так любят покойники

      Ночь незаметно перетекла в пасмурное утро, не располагающее ни к каким планам. Который день трясёт и мутит, чёрная полоса – накатило к концу недели. Просто омерзительно. После каждого пробуждения (а их, таких бессмысленных, было много) шла затяжка и попытка снова врасти в постель. Увы, нет способа проматывать время безболезненно. Очнуться там, у двери, накрашенной, с улыбкой без мучений. Даже телефон не помогает: сил смотреть в экран просто нет, глаза держатся полузакрытыми. Не хотелось отвечать ни левым мужикам, ни друзьям, ни бесцельно листать каналы, ленту, тыкать игры из тупейшей рекламы.       Встать едва удалось после полудня: сползти вниз и продрогнуть, скованной промозглым сквозняком. От враждебного мира защищало только одеяло, скомканное в пододеяльнике на размер больше. Хотелось примёрзнуть к полу, окоченеть, простыть и умереть от пневмонии. К вечеру нужно подготовиться, хотя, чёрт, кого обманывать? На квартиру давно уже ходишь не за компанией, не за досугом и даже не за выпивкой, а чтобы получить обещанные пару грамм. Такой способ провести выходные.        Укутавшись получше, Роза поднялась с колен, зацепившись за подоконник, навалилась всем телом на приоткрытое окно. Двигаться дальше не было сил. Она зажмурилась, помяла лицо, затянулась электронкой. Полдень — только вылезла из постели. Изо рта точно пахнет чем-то тухлым, и жир на голове ощущался противно. Была бы она интересна хоть кому-то в таком состоянии? Не вылизанная картинка для имитации сознательности, а что-то полуживое-полугнилое, вяло шагающее к ванной, одеялом оставляя пыльные разводы на полу коридора.       Дверь на автомате закрылась на щеколду, хотя в квартире пусто: после переезда всё чаще настигает ощущение чужого взгляда, как будто из-за спины, из-за угла, сверху, вне зоны досягаемости, внимательного и осуждающего. Уединиться в комнате два на два, в надежде укрыться от назойливого чувства, в маленьком замкнутом пространстве легче уследить за окружением. Здесь как будто безопасно. Иллюзия? Но глупо не пользоваться единственным доступным щитом, когда в тебя летит стая стрел. Сухая холодная эмаль, мутные борты старой ванны, затяжка, белый дым. Стягивая одеяло с себя, Розария рассматривала колени в ярких пятнах-синяках. Ноги тихонько подрагивали, покрывались мурашками на глазах — в квартире прохладно, везде открыты окна якобы из любви к свежему воздуху и оздоровительной закалке.  Вода окропила пальцы ног, Розария зашипела от холода, выкрутила вентиль с синей отметиной на максимум — от воды повалил пар, перебор. Счета за воду выходили огромными для двух проживающих.        Душ отрезвляет. Чем горячее, тем легче. По футболке расплывались влажные пятна, пока она не была стянута и брошена мокрой тряпкой в стиральную машинку. По бордовым прядкам стекала подкрашенная вода, тихо журча, пропадая в сливе, из ванны в целое море. Можно ли быть уверенным, что существуешь, когда в груди штиль, а в воде не видно отражения? Иногда нужно утонуть в ванне с химозным запахом роз; вода окрасится в цвет трупного удушья, и в ней растворится, как в кислоте, всякая усталость, все переживания, проблемы с работой, тёрки с отцом, тяжёлые сапоги и удары под рёбра. Пока кожа краснеет от ожога в голове будет долгожданная тишина. Освобождение, двухчасовая или бесконечная смерть. Пока не действует сила тяжести, и на ноги не давит вес тела.       Дома нечего было есть. Всегда удивлялась, как умудрилась устроиться и даже работать без увольнения, если проблемы начинались на этапе удовлетворения базовых потребностей — бытовуха сжирала, больше готовки Розария, наверно, ненавидела только себя. Везение, что на улице ещё лето, сил хватает натянуть другую футболку, которая не так сильно пахнет, захватить сигареты и телефон, вывалиться из подъезда с мокрой головой, на ватных ногах.       Дорога туда — две сигареты, обратно — три. Может быть, у плиты стоять не так уж и плохо, как бродить между полок и думать, что нужно взять на будущую неделю. Проблема проста до абсурда: нет никаких соображений что в себя запихнуть, чтобы продолжать нормально функционировать. И уж точно не стоило переться в чёртов магазин в отвратном настроении, на голодный желудок. Сто причин найдётся, чтобы объяснить, почему мир весь кажется гадким сном, но только одна правдива — жить без допинга невозможно.       “Просто есть от рождения инвалиды”, —  крутилось в голове под шкворчание масла на сковородке, кому-то не везет с плохим сердцем, кто-то слеп, а кто-то не приспособлен к жизни на уровне мышления. Не всем же жить нормально? Должен существовать противовес. Если представить мир как пирог, то каждый, кто урвал кусок, уменьшает счастье других. А главное, не получится просто силой отобрать. Кусок проглочен. Да и не подойдет пирог тому, кто всегда жрал песок. Пока есть возможность, нужно брать всё.        Всегда пугала идея размеренной семейной жизни, когда ипотека, муж и четверо по кроваткам зовут маму после работы прочитать сказку. Наотрез отказывалась принимать «нормальность», бежала, спотыкаясь и падая лицом в асфальт, от того, как у всех, от чужого счастья; только своё никак не обреталось, не маячило вдалеке, даже не светилось на картах. Между проложенных троп, окольными путями натыкалась на выжженные поля, зола и копоть, чёрные — таким же цветом Розария подводила глаза.       В груди заводилось ещё на пути к тому самому дому с нужной квартирой. Руки никак не находили места: всё крутились на пальцах ключи, лента пролистывалась бесцельно из соцсети в соцсеть — все пролетало мимо глаз, в голове проматывалась переписка — лишний раз удостовериться, что по приезде всё будет на месте, вечер не будет испорчен. Желанный отдых в конце недели, расплата за все переработки, уколотые пальцы, сальные взгляды и грязные подкаты в клубе. Здесь не должно быть ошибки, всё должно быть по плану.        Нервный вздох, снова переключила трек, увеличила громкость, но не получилось — уже максимум, капельки пропищали предупреждение, но ни шумоподавление, ни тяжёлые басы не глушили. Розария отключила телефон, чехлом вверх он остался лежать на коленях, поблёскивая в лучах солнца. Чем дальше центр, тем хуже пейзаж, когда передвигаешься по земле легче заметить. Из района в район, по шоссе, малоэтажные здания и рынки сменяют развязки, развилки, серо-красные стройки и, в принципе, весь округ такой: чумазый, в бетонной крошке, из окон во двор — старая площадка с поломанными качелями и тэгнутой горкой, на улицу — дорога, царство машин и такая же панелька по другую сторону, в июне скрытая за листьями тополя. В такие районы не ездят, в них живут. Спальный, тихий, после восьми — пустой и дикий. Рядом с жилыми кварталами неживые транспортные узлы, и этот урбанистический паразитизм, выживающий только на желании людей приехать в мегаполис, медленно убивает горожан. Антураж играет свою роль, иначе не объяснить, почему в школах всё чаще проводят тесты на ПАВ, а круглосуточно работает только алкомаркет прям у подъезда.        Летом город не такой серый, скорее сухой и пыльный, людей меньше, особенно днём, все разъезжаются — выходные, каникулы, отпуска, мало кому хочется торчать в бетонных коробках. У других нет возможности свалить, оттуда и заполненные пляжи у карьеров, занятые беседки в каждом парке. Все оживают с теплом солнца, ищут подработки, курсы, не изменяя привычному ходу жизни — только даётся всё легче, когда за окном нет снега. Быстрым шагом Розария плутала через дворы, с бордюра на бордюр, время от времени потягивая электронку. Всё не давали покоя шорты, по ощущениям все, кто проходил мимо, замечали едва выглядывающие шрамы на ляжках. Времени точно хватало, но хотелось прийти пораньше. Резные скамьи, редкие качели, дома здесь старые, ещё с лепниной, кое-где до сих пор деревянные окна. В витрине отразилось выбеленное пудрой лицо, и макияж в этот раз, на удивление, понравился, без всякой критики. Знакомая арка, бессмысленно встречает перед припаркованной легковушкой, перейти дорогу и вот они, три подъезда.       Дверь распахнул парень среднего роста, не посмотрев, пошёл дальше по коридору. Из дальней комнаты выла колонка, без драйва, но не с самой отстойной музыкой. На кухне только-только зачинались громкие споры, бутылки ещё не начаты, брюнетка расставляет рюмки, стаканы. Не снимая «конверсов», Розария зашла.        