Падение

      

* * *

джисон

Сегодня, 18:35

[минхо]

помнишь кофейню недалеко от парка, где мы часто бывали раньше?

а я всё ждал, когда ты сам мне напишешь что, хёнджин уже успел нажаловаться, какой я негодяй?

приходи туда завтра к шести

мы будем за нашим столиком

* * *

Место, о котором говорил Минхо, наполнено светом. Тот льётся в большие витражные окна мягкими волнами, отражается от зеркальных поверхностей, перекликается со светом развешанных вдоль потолка фонарей, и Хёнджин, внимательно рассматривающий приятное глазу убранство небольшого зала с редкими посетителями и улыбчивым бариста за стойкой, может представить их — Минхо и Джисона — сидящими здесь за самым отдалённым столиком, за которым сейчас сидит сам, держащимися за руки и влюблённо, по-особенному глядящими лишь друг на друга. Внутри что-то отзывается чередой болезненных перестуков, стоит этому образу окончательно вырисоваться в голове, и он не может понять, дело ли в штормящем за рёбрами волнении от предстоящего разговора или в том, что весь этот яркий свет кажется ненастоящим, неприветливым и совершенно далёким — не способным согреть его руки и выскрести тысячелетний холод, поселившийся у него в груди. — Хёнджин? Чужой обеспокоенный голос резко дёргает из мыслей, заставляя вскинуть голову. Минхо вернулся с его ранее заказанным облепиховым чаем — белая дымящаяся чашка тут же оказывается на столе перед ним, а сам Минхо вновь усаживается рядом, кладя руку ему на колено, — и во взгляде, которым старший внимательно на него смотрит, всеми оттенками темноты расписано искреннее желание понять, что же на самом деле творится у него в голове. Растягивая губы в сдавленной благодарной улыбке, Хёнджин спешит опустить глаза и тут же обхватывает чашку обеими ладонями, пытаясь согнать непонятное наваждение да запихнуть куда поглубже порыв сбежать отсюда и спрятаться ото всего мира. Хватка на колене делается крепче, и Минхо придвигается ближе, хоть свободного пространства между ними и без того считанные сантиметры, но как бы близко он ни находился, как бы тесно ни прижимался к его плечу своим собственным, сегодня этого недостаточно. — Ты в порядке? — раздаётся обжигающим шёпотом над ухом. Как Хёнджин может быть в порядке в сложившейся ситуации? Сможет ли он теперь вообще быть в порядке? Сможет ли оправится после всего ими пережитого, если даже сейчас, даже когда Минхо сидит рядом, когда скользит рукой по его пояснице в порыве утихомирить бурю у него в груди, Хёнджин продолжает думать о страхе всё потерять. О страхе, из-за которого уже чуть не лишился всего, чем когда-либо дорожил. Коротко кивая в ответ на прозвучавший вопрос, он подносит чашку к лицу и от нервозности делает слишком спешный глоток, обжигая язык и губы. — Чёрт, — шипит сквозь боль, чудом не проливая чай ещё и на толстовку — благо Минхо вовремя успевает забрать у него чашку и отставить ту подальше на стол. — Сильно обжёгся? — взволнованно спрашивает тот и тут же протягивает ему бутылку с минеральной водой, которую Хёнджин, отрицательно качнув головой, принимает с задушенным «спасибо». В груди делается совсем неспокойно. Минхо пристально следит за каждым его движением, пока он дрожащими пальцами откручивает крышку, отпивает немного воды и закрывает бутылку обратно, и Хёнджин видит, ощущает на подсознательном уровне, что тот собирается сказать ему что-то ещё — возможно, попросить быть аккуратнее в следующий раз, возможно, поинтересоваться, какого чёрта его так сильно трясёт, — но Хёнджин говорит первым: — Что, если он не придёт? И взгляд Минхо тут же смягчается, и он накрывает его холодные пальцы своей тёплой ладонью, за