последует этой логике, но разве не из этого состоит вся жизнь Эндрю сейчас? Из попыток что-то почувствовать? Он закрывает красивое, покрытое шрамами лицо Нила рукой и говорит:              — Если тебя стошнит прямо на меня, я тебя пырну.              Эндрю чувствует ладонью как Нил произносит ему в кожу:              — Это создало бы еще больший беспорядок.              — Заткнись, — снова говорит Эндрю, на этот раз более строго.              Эндрю твердо стоит на своем и отказывается позволять Нилу забронировать им номер в одном из Диснеевских отелей. Нил, кажется, думает, что обещанные тематические завтраки и полотенца, сложенные в форме животных, повлияют на решение Эндрю, но это не так. Что почти изменило его мнение, так это трудности с поиском отелей возле самого входа в Мир Диснея. Какая бы цивилизация ни возникла вокруг обширных болот парка, очевидно, она сделала это фрагментарно, мало заботясь о подходящей среде, и определенно в еще 70-х годах прошлого столетия. Эндрю почти готов взорваться после третьей неподходящей парковки отеля, на которую они въехали. Все, что они видят, либо неряшливо, либо слишком тематично, либо спрятано за одним из сотен захламленных сувенирных магазинов. В конце концов, Нил указывает на IHOP и вбегает туда, появляясь через несколько минут с указанием направления к Embassy Suites , который намного ближе к другим тематическим паркам, чем к Диснею, но который, по крайней мере, принадлежит тому же измерению, что и остальной мир. Эндрю замечает две кофейни Srarbucks с тротуара возле их отеля, обветренные памятники стареющего аквапарка и деревья, настоящие деревья, а не чрезмерно развитую пустыню, среди которой они блуждали ранее.              Они запоздало обедают в ресторане, который выбирает Нил, — уличной вариации Hooters , появления которой ни он, ни Нил не ожидали. Еда приличная, и сиськи обнажены, гордо выглядывая из-под кусочков красной клетчатой ткани, на которые Эндрю ловит задумчивый взгляд Нила.              — Нет, — говорит Эндрю.              — Нет чему?              — Нет тому, о чем бы ты не думал.              — Я и не думал, - протестует Нил.              — Думал.              — Я просто прикинул…              — Я сказал нет.              — …держу пари, что у этого есть оранжевая версия.              — Прекрати.              — Да ладно тебе.              — Определенно нет.              — Никак не вспомню, как они называются, когда половина… футболки.              — Половина футболки, — усмехается Эндрю. — Кроп-топ.              — Ты бы хорошо смотрелся в оранжевом кроп-топе.              — Там еще шорты. Что насчет них?              Утвердительный кивок Нила — преувеличенно почтительный и с горящими глазами.              — Нет, даже если ты мне заплатишь, — говорит Эндрю.              — Я веду тебя в Мир Диснея.              — Если тебе так нравится идея, носи это сам.              — Может, я так и сделаю, — отвечает Нил. Его выражение лица говорит: спорим?              — Вот наденешь это, тогда и поговорим.              — Поговорим, — забавляется Нил, попугайничая.              — Поболтаем, — уточняет Эндрю. — Потрещим языками. Выйдем на диалог. Поточим лясы.              — Ага, — легко произносит Нил, — и вообще никакого секса.              — Никакого, — соглашается Эндрю.              — Знаешь, кто бы это надел?              — Хмм?              — Мэтт.              Эндрю представляет Бойда, огромного, широкоплечего, ни один из его отчетливо рельефных кубиков пресса яркая ткань не прикрывает.              — Он бы надел, — с сожалением соглашается Эндрю.              