Влюблено

      Дыхание спирает от долгого бега.       Зря он, может, физ-ру вечно прогуливал. Хотя, погодите-ка, он же прямо сейчас это и делает.       Легкие невыносимо жжет и практически плавит, а кислород переходит из газообразного состояния в твердое — единственное, что он запомнил из уроков биологии раз в неделю — и в горло просто не лезет. Он, как выброшенная на сушу рыба, глотками пытается впихнуть в себя воздух, словно кусает прозрачную материю, в глазах по краям картинка мылом плывет, и это больно, боже, и это так хорошо.       Не останавливаться, не останавливаться, не останавливаться.       Джаст дает себе ровно минуту и четырнадцать секунд, на последние четыре, впрочем, несправедливо разменявшись — он ведь математик, у него все должно быть четко и округлено ровно до десятых, — а после снова срывается с места и бежит-бежит-бежит. Бежит так, словно опаздывает на поезд, так, словно не успевает на последний авиарейс из страны до закрытия границ, и плевать, что бежит он до метро, и какая разница, что составы ходят раз в девяносто секунд.       Его не часы гонят, не минуты. Его подгоняет собственное сердце.       Сердце, которому так плохо даже в короткой разлуке. Сердце, которое рыдает горькими слезами в одиночестве. Сердце, которое прямо сейчас сгорает в горько-сладком томительном предвкушении, и Джаст не разбирает, отчего так сильно болит грудная клетка — из-за непрерывного бега или просто потому, что это все глупое, влюбленное сердце. Ему плевать, честно, так плевать, пока эта боль столь спасительно-прекрасна. Ему нравится, ему хорошо, и пусть завтра с постели он будет сползать со стонами в жалкой попытке разогнуться.       Это почти преступно — и Джаст самому себе улыбается от этой мысли, пока несется вниз по эскалатору, совершенно некультурно острыми локтями раздвигая толпу и притворно извиняясь на автомате. Какое это их совместное преступление?       Знает, вероятно, только Бог. А еще, возможно, Сантос, уставший их задницы прикрывать, да и тот наверняка уже сбился, Джаст уверен.       И ему это чертовски нравится — ему вообще все в происходящем нравится, если вы не заметили. Нравится даже слушать, как Сантос их отчитывает, как призывает к ответственности, как угрожает Альцесту настучать — и никогда учителям или родителям. Нравится, потому что потом можно, прикрыв ладонью рот, в унисон хихикать под осуждающим взглядом. Нравится слышать из чужих уст: «Ну правда, Джуст, нам бы прекратить это, за голову взяться» — зная, что никто из них за голову браться не собирается, читать по заигрывающему отблеску в как смоль черных глазах, понимать без слов. Веселье растекается у Джаста по нутру, теплит кровь, и он сам из себя будто сплошь смех и иррациональная, совсем ему несвойственная радость. Он смеется даже хрипло — совсем не привык так часто связки напрягать. И это хорошо.       Джаст живет этой маленькой, такой, по сути, безобидной преступностью. Он с умным лицом мерит шагами крохотную комнату Алфедова, такую маленькую по большей части из-за «творческого беспорядка» в ней, пока Алфедов с умным видом листает его сборник по информатике, опасливо рассматривая кривым почерком начирканные решения. Джастовы очки ловят отблеск желтого света настольной лампы, и Алфедов шутит, что Джаст похож на злодея из мультиков, но Джаст не смеется в ответ — хотя очень хочется. Это может разрушить его амплуа.       