которую Хёнджин в ответ цепляется с отчаянностью утопающего. — Он придёт, — успокаивает его старший, светя серьёзностью взгляда. Хёнджину неизвестно, откуда в нём столько уверенности, но он и не горит желанием разбираться, а потому только крепче сжимает чужую руку в своей, выдавая тем самым, как сильно напуган и как сильно нуждается в нём, в его тепле, в ощущении, что он рядом и что в нужный момент заведёт его себе за спину и укроет от всех невзгод. Никто из них не знает, как много проходит времени, пока они неотрывно смотрят друг на друга, теряя внешний мир где-то в расфокусе, но вся хрупкость этого момента в конце концов бьётся о стену суровой реальности, точно зыбкий стеклянный шарик, когда к их столику, демонстративно прокашлявшись, подходит Джисон. Хёнджина будто ушатом ледяной воды окатывает, и он вздрагивает не то от неожиданности, не то от колючего холода в глазах младшего, тут же резко поднимаясь из-за стола. И в этот момент слышит гулкий, обрывистый треск собственного сердца. Джисон выглядит так, словно вот-вот распадётся на части: под его потухшими, будто выцветшими глазами лежат глубокие тени, бледные губы изогнуты в ядовитой улыбке, вобравшей в себя всю горечь людского мира, и весь он кажется каким-то болезненно худым в своём безразмерном свитере, словно коснись его даже пальцем, и он изойдёт трещинами да переломится по позвонкам. Хёнджину физически больно видеть его таким — он чувствует, как груз этой вины начинает с новой силой давить ему на плечи да стягивать тугими тисками поперёк груди, перекрывая кислород. Осталось ли от них прежних хоть что-то? Осталось ли в них ещё хоть что-то живое? Делая судорожный вдох, Хёнджин кратко бормочет: — Ты пришёл, — словно это что-то неочевидное. Джисон смотрит на него нечитаемо несколько долгих секунд, после смотрит на Минхо, так же задерживаясь взглядом, и, оставив его слова без ответа, садится за стол напротив, пряча руки в карманах своего пальто. Хёнджин медленно опускается обратно, слыша лишь череду глухих ту-дум ту-дум ту-дум, норовящих пробить дыру у него в груди. — Мило, — вдруг усмехается Джисон прежде, чем он успевает что-либо сказать, и с запоздалым осознанием Хёнджин понимает, что младший говорит об их с Минхо по-прежнему крепко сцепленных руках. Ту-дум — снова отзывается за рёбрами. Поддаваясь какому-то внутреннему порыву, Хёнджин спешит тут же одёрнуть ладонь, чтоб не ковырять Джисону его и без того незаживающих шрамов, но Минхо не позволяет ему, не ослабляет хватку ни на ничтожный миг, продолжая крепко держать его руку в своей, словно если отпустит, навсегда потеряет его. И Хёнджин, переводя на старшего оторопелый, потерянный взгляд, видит в глазах напротив весь спектр собственных чувств и твёрдое «не отпускай мою руку». В груди словно сразу же всё замирает, и буйные воды его неспокойного моря наконец перестают бушевать. Хёнджин снова с благодарностью сжимает чужие пальцы, ощущая, как много во всём этом значимости, как много во всём этом любви, а после снова поворачивается лицом к Джисону, замечая, как тот подавленно уводит взгляд. — Позвали меня позлорадствовать? — спрашивает он едко, неприязненно ведя плечом, и в его ломком голосе Хёнджин слышит упорно скрываемую боль. Скрывать свою собственную уже не получается. Он пытается найти в себе силы начать разговор, сказать хоть что-нибудь из того, о чём думал всё это время, что прокручивал в голове по дороге сюда, но слова по необъяснимой причине застревают поперёк горла, не позволяя издать ни звука, и Джисон, закатывая глаза, теряет терпение. — Так и будем молчать? — восклицает он, вопросительно дёргая бровью, и Хёнджин, чуть