Им приносят еду — рыбные тако Эндрю, огромный сэндвич Нилу, начиненный индейкой, авокадо и прочей зеленой херней. Нил добавляет туда горчицу, потому что он бунтарь. Эндрю чувствует этот бунт. Эндрю будет биться насмерть, если хотя бы один волосок упадет с головы Нила. И все же, это не он стоял насмерть ради другого. Это был Нил. Дважды он посчитал Эндрю дороже собственной жизни. И ничего не просил взамен. При мысли об этом Эндрю охватывает ужасное чувство – какая-то смесь гнева и горя, отчаяния и желания удержать. Как смеет Нил. Как он, блядь, смеет.              Эндрю слишком агрессивно откусывает тако; начинка выливается с обратной стороны и стекает по тыльной его ладони. Колечко лука цепляется за край его повязки и прилипает, достаточно прохладное, чтобы ощущаться совершенно чуждым.              Уже сильно за полдень, чтобы идти в один из тематических парков — оно того не стоит. Ни одна из брошюр, кричащих им в вестибюле отеля, не привлекает внимания. Нил, кажется, заинтригован перфомансом с ужином, посвященным разгадке загадочного убийства, который обещает также прекрасные ребрышки, но это тревожный сигнал, по мнению Эндрю. Вместо этого они бродят, пока нависающая бесхарактерность улиц не берет над ними верх, и они не возвращаются в отель. При нем есть крытый бассейн, но Нил и Эндрю решают обойти его стороной в пользу заброшенного бассейна снаружи; Технически он еще открыт, но ночи мчатся к зиме гораздо быстрее, чем дни, поэтому некому протестовать, когда зажигалка Эндрю искрится огнем в защитной гавани руки, а пламя касается кончика сигареты.              Шезлонг Эндрю чуть поднят и позволяет ему свернуться на сидении, подняв колени. Нил с непринужденной грацией плюхается на более плоский шезлонг рядом с ним. Его голова —у изножья, а ноги упираются в плавный наклон спинки. Дым, который вдыхает Эндрю, согревает легкие и не более того, поэтому он просовывает свободную руку между складками зажатой ткани под согнутым коленом Нила.              Это канун Дня Благодарения. Предполагается, что они должны быть в Южной Каролине и, вероятно, посетить какой-то ностальгический осенний фестиваль с сидром, тыквами и другими бахчевыми, лишенными приличий. Эндрю чувствует, как стены пытаются сомкнуться вокруг него даже так далеко на юге. Завтра все соберутся у Эбби. Будут поданы напитки. Закуски будут переданы слишком рано, а потом, когда ужин неизбежно затянется, выбор станет заметно более скудным. Если закрыть глаза, Эндрю может увидеть себя сидящим за столом: Нил прижат к нему одним локтем, Ники — другим. В комнате слишком жарко — невозможно настроить обогреватель на нужную температуру, если в уравнение добавить тепло тел дюжины людей. Приборы звенят о тарелки и стаканы. По кругу высказываются искренне неловкие благодарности. Ваймак собирает все самообладание, чтобы зачитать речь.              Эндрю открывает глаза. Нет ни дома, ни сужающегося туннеля ожиданий, ни воспоминаний о семейных ужинах, обернувшихся катастрофой. Здесь только безлюдный бассейн, усыпанный опавшими листьями, и Нил, наблюдающий за Эндрю.              — Пялишься, — обвиняет Эндрю.              Нил, бессовестный рецидивист, пожимает плечами.              — Давай завтра поедим что-то, противоположное тому, что подают на Днях Благодарения.              — Можно подумать, обед может быть противоположным.              — Мексиканский, — легко говорит Нил. — Немецкий. Японский. Марокканский.              — Если думаешь, что выпендреж тем, какой ты полиглот произведет на меня впечатление, то ты ошибаешься.              — Хм, — задумчиво тянет Нил,— а мне нужно производить на тебя впечатление?              Ответ - нет. Конечно, нет.              — Да.              