И тогда Алфедов тоже притворную серьезность на себя напускает, сборник закрывает и складывает домиком ладони, подпирая ими подбородок, готовясь внимательно слушать. А Джаст и говорит — подчеркнуто строго, деловито, что им действительно нужен план, потому что… да Бог знает почему, право дело. Потому что так веселее и Сантос будет меньше ворчать, если они выдумают что-то в достаточной степени убедительное и не свалят оправдательную миссию на него в очередной раз. И Джаст придумывает, вдумчиво и с удовольствием, он говорит, что они не могут как обычно просто вместе сбежать, что им, на всю школу прослывшим «попугаями-неразлучниками» просто так никто не поверит, а значит им нужен план, настолько гениальный, насколько может быть придуманная за десять минут схема прогула занятий. Он справедливо заключает, что Алфедову завтра стоит после второго-третьего урока спуститься в медпункт и притвориться как минимум умирающим, чтобы пожалели и отпустили, советует построить свои большие, красивые глазки и брать невинной наружностью, на что Алфедов давит смешок, а Джаст шикает, призывая воспринимать все происходящее с максимальной серьезностью. Уйти ему нужно по ряду объективных причин: во-первых, завтра самостоятельная по геометрии, во-вторых, им нужно создать видимость, будто они не вместе и все это — сущая случайность, в-третьих, Алфедову нужно успеть заскочить домой, скинуть вещи и переодеться до возвращения родителей, и, наконец, в-четвертых — у Джаста объективно больше шансов после сбежать самому. Он отличник с такой же отличной репутацией, там уж что-нибудь придумает и как-нибудь оправдается, хитрожопостью его природа, слава Богу, наградила сполна. На этом и сходятся, чокаются стаканами с остывшим чаем и снова садятся за профмат — точнее садится Джаст, а Алфедов устраивается рядом и создает видимость бурной деятельности, абсолютно точно не подглядывая в чужие записи.       И вот сейчас Джаст, голову сломя, к нему мчится, и для него каждая зря потраченная минута кажется фатальной. Он тихо злится, что уронил ключи у двери, что неуклюжие пальцы с первого раза не смогли развязать школьный галстук, что, выбегая снова на улицу, он запутался в собственных шнурках. Причин так торопиться — ни одной, у него до встречи еще добрая треть часа, вот только он знает, что Алфедов его уже ждет — потому что так было всегда. И сердце Джаста тоже ждет.       Он залетает в вагон, едва не забыв о правиле «сначала выходят, потом заходят», плюхается на свободное место и все десять минут поездки просто смотрит на свои руки. Дрожат так же, как и все его нутро. Он вслушивается в звук метро, старается по крайней мере, но стук собственного сердца и шум крови в ушах все перебивают. Ну и пусть.       Эти десять минут — состояние транса. Кратковременное беспамятство. Небольшая передышка до следующего потрясения, и Джасту иногда хочется сжать руки на плечах Алфедова и так открыто ему заявить: «Да ты хоть представляешь, что делаешь со мной?! У меня сердце слабое, а с тобой мне светит только инфаркт!»       Сжать руки на его плечах…       Впрочем, до этого остались сущие мгновения.       Механизированный женский голос, объявляющий станцию, рывком возвращает Джаста из транса и его пулей выкидывает прочь из вагона, на перрон. Они специально встречаются всегда на этой станции — на ней почти никогда не бывает большого скопления людей, а у них еще полтора часа до час-пика, и знакомую фигуру Джаст замечает раньше, чем успевает это осознать. Белобрысая макушка маячит на горизонте, и Джаст думает: «опять без шапки, дурак», вот только ноги уже сами несут его к этому дураку, и он не понимает даже, в какой момент кидается ему на шею, почти сбивая с ног, — «почти» только со скидкой на то, что Алфедов давно привык — чувствует только, как чужие руки обнимают в ответ, прижимают к себе крепче, и его в один момент отпускает. Сердце прекращает ныть, и становится хо-ро-шо.       Алфедов, пожалуй, его персональный наркотик, а Джаст человек слабовольный и слезать с него не собирается. Ни в каком из смыслов.       Они отрываются друг от друга только чтобы вновь сцепиться уже взглядами и в унисон рассмеяться, звонко и ярко, и в Джасте что-то цветет, ребра обвивает и живет, так, как Джаст не жил никогда — до этого момента. И весь мир будто создан исключительно для того, чтобы он Алфедова любил.       