вжав голову в плечи, нервно облизывает губы. — Ты имеешь полное право меня ненавидеть, — произносит он тихо спустя ещё какое-то время, звуча обречённо, едва ли на грани слышимости и чувствуя в этот момент, как Минхо рядом с ним заметно напрягается телом. Но старший не перебивает, не говорит ничего вразрез, помня о своём обещании позволить Хёнджину высказаться, как бы сильно его самого ни ранили его слова, и поглаживая большим пальцем тыльную сторону чужой ладони, младший выражает негласную благодарность, а после делает судорожный вдох и продолжает: — И я не жду твоего прощения, — опуская глаза в нерешительности даже мельком взглянуть на Джисона из страха увидеть подтверждение своим словам. — Но я хочу, чтобы ты знал, что каждое моё действие, каждая моя ложь была продиктована страхом причинить тебе боль, — Джисон неверяще усмехается на этих его словах, и Хёнджин его хорошо понимает. — Прости, что тем самым я ранил тебя сильнее, чем когда-либо мог. Задерживая порывистое дыхание, Хёнджин медленно поднимает голову, вновь глядя на младшего из-под отросшей чёлки, и его сердце трещит по швам при виде абсолютного равнодушия и никуда не исчезнувшей зубодробительной боли на дне чужих тёмных глаз. — Это всё? — выдержав многозначительную паузу, спрашивает Джисон, заставляя Хёнджина замереть и непонимающе заломить брови. — Что? — Это всё? — переспрашивает младший раздражённо. — Всё, что ты хотел мне сказать? У Хёнджина начинают дрожать губы, и ему кажется, что он задыхается. — Это не всё, — вдруг твёрдо произносит Минхо, заставляя Джисона перевести на него затравленный взгляд. Хёнджин судорожно глотает воздух. — Если тебе хочется винить кого-то, вини меня, — в голосе старшего непоколебимая сталь. — Если хочется злиться, обрати свой гнев в мою сторону, — и в каждом его слове звучит неизменное желание принять весь удар на себя. — Если хочется кого-то ненавидеть — я здесь, — он крепче сжимает в своей руке ладонь младшего. — Вина Хёнджина лишь в том, что он с самого начала ставил твои чувства выше своих собственных, потому что дорожил вашей дружбой больше всего остального. Попытайся хотя бы сделать вид, что тебе не плевать. — Не надо говорить мне о дружбе, — Джисон качает головой и снова возвращает взгляд к хёнджиновым глазам. — Я никогда не просил тебя идти ради меня на жертвы, так что не оправдывай теперь свою ложь заботой о моих чувствах, — он замолкает, выдерживая непродолжительную паузу в попытке подобрать слова. — Ты думаешь, я бы не понял, расскажи ты мне обо всём с самого начала? — Ты тоже молчал, — вдруг обрывает Хёнджин срывающимся голосом, чувствуя, как в глазах скапливаются предательские слёзы. Вся эта боль, вся накопившаяся за годы горечь вдруг переполняет его, прорывая внутренние плотины и выливаясь из него одним мощным потоком, способным затопить все прибрежные города, и он не знает, куда от всего этого спрятаться. — Если уже знал обо всём, почему не рассказал мне? — А почему я должен был тебе что-то рассказывать после всего? — во взгляде младшего тоже искрится боль, и Хёнджин видит, как дрожат его заломанные пальцы. — Ты был тем, кто всё это начал. Ты первым решил хранить от меня секреты. — Мне было страшно, — голос Хёнджина срывается в молитвенный шёпот, и он продолжает хвататься за руку молча сидящего рядом Минхо как за единственную возможность спастись, как за единственный якорь, удерживающий его в реальности. — Я знаю, что не должен был врать. Знаю, что поступил подло, скрыв от тебя правду, но я никогда, — он осекается, вбирая в грудь побольше воздуха от переизбытка чувств, — никогда не хотел разрушать нашу дружбу, — и гулко выдыхая. — Я