Нил лишь улыбается. Эндрю наблюдает, как его густые, короткие ресницы сливаются в одну темную линию, закрывая глаза. Эндрю вдыхает дым и чувствует, как пронзает горло, пепел с огнем проникают в плоть, кровь и кости его тела. Он знает, что внутри него не пустота, на самом деле нет. Каждый сантиметр его кожи наполнен тем, что поддерживает иллюзию существования: пульсирует кровь, бурлят органы, сгибаются суставы. Он знает, что одновременно происходят тысячи поразительных, само собой разумеющихся процессов, благодаря которым он может поднести руку ко рту, сжать губы вокруг сигареты и втянуть яд в эту отлаженную систему. Мысль о себе без кожи, без тонкого слоя клеток, делающих его человеком, а не кошмаром, подходит Эндрю больше, чем образ, который он видит в зеркале. Без фантазии о том, чтобы быть целостным, ничто из того, что происходит с вашим телом, не кажется таким личным. Без оболочки все уже является внутренностями.              Эндрю снова вдыхает, чувствует, как обжигает дым, наблюдает за кожей, скрывающей то, чем на самом деле является его рука, и по ней пробегают мурашки, протестуя против понижения температуры. Пальцы, которые он зажал между бедром и икрой Нила, согреваются, щедро одаренные теплом и убежищем от этого невозможного человека, который силой своей преданности превращает безделицы в бриллианты. Эндрю стряхивает пепел с догорающей сигареты и скользит теплыми пальцами ниже, обхватывая рукой изгиб мышц, пока кончики не касаются шва джинсов Нила. Он опускается еще ниже; Ноги Нила слегка раздвигаются, ровно настолько, чтобы мизинец Эндрю коснулся чувствительного выступа плоти, всегда обнимающей левую ногу Нила. Мир вокруг них затихший и достаточно неподвижный, чтобы Эндрю чувствовал почти незаметное движение Нила, —легкую выпуклость костяшками пальцев.              Нил приоткрывает один глаз, вопросительно. Цвет до сих пор захватывает дух у Эндрю, когда он его видит: намного ярче, чем любая часть полуденного неба, с которой он когда-либо пытался его сравнить. Эндрю растирает остатки сигареты о брусчатку и говорит:              — Наверх.              То, как они направляются в свой номер соответствует их личностям, — они идут сдержанно и бесшумно. Никаких вожделенных взглядов и нескромных прикосновений. Они не целуются на фоне дрожащих стен лифта. Нет никакой неуклюжей борьбы с ключ-картой, пока они в отчаянии извиваются у двери в комнату. Желание Эндрю к Нилу настойчиво, но подконтрольно. Оказавшись за дверьми номера, они не скромничают — никогда им не было это свойственно. Никогда не было времени танцевать вокруг да около. Они раздеваются, сбрасывают покрывала и оба говорят «да». Они целуются. Касаются. Эндрю осторожными пальцами растягивает Нила, обхватывая губами головку его члена.              В том, как Эндрю прикасается к Нилу, нет ничего особенного. Его тело — это всего лишь тело, даже если иногда оно чувствуется самым реальным в мире. Самым живым. Единственной особенностью плотного сжатия задницы Нила вокруг его пальцев является то, как сильно Эндрю хочет почувствовать дрожь в его бедрах, когда растяжка переходит из функциональной в приносящую удовольствие.              Бедра Нила дрожат. Эндрю поднимается вверх и целует его, оставляя привкус предэякулята на языке Нила, и любые притворства, что это не что иное, как реакция мышц, химия и нейроны, рушатся под нежностью рук, проводящих пальцами сквозь пряди его волос.              Занятие сексом — процесс беспорядочный и скорее мирской, чем магический. Пальцы ног иногда стынут. Колено приземляется слишком близко, когда у вас есть только гибкий матрас в качестве опоры. Влажный блеск в фильмах — это просто масло: настоящий пот стекает по шее, задней части колена или животу, поджигая сбитые с толку нервные окончания, которые группируются, ищут причину и слишком часто решают, что это щекотка. Ничто из этого не имеет значения, на самом деле. Эндрю полагает, что ему даже не очень удается убедить себя, что все это механически.              