Пахнет сладковато-затхло. Квартирка ещё в старой отделке, времён застройки, освободилась в поисках нового арендатора. Сумка съехала с плеча, проскользнув по рыжему паркету «ёлочка». На крючках висели кепка и кожанка, дверцы обувного шкафа покачивались и не закрывались. Почти всё в коридоре было пустым. Квартира виделась нежилой. Дочь рантье не могла упустить такой шанс, написала знакомым, собрала компанию — всё под предлог «повеселиться»; а искать за этим скрытый смысл и не нужно — «повеселиться» всегда значит бурлить в пьяной компании. Люди собираются разные, каждый по отдельности точно не пьяное быдло, а вместе — та самая серая масса, которой каждый так боится стать. Это не плохо, и не хорошо, это реальность.       А главное — ни для кого не открытие.        Розария  добровольно шла на кухню, за первым стаканом и дружескими объятиями под громкий тост — что-то про свободу. Люди постепенно собирались, открывались новые бутылки. Уже привычно тратить время на незнакомцев, с которыми вряд ли пересечёшься, а если и пересечёшься, то точно не станешь ближе банальных собутыльников. Новые выходные — новая компания. Розария никогда не цеплялась за людей, не искала связей, появляться на вписках было вынужденной мерой: денег никогда не хватало, скинуться выходило дешевле. Тем более организовывала посиделки старая подружка.       С каждым переездом всё меньше хотелось искать себе общение. На симке три сотни контактов, но, если менять номер, останется меньше десятка. Всё казалось перевалочным пунктом, пусть и перевал тянется уже почти год, а может и второй десяток. Смотря откуда считать. Сменялись попутчики, сожители, не задерживаясь, один за другим, но что-то скреблось в черепушке, не давая заснуть: дыра росла и поглощала всё большие куски жизни, а пинок от отца только подкрепил ощущение отчуждённости. Остаться одной — катастрофически неизбежно. И люди вокруг всё больше походили на затычки. Прорывала старую? Вставить новую.       В компании пьющих отвлечься не получалось, ими вела какая-то сумасшедше заряженная девчонка, резвость которой изрядно бесила. Больше всего из-за лицемерия. Трусливый заяц натянул на себя шкуру прожжённого волка, но, нет, новичков всегда выдавал характерный мандраж. Так хочет показаться хорошенькой, всем наливает, но сама не пьёт, и так общительно виляет хвостиком, даёт лапу на каждую команду, подлизывается… Мерзость.       Никто не пробует «случайно». У нечестных с собой всегда найдётся оправдание, почему они оказались в не лучшей компании, объяснение, откуда на короткой руке знакомые с весом. Но нет, милая, ты не идеальная девочка в плохом окружении, а сама пришла сюда, сама вертишься как ни в себя, лишь бы не упустить этот шанс, получить приглашение и попробовать что-то запретное. Дать по руке, чтобы больше не совала свой нос. Здесь же не будут следить за тем, чтобы новенькая не передознулась.  Не все прожжённые маргиналы, часто сложно пробраться через собственную линию обороны. Препятствий достаточно: «наркотики» произносить странно без привычной цензуры, а на языке слово шипит опасностью, как аскорбинка. Воспитанием общество старается отгородить, отучить, но всё равно завлекает. Хочется силы, вдохновения, хочется найти себя или раствориться в миру, хочется волшебной таблетки, но не это ли волшебство — эйфория почти ни за что? И плевать, на самом деле, сколько лет получится протянуть в бешеном ритме сердцу, если хотя бы пара дней из жизни будут чуть счастливей, чем обычно.       