боялся потерять тебя, Хани, — каждое слово отзывается внутри чем-то невыносимо щемящим. — Прости меня за то, что я оступился, — и с этим Хёнджин предпринимает отчаянную попытку накрыть свободной ладонью чужую, но Джисон ему не позволяет, дёргаясь от его прикосновения и тем самым окончательно разбивая ему сердце. — Пожалуйста, — шепчет Хёнджин, ощущая, как слёзы предательски срываются с его слипшихся ресниц. — Прошу, дай мне шанс всё исправить. Джисон смотрит на него в ответ пристальным, немигающим взглядом, и что там творится в его голове в этот самый момент не понять ни по его ничего не выражающему лицу, ни даже по его едва заметно дрожащим губам, которые он судорожно сжимает в тонкую полоску. — Ничего уже нельзя исправить, — ощущается ножевым ударом в солнечное сплетение по рукоять, и Хёнджин, чувствующий, словно его оставили истекать кровью где-то в темноте на обочине, продолжает глотать ртом воздух и хвататься за что-то, чего давно уже нет. — Всё ещё можно исправить, Джисон, — шепчет он сквозь задушенный всхлип, снова порываясь перегнуться через стол и схватить младшего за руку, но тот отодвигается от него к самому краю, и Хёнджин ощущает, как сам он с этого края летит куда-то вниз. — Ты не… — Не могу так с тобой поступить? — заканчивает за него Джисон, и в его словах, в интонации его голоса столько вселенской горечи, что её хватило бы отравить всё население планеты. — Я поступаю с тобой так же, как ты поступил со мной, — он не щадит, когда бьёт по самому уязвимому, когда смотрит так, словно готов вцепиться ему в глотку со всей имеющейся к нему ненавистью, и следующей своей фразой окончательно размазывает по границам реальности. Он говорит: — Ты мёртв для меня, Хёнджин, — глядя ему прямо в глаза так, что сразу становится понятным: это конец. — Вы оба для меня мертвы. Хёнджина резко отшатывает к спинке сидения, и в ушах в этот момент вдруг появляется какой-то противный звон, словно его поразило ударной волной да отбросило куда-то за пределы земной атмосферы в пустоты безвоздушного пространства, и он чувствует, словно не может пошевелиться, словно его парализовало этой болью, оглушив так, что всё вокруг резко оборвалось. И сквозь всю эту агонию ощущается лишь тепло ладони Минхо, который по-прежнему продолжает крепко держать его за руку, да слышится его вкрадчивый голос. — Думаешь, ты лучше кого-то из нас? — спрашивает он, заставляя Хёнджина судорожно прикрыть глаза от невозможности всё это выдержать. И просьба остановиться так и не произносится им вслух, потому что старший вдруг резко поднимается с места, утягивая его, не сопротивляющегося, следом, и возвышается над притихшим Джисоном, едва заметно вжавшем голову в плечи. — Всё, что он делал, так это старался быть для тебя хорошим другом до последнего — даже когда ты перестал этого заслуживать, — Минхо бьёт ответным ударом на поражение, заставляя Джисона поверженно опустить плечи. — И он не несёт ответственности за обещания, которых я не сдержал, — его голос становится тише. — Если ты дорожил им по-настоящему, ты мог попробовать сделать к нему первый шаг и узнать, чёрт возьми, почему он молчал, почему боялся тебе обо всём рассказать, но вместо этого ты решил поступить в тысячу раз хуже, чем мог когда-либо поступить он. Будь ты на его месте, как думаешь, что бы ты чувствовал? — Джисон, не отвечая на вопрос, медленно уводит взгляд в сторону. — И кто из нас после этого не заслуживает прощения? И с этими словами Минхо хватает со стоящей неподалёку вешалки их куртки, с уверенным «идём» подталкивая по-прежнему ничего не чувствующего Хёнджина к выходу, но едва они успевают сделать пару