Разговор, незамысловатый и легкий, растекается меж ними живительным родником, и Джаст раньше понятия не имел, как можно с людьми разговаривать, о чем с ними говорить. Социофобом он не был, но что-то тревожное шевелилось в нем каждый раз, когда появлялась необходимость с другими коммуницировать словами через рот — а вдруг он не сможет подобрать тему? вдруг не придумает что сказать? Поэтому молчать было легче, вот только с Алфедовым и этого не получалось. С ним бесконечно хотелось говорить и быть услышанным, чтобы потом слушать в ответ, и неожиданно оказалось, что в процессе он просто перестал задумываться обо всем том, что терзало его раньше, будто с Алфедовым такое на каком-то статистическом уровне просто не могло произойти. Алфедов в целом был одним сплошным исключением в его педантично распланированной до мельчайших подробностей жизни, и Джаст был в восторге.       И сейчас они снова бегут, потому что, как думается Джасту, этого мира для них слишком мало. Он слишком тесен, слишком населен, а то, что между ним и Алфедовым — слишком интимно, чтобы выставлять на показ отводящим глаза прохожим. Джаст лишь крепче руку Алфедова сжимает и ненавязчиво так тянет к себе, потому что этот безусловный дурак все еще бегает в осенних кроссовках и поскальзывается через шаг.       И они вдвоем — по размеру примерно фотоны в этом мире, лавируют меж домов по давно знакомому маршруту, и вселенная, наверное, их не видит, а, может, просто позволяет шальной молодости в них жить и цвести. Они по пожарной лестнице лезут на крышу меж двумя зданиями, четыре этажа под ногами кажутся сущей глупостью и бескрайней бездной одновременно, потому Джаст всегда пропускает Алфедова перед собой. Ему так спокойнее.       Высота встречает их двоих холодным ветром и маленькими сугробами мокрого снега, не успевшего растаять. Ноябрь смеется над чужим счастьем, но беззлобно и безобидно, теребит ветром волосы и напоминает о сокращении светового дня. Им обоим — едва семнадцать, и все та же тревожная жилка в Джасте тихо шепчет, что это время может быть самым счастливым в его жизни. Впрочем, яркая улыбка Алфедова напротив вынуждает жить сегодняшним днем.       Они делят ширину крыши, высоту неба и простор города на двоих, шестьдесят на сорок в пользу Алфедова, потому что он — в джастовой прокуренной куртке, и сейчас он скажет, что просто перепутал и случайно в гардеробе схватил не ту, но Джаст уверен, что это неправда и даже не думает возмущаться. Алфедов в его одежде — это что-то волшебное. Что-то столь драгоценное, что это хочется спрятать от всего мира и оставить только себе.       Это чувство терзает Джаста уже давно. Желание ревностно оберегать свою любовь, прятать это животворящее чувство, чтобы оно было только у него, контрастирует с желанием вот прямо сейчас встать на край крыши и заорать во все горло, как сильно он влюблен. Сорвать связки, но сделать так, чтобы услышал минимум соседний город, желательно вся страна, а в лучшем случае — целый мир. Счастье любит тишину, это правда, но они с Алфедовым тишине приходятся почти антонимом, по крайней мере до тех пор, пока над городом светит холодное предзимнее солнце.       Алфедов завороженно наблюдает, как Джаст выуживает из кармана смятую пачку каких-то дешевых сигарет, и сегодня не хочет даже ворчать, хотя надо бы, наверное. Он обещает себе сделать это позже, когда Джаст перестанет с сигаретой выглядеть так пленительно, почти порнографически красиво. Чужая резкость движений кажется каким-то заклинанием, приковывающим взгляд намертво, чтобы не отвлечься, не проглядеть короткую заминку, когда Джаст задерживает руки над зажигалкой и мгновение отогревает замерзшие пальцы. Первая затяжка кажется тем, что Алфедов никогда не должен был видеть, но не имел права пропустить.       