Выпрямившись, поменявшись местами, Эндрю закидывает подушки за спину и падает на них. Он просчитался. Его голова отскакивает от спинки кровати с глухим стуком, который отдается в челюсть. Нил, сидящий верхом на бедрах Эндрю, смеется, но его рука почти мгновенно обхватывает череп Эндрю, нежно поглаживая, чтобы рассеять боль. Эндрю позволяет этой руке усадить себя в более вертикальное положение, дает Нилу засунуть себе за спину еще одну подушку, передает вес своей головы уверенной хватке Нила и позволяет снова опустить себя на что-нибудь более мягкое.              Нет, в доверии нет ничего механического. Чем бы ни была та нежная сущность внутри него, расцветающая под прикосновениями Нила, Эндрю знает, что во плоти этого не найти. Независимо от того, насколько усердно вы были бы готовы искать.              Нил быстрый, всегда был быстрым; опускается на член Эндрю и скачет на нем до тех пор, пока у них обоих не перехватит дыхание: Нилу – от усилий, Эндрю – от его вида. Трахаться им все еще в новинку, но Нил, как всегда отдает свое тело во власть инстинктов. Он упирается руками в бедра Эндрю и двигается, бесстыдно и задыхаясь, снова и снова выскальзывая из-под слабой хватки Эндрю на его бедрах. Головокружение Эндрю слишком быстро приближает его к преждевременному оргазму, он отчаянно обхватывает Нила руками за талию и притягивает ближе, пока они не прижимаются друг к другу так сильно, что им приходится переключиться с пятой передачи на вторую. Он упирается лбом в грудь Нила и тяжело дышит в покрытую шрамами кожу в такт равномерному скольжению тела Нила по его собственному. Им следует наклониться в ту или иную сторону — обратно с Нилом на кровать, обратно с Эндрю на подушки — но они удерживают друг друга, находя баланс. Балласт. Как и всегда.              Внутренняя планировка Мира Диснея в слабом свете следующего утра выглядит таким же лабиринтом, как и его окраины. Эндрю ведет машину, вжимая педали в пол, перестраиваясь в полосу движения по мановению руки Нила, выбирает въезд, на который указывает Нил, едет на надземном поезде смерти будущего и вступает в аккуратный южный город, который только открывает свои двери для остального мира.              Эндрю говорит:              — Мне это будет сниться в кошмарах.              — И мне, — вторит ему Нил. — Давай возьмем карту.              Мусорные баки не выбиваются из общей стилистики всех сооружений. Что-то во всем этом совершенстве вызывает у Эндрю желание разрушить его, но затем маленький ребенок вскрикивает и швыряет чашку-непроливайку на несколько метров от коляски, и Эндрю чувствует себя лучше.              Непроглядную тьму приносят с собой ревущие американские горки. Эндрю не видно высоты, но он знает о ней, какое-то время он пытается сориентироваться, затем сдается, снова закрывает глаза и позволяет потоку воздуха и крикам вокруг обрушиться на него.              А затем очередь гоночной трассы. Эндрю проскальзывает в маленькую машинку, пристегивая ремни безопасности пальцами, гудящими до дрожи от желания двигателя сорваться с места и мчаться стремительно. О самодовольных мужчинах своего возраста он думает не больше, чем о безрассудных шестнадцатилетних подростках, проскальзывая между ними и мимо них, заставляя педаль газа провалиться в пол.              Следом — жуткий остров, до которого нужно добраться на искусственно ветхом пароме. Жажда Нила исследовать так же сильна, как и страсть Эндрю покорять. Нил идет рысью, контролируя скорость ради Эндрю, но не сдерживаясь. Внутри их ожидают темные пещеры, туннели, укромные уголки и щели, потаенные норы, куда мог бы пробраться только ребенок, в которые они запрыгивают и целуются, пока кто-то не проносится мимо, и Эндрю вынужден отпустить задницу Нила, ему приходится отступить, давая Нилу оттолкнуться от стены.              