шагов, Джисон вдруг выкрикивает: — Постой, — тем не менее не удосуживаясь ни подняться с места, ни даже повернуться в их сторону. Хёнджин замирает с колотящимся сердцем, глядя в чужую спину, но младший не говорит ему ничего из того, что он от него ожидает. Вместо этого тот просит: — Верни мне браслет, — и тем самым окончательно ставит точку. Когда Хёнджин на негнущихся ногах возвращается к их столику и медленно укладывает на него снятую с запястья серебряную цепочку — маленький цветок камелии звонко бьётся о поверхность — Джисон на него не смотрит. В приятном полумраке чужой квартиры стоит тишина. За окнами давно стемнело. Минхо подходит к Хёнджину со спины в прихожей, молча помогает разуться, стянуть с себя куртку, которая оказывается отброшенной на комод, и младший чувствует, как откуда-то из глубины в нём поднимается неистовое желание завопить во всю мощь на исходе собственных лёгких, чтобы сорвать себе голос или лишиться его насовсем, но он не может даже заплакать, даже беззвучно — ощущение такое, словно он выплакал весь запас слёз, который имел, и уже никогда не сможет заплакать вновь. В нём ничего не осталось: ни сил, ни эмоций, только голодная зияющая пустота, которую непреодолимо сильно хочется заполнить хоть чем-то — чем угодно, лишь бы не оставаться с ней наедине и не чувствовать, как она расщепляет изнутри на атомы. — Обними меня, — шепчет Хёнджин не своим голосом, когда Минхо становится перед ним — такой же разбитый и сломленный — и пытается перехватить ускользающий взгляд его потускневших глаз, мерцающих отблесками в свете заглядывающей в окна луны. Старший не сразу выполняет его просьбу. Сначала он долгие пару секунд всматривается в его лицо со сведёнными к переносице бровями, словно пытаясь понять, Хёнджин ли вообще стоит перед ним, и только потом делает к нему один неуверенный шаг, наконец мягко обнимая его за плечи, прижимая к своей груди, в которой судорожно бьётся сердце. Они стоят так какое-то время: Хёнджин — ссутулившись и спрятав лицо у Минхо где-то в изгибе шеи, а Минхо — уложив подбородок ему на макушку и принявшись бережно поглаживать его круговыми движениями по спине. Но как бы близко они друг к другу ни находились, этого всё ещё недостаточно. — Мне холодно, — произносит младший сбивчиво в чужую горячую кожу, а после поднимает голову и слепо, точно новорождённый котёнок, тычется носом в щёку старшего, забираясь холодными руками ему под футболку. Минхо вздрагивает под вороватыми прикосновениями его пальцев, напрягаясь всем телом и пытаясь отстранить его от себя, но Хёнджина ведёт за ним следом. — Согрей меня, — просит он требовательно, капризно, когда старший перестаёт обнимать его, чтобы перехватить за запястья и отвести от себя его дрожащие руки. — Хёнджин, не сейчас, — припечатывает тот твёрдо, пугая темнотой взгляда, но младший будто и вовсе его не слышит, продолжая цепляться пальцами за ткань его футболки и тянуться к нему, точно цветок, тянущийся к солнцу. — Ты обещал, — произносится точно в бреду, потому что границы реальности путаются в голове, сбивая ему все внутренние ориентиры, и он едва ли способен сейчас отдавать себе отчёт в собственных действиях. Всё, чего ему хочется, так это заткнуть то уродливое, плаксивое чувство, которое сверхмассивной чёрной дырой разрастается у него в груди. — Ты обещал, что позволишь мне сделать тебе приятно, — он задыхается, толкая Минхо к стене, а после сам больно ударяется об неё затылком. Старший крепко удерживает его руки. — Ты подавлен, Хёнджин, — звучит словно издалека, словно Минхо разговаривает с ним, находясь в другой комнате, и все звуки в одночасье теряются где-то