Джаст курит так, будто он в голливудском фильме, и Алфедов хочет дать себе звонкую тяжелую оплеуху за романтизацию никотиновой зависимости, но проблема в том, что Джаст всегда так себя ведет. Нарочито драматично и киношно, будто сбежал в перерыве со съемочной площадки, покурить на крыше и помучить Алфедова. Джаст кажется ненастоящим и в то же время самым живым из всех, кого Алфедов знал и будет знать. Эти понятия предстают взаимно отрицающими, но в то же время они связаны обратной пропорциональностью. Джаст — это слишком. Слишком для Алфедова, который никогда не видел и не знал ничего подобного. Джаст — это страшный, гениальный мозг; это отличник с двойками за поведение; это идеальный сын, сбегающий с уроков. Джаст — концентрированное счастье и живая утопия для несчастного Алфедова, попавшего то ли в сказку, то ли в кошмар. Ему, в целом, все равно куда до тех пор, пока ведет его Джаст. Джаст из тех, кто пешком пойдет на край мира. Алфедов не поймет, зачем им вдруг на край мира идти, но все равно пойдет, потому что, ну, это же Джаст.       Это Джаст и его прокуренная, затертая куртка, в которой Алфедову тепло, как не было никогда; его длинные пальцы, зажимающие сигарету; его «а давай…», которое Алфедов ненавидит, но которому никогда не сопротивляется.       Из транса его выводит глухой кашель, неожиданно будящий замершие в восхищении принципы. Он корчит самое злое и недовольное выражение, на которое только способно его по-детски светлое, нежное лицо и подходит к Джасту, едва не поскользнувшись, вырывает сигарету из чужих рук.       — Ну Алфе-едов, — тянет Джаст обиженно и снова будто нарочито. — Верни.       — Не верну. Я тебе уже говорил, — бурчит Алфедов и осуждающе глядит на тлеющую сигарету так, будто это она Джаста соблазнила, и сама во всем виновата. — Не хватало мне еще в пассивные курильщики заделаться.       — Ну так зачем сразу в пассивные. Ты попробуй просто, тебе понравится, — и Джаст, на деле, просто провоцирует, упиваясь чужой реакцией, потому что черта с два он Алфедову позволит к сигарете прикоснуться. Если понадобится — пальцы переломает, но убивать себя не даст.       Алфедов же в ответ задыхается собственным возмущением.              — Да ни за что! — восклицает он и с остервенением бросает сигарету на крышу, злостно втаптывая ее ногой.       Джаст этим в моменте пользуется.       Как только Алфедов начинает разворачиваться, преисполняемый желанием высказать Джасту все то, что он о нем думает, Джаст позволяет тормозам и предохранителям в голове слететь окончательно и больше не медлит — одной рукой хватает Алфедова за подбородок, другой вцепляется в затылок, прижимает к себе и целует-целует-целует. Резко, нетерпеливо, как в первый и последний раз. Поцелуй с привкусом никотина отдает горечью, и Алфедов мычит, вот только они оба знают, что он не отстранится. Не сможет отказать, не попробует даже, и так и происходит — он укладывает руки Джасту на плечи, но сдаваться без боя не собирается, и тоже целует в ответ, так же резко и страстно, кусается в процессе, сражается и упивается вкусом чужой пламенной любви.       В общем, Джаст — сущий пиздец, и Алфедов, наверное, тоже.       С каждым последующим поцелуем интенсивность все уменьшается, жесткие, глубокие поцелуи-укусы перерастают в протяжные, чувственные, заветно-нежные. Они отрываются друг от друга через несколько минут, а, может, через целую вечность, и Алфедов только знает, что вкус никотина уже пропал.       — Ты в край охуел, да? — обреченно шепчет он, коротко усмехаясь, и загнанно дышит, в чужие плечи упирается, как в единственную опору, потому что кажется, будто под ногами давно нет поверхности, будто он сейчас правда в воздухе, и ему в свои семнадцать пора прекращать смотреть диснеевские мультики, определенно.       Свой ответ Джаст запечатывает последним целомудренным поцелуем на чужих истерзанных губах и тихим «угу-м», наглым и игривым, прямо в его стиле. Джаст в край охуел уже давно, это правда, истина, и он не устает ее каждый день доказывать всему миру и Алфедову в первую очередь, чтобы и не смел сомневаться и не рисковал забывать. Чтобы продолжал пялиться своими влюбленными глазами, чтобы делился эмоциями, чтобы угрожал убить и жаловался, что Джаст лишь треплет ему многострадальные нервы — Джаст этим живет и дышит. Ты вызываешь у меня тахикардию.       