Они залезают в гигантское бревно, ведущее их сквозь сюрреалистический адский пейзаж глуши, под ужасное кантри аниматронных животных, с покушением на убийство. Это скорее нервирующее зрелище, чем поездка, но ни Нил, ни Эндрю не думают уворачиваться, прежде чем им в лицо не прилетает стена воды. Мокрые волосы Нила становятся темно-бордового оттенка, с кончиков челки стекают капли, попадая в глаза. Эндрю бросает на него самый неодобрительный взгляд, который только может изобразить, но чувствует, как что-то вздрагивает внутри, когда Нил просто смеется и сталкивает их плечи вместе. Он решает, что это от голода.              Ланч — это длительная авантюра с урывками спокойствия среди постоянного потока тел на улицах парка. Они забираются в еще один футуристический надземный поезд смерти и едут на нем без остановок по Стране Будущего в разгар безумия полудня, залетая и выплывая из темноты, через другие здания, над усталыми, ожидающими семействами внизу. Нил целый круг дремлет, положив голову на плечо Эндрю.              Эндрю ожидал, что после дня, проведенного среди счастливых семей, или занимающихся самоубеждением в том, что они счастливы, ему придется смыть с себя нечто большее, чем просто пот и усталость. У него ноют ноги, но не сердце, поэтому он включает душ настолько горячий, насколько может, и кивает Нилу, чтобы тот присоединился к нему. Он обхватывает руками лицо Нила и целует его под струями воды, беспокойный и жаждущий, но не знающий, что с этим делать.              — Чего ты хочешь? — тихо спрашивает Нил у его губ.              — Не знаю, — вынужден признать Эндрю. — Просто хочу, чтобы было хорошо.              — Где? — спрашивает Нил.              — Где угодно. Везде. Но не внутри.              Он поддается, когда Нил осторожно разворачивает его, упирается ладонями в стену по обе стороны от душа и опускает голову, когда Нил касается губами его позвоночника. Эндрю не подгибает колени, когда Нил разводит его задницу и проводит языком, но сжимает пальцы ног, позволяя правой руке опасно соскользнуть. В течение часа, двух, а, может, и трех, существуют только холодная плитка под пальцами, неумолимый шум воды, язык Нила, горячий, мягкий и влажный, работающий над Эндрю, пока его член не взывает к вниманию, и стоны, которые он не способен сдержать, эхом наполняют пространство вокруг. Рука Нила змеится между бедрами Эндрю и сжимает в кулак его член, грубо и туго поглаживая кожу, раскрасневшуюся, готовую взорваться, и Эндрю впервые в жизни вскрикивает от интенсивности ощущений, когда кончает, отчаянно подаваясь бедрами к развратному языку Нила и его непоколебимой хватке.              Они засыпают и просыпаются по разные стороны кровати, и Эндрю нуждается в расстоянии так же, как в близости. Он чувствует себя истощенным и беспокойным, идея провести еще один день в Мире Диснея, или перспектива проваляться в постели, в равной степени ужасают. Он отвечает на вопросы Нила невнятно и односложно, и переворачивается, чтобы снова заснуть, когда Нил натягивает спортивные штаны и хватает ключи от машины. Сквозь плотные шторы отеля проникает больше света, когда дверь снова распахивается, впуская Нила и доносящийся аромат кофе и масла.              — Здесь есть зоопарк, — говорит Нил, протягивая Эндрю огромный стакан кофе и сэндвич на завтрак. — Природный парк. Ранчо с жирафами. Океанариум, но там, наверное, будет многолюдно.              — Что за ранчо с жирафами? — спрашивает Эндрю.              Позволить Нилу позаботиться о его ментальном состоянии кажется таким же уязвимым и интимным, как позволить ему вылизать Эндрю так, что вчера у него не осталось никаких мыслей. Он включает музыку погромче, не оставляя места для разговоров, пока они путешествуют из суетливой туристической возни в сонные, покрытые мхом дебри центральной Флориды, где пересаживаются в джип в стиле сафари, и за руль садится Эндрю, потому что вождение — это то, что происходит в уголках вселенной, где ему отдан полный контроль. Он думает, что если бы мог лучше контролировать свой разум, его не пришлось бы водить в блядский зоопарк, как маленького ребенка, но затем Нил нежно гладит рукой в шрамах подбородок жирафа, и на его лице появляется выражение беззастенчивого удивления и Эндрю вспоминает, что какой бы темной тучой он ни был, это не всегда ведет к дождю.              