на фоне, заглушаясь высокочастотным шумом его бешено колотящегося сердца. — Прошу, посмотри на меня. — Я тебя не привлекаю, — шепчет младший неверяще, не понимая, каким образом ему ещё удаётся оставаться в сознании, если от этой боли уже кости выламывает изнутри. — Хватит, — припечатывает Минхо, не позволяя ему высвободиться из своей хватки, не оставляя ему никаких шансов на сопротивление, но Хёнджин почему-то всё равно пытается бороться с ним, бороться против себя и собственного сердца, даже если уже физически не может выдерживать всю эту боль, даже если они оба уже на грани полнейшего помешательства от того, как эта агония вытеснила из них всё, что было. — Тогда уходи, слышишь? — младший бьёт Минхо кулаками в грудь. — Почему ты ещё здесь, если я противен тебе? — в чужом взгляде в этот момент мелькает что-то похожее на злость, о существовании которой Хёнджин не мог догадываться раньше — сейчас это что-то поистине тёмное, пугающее, готовое изорвать его в клочья на месте, стоит ему оступиться, и он оступается, когда спрашивает: — Неужели теперь ты и со мной остаёшься из жалости, как оставался с Джисоном? — запоздало понимая, как глубоко он ранил Минхо своими словами, как глубоко он ранил ими себя самого. Его будто во второй раз за сегодняшний день окатывает ледяной водой, и он неверяще распахивает глаза, наконец замирая в чужой вмиг ослабевшей хватке и видя, как лицо Минхо перестаёт что-либо выражать. И ему хочется забрать всё обратно, забрать обратно свои слова, вернувшись назад во времени хотя бы на ничтожный миг, которого ему хватило, чтобы в очередной раз всё разрушить, потому что без чужих рук в одночасье делается холодно и одиноко. И из этого ада нет выхода. От этой боли нет никакого спасения. — Я ужасный человек, — произносит Хёнджин одними губами, даже не пытаясь остановить Минхо, когда тот отшатывается на короткий шаг, по-прежнему глядя на него такими глазами, словно больше не узнаёт, и младшему кажется, что это навсегда, что Минхо уйдёт и уже никогда не вернётся, что он окончательно оттолкнул от себя всех, кого когда-либо любил, но… «Я болен тобой, и у меня болят все твои раны» «И сколько бы раз ты ни разбивал мне сердце, оно продолжает биться только для тебя одного» — Ты не ужасный человек, — Минхо не шагает к нему обратно — Минхо тянет его к себе за руку, заставляя шагнуть его самого. — Ты человек, переживший много ужасного, — его тихие слова отзываются за рёбрами гулкими перестуками, и он принимается бережно вытирать ладонями его мокрые щёки: Хёнджин ошибался, думая, что уже выплакал своё, ведь кажется, эта боль действительно никогда не утихнет. Теряя себя и весь мир в сумраке чужих глаз, Хёнджин находит собственное успокоение и делает ещё один неуверенный шаг старшему навстречу уже самостоятельно — Минхо встречает его на полпути и снова жмёт к себе тесно до ломоты в рёбрах, мажа горячими губами по его виску. Иногда человеку требуется потерять всё, чтобы найти себя, понимает Хёнджин обречённо, судорожно прикрывая глаза под размеренный стук своего-чужого сердца и чувствуя, словно бездна внутри начинает перекрываться мостами. — Если впереди только боль, я готов встретить её как старую подругу, — голос Минхо тонет в тишине квартиры, мир за пределами которой попросту перестаёт существовать. Хёнджин обнимает его крепче — Минхо делает то же самое. — И если нам суждено упасть, — шёпотом у самого уха. — Мне больше не будет страшно. «Вы нужны друг другу, как падающему нужен небезразличный» «Как тот, кто вовремя протянет ему руку» «Или тот, кто бросится за ним вслед» Хёнджин поднимает на Минхо взгляд, наконец понимая всё. И улыбается.