И пока Алфедов отходит то ли от чужой наглости, то ли от марафона поцелуев, Джаст отходит от него, нежно убирая его руки от своих плеч. Ошарашенным Алфедовым пользоваться до смешного легко — он всегда так очаровательно долго приходит в себя от джастовых выходок, делай с ним что хочешь.       И Джаст делает. Подходит к брошенному у лестницы рюкзаку, открывает и что-то достает. Из транса — какого уже за день по счету? — Алфедова выводит, на удивление, тихая музыка и совсем нехорошая ухмылка. На немой вопрос: «это что?» Джаст просто показывает колонку в руке, но это Алфедов понял и так. А вот зачем ему колонка и почему он включил музыку до Алфедова пока не доходило.       На живописное смятение, изображенное на белом лице, Джаст лишь тихо цокает, ставит колонку на крышу и прибавляет громкость, после плавным шагом приближаясь к Алфедову.       — Давай потанцуем? — спрашивает Джаст и протягивает руки, словно зовет в объятья, и Алфедов этим почти обманывается, но всего на секунду и всего-то «почти».       — Что? — тупо спрашивает Алфедов, не шевелясь.       — Давай потанцуем, — Джасту не сложно повторить, да и инициативу проявить, впрочем, тоже, поэтому он к Алфедову подходит еще ближе и сам берет его руки в свои, легонько сжимая. Холодные.       — Зачем? — не унимается Алфедов.              — А должна быть причина? — спрашивает Джаст, и, не дожидаясь ответа, тут же ее на ходу выдумывает. — Если она тебе нужна — получай. Мы оба замерзли, а физическая активность — отличный способ разогнать кровь и согреться. Не медли, сейчас проигрыш закончится.       Ответить Алфедов так и не успевает, потому что проигрыш и правда заканчивается, а Джаст больше не медлит и секунды, тут же утягивая его в какой-то хаотичный, странный танец. И Алфедову, на удивление, нравится. У него все еще голова кружится и легкие жжет от поцелуев, а воздух между ними за считанные мгновения накаляется, так стремительно и сильно, что почти звенит, шипит бенгальским огнем и обжигает горячими поцелуями щеки. В уличной одежде становится невыносимо жарко, как в жерле вулкана. Они бесконтрольно кружатся, и мир расплывается, а Джаст не отпускает его руку ни на секунду, все прижимает ближе, крепче, только бы не упал, и с ним Алфедов не боится ничего. Руки Джаста — самое безопасное место на свете, и он бы, наверное, был вовсе не прочь так же покрутиться хоть на самом краю, потому что это Джаст, и, если Джаст его держит — значит, не отпустит ни за что. Они мешают в процессе вальс и танго, свинг, придумывают какой-то произвольный вид танцев на ходу, и со стороны это, наверное, крайне комично и глупо, но прямо сейчас мир пошел куда подальше, им хорошо — а, значит, все правильно. Пусть мир наблюдает за их счастьем и завидует — или не смотрит вообще.       На втором проигрыше Джаст тянет его на себя, и они все же путаются, неловко валясь на спины. Точнее, Джаст на спину, а Алфедов ровно на него. Следующий проигрыш звучит лирично, контрастирует с активной песней — там что-то про рассвет, Алфедов уже, честно говоря, ничего не разбирает, — и в его пустой голове все это резко пробуждает какой-то несуразный поэтический порыв. Алфедов, не соображая и ничего не видя, тяжело приподнимается, вслепую тянется к Джасту и ориентируется только по его тяжелому дыханию куда-то ему в щеку, потому что перед глазами все еще мыльная пелена и черти разноцветные, на Джаста чем-то похожие, пляшут.       — Мое сердце так в тебя влюблено, Джаст, — лепечет он, задушено и звонко, и тянется поцелуем к любимому лицу. Немного не попадает — поцелуй приходится чуть ниже и левее от губ, мажет скорее по подбородку, Алфедову с этого неожиданно смешно, хриплый смех проходится по телу скорее судорогой, потому что в легких все еще пусто — как и в голове. Джасту отчего-то не смешно совершенно, он приподнимается, руками сжимая плечи Алфедова, хмурится и резким рывком его переворачивает, опрокидывая и подминая под себя.       