Солнце в зените, и Эндрю покрыт свежим слоем пыли и несколькими слоями слюны экзотических животных, когда он прислоняется спиной к дереву, откуда открывается вид на увядающую осеннюю зелень полей ранчо. Группа из восьми человек на верблюдах неловко ковыляет мимо, смеясь; словно признание в том, что они плохо справляются с этой задачей, поможет им удержаться на вершине. Эндрю чувствует, как плечо Нила прижимается к его собственному, когда он наклоняется ближе и протягивает бутылку воды.              — Я бы прикончил тебя, — говорит Эндрю.              — Я знаю.              — Ты подумал об этом.              — Конечно, я подумал об этом. Ты верхом на верблюде. Что тут может не понравиться?              — Твое неминуемое убийство.              — Пф. Мое убийство всегда неминуемо. По крайней мере, так я смогу увидеть тебя там, прежде чем умру.              Эндрю не в настроении пререкаться с Нилом и вспоминать о том, как люди причинили ему боль, еще могут причинить, где-то затаившись и мечтая об этом. Не сегодня. Он прислоняется головой к дереву и инстинктивно и наощупь подносит бутылку с водой к губам.              — Что хочешь на обед? — спрашивает Нил.              — Мне все равно.              — Тапас подойдет?              — Тебе сколько лет? — спрашивает Эндрю.              — По документам? Биологически? Я не совсем уверен.              — Ты худшее, что когда-либо случалось со мной.              — Знаю, — тихо говорит Нил. Он сильнее прижимается к боку Эндрю.              Послеобеденный сон не входит в негласный график дня, но Нил все равно решает подремать. Сделав три шага до их гостиничного номера, он сбрасывает обувь, вылезает из джинсов, стягивает через голову толстовку и, зевая, укрывается одеялом.              — Джостен, — говорит Эндрю.              — Миньярд.              Сейчас полдень. Слишком рано для ужина. Слишком поздно, чтобы отправиться в другой пункт назначения. Эндрю думает о своем теле, о том, как оно себя чувствует, чего хочет. Кровать звучит хорошо, полежать в спокойствии и тепле. Он не хочет, чтобы его обнимали, не так, не с выдернутой нитью, грозящей полностью распустить его по швам. Но есть и другие вещи, кроме сна, кроме объятий.              Он расшнуровывает ботинки, снимает куртку, оставляет носки, джинсы и футболку. Взяв подушки со второй кровати, он может выстроить себе небольшую гору, позволяющую полусидя смотреть телевизор. Он говорит: «Нил», и протягивает руку, когда Нил смотрит на него. Он не хочет, чтобы его обнимали. Он хочет быть тем, кто обнимает.              Нил придвигается ближе, кладет руку на ребра Эндрю, голову ему на грудь и еще раз зевает, прижимаясь к футболке Эндрю.              Эндрю включает кулинарный канал. Нил может слышать биение его сердца, поэтому он сосредоточится на ровном дыхании, стараясь сохранять пульс. Он имел в виду то, что сказал ранее. Большинство людей сказали бы ему, что Нил — лучшее, что с ним случилось, он вернул свет, привязанность, близость и доверие в его жизнь, стертые когда-то в пыль еще до того, как у него появился шанс узнать что это такое. Нил умен (и так чертовски глуп), храбр (и ебать какой мученик), великолепен и так заботится об Эндрю, что Эндрю даже не пытается это отрицать. Раньше ему было лучше, лучше, не зная, что что-то из этого возможно, бесконечно лучше, когда он этого не чувствовал, не оплакивал бы это, если бы потерял, не был бы раздавлен, если бы это ускользнуло. Ведь обычно так и происходит. Люди ускользают друг от друга.              Постоянное бессознательное напряжение в теле Нила ослабевает, как только он засыпает. Его голова падает на плечо Эндрю, рука, лежащая на плече, становится расслаблена и тяжела. Эндрю притягивает его немного ближе и зарывается лицом в густые, спутанные волосы Нила. Есть некоторые слабости и Эндрю не против, что Нил их видит, но есть и другие, которые он бы не хотел показывать. Это одна из таких; Нил с радостью позволил бы Эндрю сжать себя в объятиях, сжав в ответ. И Эндрю знает, конечно, он знает, что Нил понимает, насколько уязвимы его чувства — Нил закрывает их своим телом и защищает, как Эндрю заcлоняет от ветра свою зажигалку. От чего Эндрю оберегает Нила? Какой ебучей цели он служит ради Нила? Эндрю не смог уберечь его от Рико, от отца, от Ичиро. Эндрю обещал прикрыть его спину, но каждый раз, когда Нил оказывался открыт, его не было рядом.              Включен «Лучший шеф». Эндрю сосредотачивается на управляемом хаосе, а не парне, который нуждался так во многом и отказывался принять от Эндрю больше, чем понимание, прикосновение и пару ключей.              Заведение, где подают тапас, тусклое и эклектичное. В живую музыку вплетены бодрые маракасы. Между столами девушка движется в танце живота. Сегодня вечер пятницы. Люди гуляют и счастливы, на свиданиях или с друзьями, смеются так тихо, словно чувствуют себя утонченными натурами. Официант объявляет акцию «счастливые часы», когда можно получить восемь отдельных блюд менее чем за двадцать долларов. Нил заказывает их все, а затем еще несколько. Картофельные крокеты. Хрустящая брюссельская капуста. Чуррос.              Нил тратит деньги только ради Эндрю. Для Нила это никогда не значило ничего, кроме безопасности и возможности для побега; и в последнем больше нет нужны, а первого у него с достатком.              Они съедают все. По возвращении в номер Эндрю чувствует себя наевшимся, проверяя пределы своего обычно бездонного желудка. Нил смотрит на кровать так, будто вот-вот упадет на нее лицом вниз и не сдвинется с места еще часов двенадцать.              — Не-а, — говорит Эндрю.              Нил смотрит на него расчетливым взглядом. Он может просчитывать в уме сколько, блядь, угодно, но он не ляжет в эту постель в джинсах и наслоении одежды.              — Переоденься, — приказывает Эндрю. — Твои вещи пропахли хумусом.              — Как и твои.              — Да. Но мне не нужно говорить, чтобы я сменил одежду.              Их рутина перед сном почти домашняя. Может, по-настоящему домашняя. Они чистят зубы бок о бок, ставят заряжаться телефоны, надевают удобную, несексуальную одежду и прижимаются к кровати, как пара средних лет, собирающаяся смотреть телевизор в прайм-тайм.              Никто не смог отнять у Эндрю его сексуальность. Желание. Высвобождение. Они пытались – и, возможно, всегда будут преследовать его, — призраки с незавершенными делами, — но им не удалось победить. Это сложно для него — доверять, позволять касаться, но это не невозможно. Они не ограбили его, не отняли это. Но и «нет» у него тоже не отняли. Он мог бы снять с Нила одежду, прижать его руки над головой к матрасу и медленно разобрать на части. Он мог бы перевернуть Нила и снова трахнуть его. Они могли заниматься чем угодно. Но это не обязательно. Эндрю вернул себе секс, но он также обрел это: возможность развалиться на кровати с Нилом в спортивных штанах, притворяясь, что испытывает отвращение к нескончаемым комментариям Нила ко второму фильму о Гарри Поттере, терпеливо отвечая на его вопросы, наблюдая за Нилом больше, чем за самим фильмом. Нил держит руку Эндрю на коленях. Он рассеянно играет с его пальцами. Каждое мягкое прикосновение к ладони Эндрю и подушечкам пальцем посылает каскад ощущений по телу Эндрю. Это снова кожа — снова на нем, удерживающая его вместе, делающая осязаемым. Кровать огромная. Эта комната вся принадлежит им. Никто не будет их искать. Толстовка Нила выцветшая и потертая. Веки Эндрю тяжелеют.              Это того стоило.