Алфедов все смеется, блестящими глазами прямо на него смотрит, и Джасту от этого напрочь голову срывает, он грубо хватает Алфедова за белоснежные подрумянившиеся щеки и сжимает, поворачивая его голову к себе, чтобы не вертелся. Выдыхает прямо в губы.       — Я люблю тебя, — шепчет он и тут же целует, смазано и быстро. — Люблю, — поцелуй, — люблю, — еще один поцелуй, — люблю, люблю, люблю.       Череда не прекращается, и Джаст звучит так серьезно, наверное, впервые по-настоящему серьезно за долгое время, что Алфедов даже хихикать перестает, но ему так и так не дают ничего сделать. Поцелуи продолжаются, мигрируют от губ к скулам, затем по вискам, и снова вниз, на щеки. И это случается впервые, Джаст, нетактильный и на ласку обычно такой скупой, сейчас на него буквально накидывается. Алфедов чувствует себя таким любимым, каким не чувствовал себя никогда, и Джаст его в своей любви буквально топит, обволакивая ею, все еще удерживая. Смотрит так остервенело, будто сейчас убьет, такой взгляд можно прировнять к ненависти, но Алфедов знает и понимает, что сейчас Джаст отдает ему самое искреннее и настоящее, что у него есть.       В конечном итоге Джаст, конечно, успокаивается, припечатывая на губах завершающий поцелуй, и улыбается ему — устало, сложно, но абсолютно счастливо. Смешок непроизвольно вырывается из его уст, и Джаст, будто бы полностью выжатый и опустошенный, тяжело скатывается с Алфедова снова на крышу, подкладывает под голову руки и устремляет взгляд в небо.       Они об этом не говорят. Нет никакого смысла.       Прикрыв глаза, Алфедов тоже перебирается к Джасту поближе, кладет голову ему на плечо, прижимается. Джаст одну руку высвобождает, приобнимая ею Алфедова и снова к себе подтягивая, словно не может иначе.       — Смотри, над нами закат тлеет, — тихо шепчет Алфедов, все еще похрипывая, и руку укладывает поперек чужой груди.       Ноябрь беззлобно смеется над чужим счастьем.

***

      — Почему ты позволяешь им это? — Альцест по-хозяйски складывает руки на подоконнике, закуривает, задумчиво смотрит в окно.              Сантос мерно размешивает сахар в чае. В квартире тихо, слышно только как звенит ложка о стенки стакана и жужжит себе тихо старая желтая лампа.       Он отвечает не сразу — Альцест и не торопит. Затягивается, стряхивает пепел, взглядом провожает, как подхватывает его ветер и уносит дальше. Ноябрьский холод колит открытые предплечья, забирается под футболку и норовит проскользнуть в квартиру, напасть на мерзлявого Сантоса, молча возмущенного, что в его доме вновь ведут себя слишком по-хозяйски. Альцест все ждет, когда у Сантоса терпение кончится, когда он на него шикнет, может, прикрикнет, а, может за дверь выставит. Сантос задумчиво и многозначительно молчит.       От ветра он все же корчится, хотя стоит, завернутый в шерстной свитер, руки и нутро греет горячим переслащенным чаем. Молчание все еще висит подвешенным в воздухе вопросом, и Сантос отпивает чай нарочито громко, может, внимание привлекая, а, может, просто назло.       Он подходит к облокотившемуся на подоконник Альцесту и разворачивается, опираясь на подоконник бедрами. Так они и стоят, бок о бок и спиной друг к другу, каждый в мыслях о своем. Сантос снова делает глоток.       — Вмешиваться в их мир кажется мне греховным.       Сантос и сам понимает, как лирично сейчас звучит, как это ему несвойственно, но Альцест в ответ лишь глубже затягивается и медленно выпускает дым, понимая его. Ноябрь человечество ненавидит, царапается и шипит, но во вселенной, где существуют вдвоем Джаст и Алфедов, их беззаветно любит и благословляет весь мир. Врываться, мешать им кажется неправильным, и поэтому они и не препятствуют чужому счастью.       Сигарета мерно дотлевает в руке, теплом щипая заледеневшие пальцы.