А на самом деле это больно. Мало кто может держать подобного зверя под контролем — какой-то парень бахвалится своим шрамом, уже не приходится, а хочется ему ответить, возразить, в ноздрях щиплет и дышать тяжело — сосудосуживающие капли помогают не сразу, приходится морщиться, щуриться. Благо, никто не помечает за другими, каждый больше увлечён собой и болтовнёй. Ресницы оказались такими крупными, объёмными, когда Розария медленно моргала, с них падала тяжесть прямо землю, минуя слёзные протоки. По телу пробежали мурашки, ноги закололо мелкими иголками, волосы поднялись. Грязь на выбеленном потолке стала заметнее: жёлтые пятна от табачного дыма мигрировали вдоль стен, их края чуть взбалтывались, будто пенясь. Хрипловатый парень пропал из головы, точно был слышен только скрип собственных зубов, держать внимание не получалось, взгляд ходил по всей комнате, изредка цепляясь за что-то дольше, чем на секунду. Язык что-то безобразно и неконтролируемо плёл. Розария не услышала как та дерзкая девчонка спросила её, нить разговора сбилась в большой колтун.       Потянуло пройтись, Розария вышла из-за стола — сил стало настолько много, что остро ощущалась работа каждой мышцы в теле. За звоном кухонной двери её никто не ждал, гогот был дальше, в гостиной, в коридоре лишь желтушные обои и паркет, который напоминал беговую дорожку или травалатор: дощечки стройными галочками медленно тянулись то вперёд, то назад, вторя движению расширенных зрачков. Идти по ним на удивление оказалось просто. За углом в выдвижном ящике должна была лежать упаковка жвачки, любимая мятная, Розария откладывала её неделю назад. Со спины подхватила чья-то рука, подтолкнула в сторону дальней комнаты.       Пока в стекле необычно громко шипело светлое нефильтрованное, Розария почти полностью осушила литровку воды. Под чавканье разговор шёл быстрей, как заведённая замочком она чеканила фразы, точно в тему пришёлся матерный комментарий про неудачных знакомых в поездке, в принципе тяжело перемещаться в поездах, не теряясь в пространстве. Свет с улицы в какой-то момент перестал греть шрамы, Розария повернулась к окну, в ответ на неё посмотрело глубокое синее небо, жвачка оказалась снова резиновой — ментоловая электронка отвлекла от вкуса. Солнце погасло незаметно, время без стеснения покидало запасы собеседников, но и их уже не было за столом, Эола вцепилась ногтями в руку, снова потянула за собой, на балкон, курить сигареты.       Третий бычок полетел вниз, Розария отпила из своей пластиковой бутылки. В узком рыжем пространстве глаза гуляли нехотя, деревянные рамки зажали расфокусированный взгляд на Эоле, было за что зацепиться: чокер, сдержанный смешок, кружевная заколка, глубокий вырез на груди. Внизу вспыхнули уробилиновые фонари, Розария дёрнулась, покрываясь мурашками, подруга выпустила серый дым прямо в лицо, слабый порыв снова распалил сигарету. Тяжело отстоять то, чего нет, тремор окутал целиком, но грациозный зверь не поведёт усом, пройдёт мимо, не пачкая лап.       — Лишняя, да? — белоснежная улыбка, идеальная, тёмно-фиолетовыми губами только сковывала.        — Угу, — Розария ощетинилась на неуместный смешок.       Ненавистная тишина, даже машины пропали с улицы, противно фальшивая нота расстроенного фортепиано, громкая, не глушит, а будит, взывает, писклявый набат, скрипучая труба, марш тревоги и топот бурь. Розария шикнула, но звук утонул в толще напряжения. Что-то явно пошло не так, только в какой момент? Три минуты назад она говорила нормальным тоном. Очередное замечание на пустом месте, точечная месть за прошлый проступок. Можно было бы бесконечно разбираться, если бы голова могла соображать, знает, что не до этого сейчас. Тянет время, бесшумно где-то в бетоне тикает замурованный таймер, пока Эола выжидает чужих унижений. Не доводи до греха.       Что-то ударило в голову, не своё, инородное, и руки сами полезли под блузку, ища лямки бюстгальтера. На задворках мелькали её видео с танцев, Эола в строгом платье строит каблуками квадраты по полу. Столько времени прошло, а стали ли ближе хотя бы на миллиметр? Руки тряслись и путались, пуговицы хотелось оторвать, чтобы расправиться поскорее с чёртовой тряпкой, только не смотреть в звериные глаза. Бессмысленные потуги свести расстояние в ноль, стать одним целым, почувствовать — каково это — быть целым, когда сами по себе даже не факт, что существуют: настолько невесомы мысли, чувства, действия, — нечеловеческие, ненастоящие. Она не останавливала, наоборот, кинула сигарету с балкона, и смотрела сверху вниз, улыбаясь, на, будто жалкие, попытки в прелюдию. Так любят мёртвые, в глазах нет тепла, хотя есть огонь, её старая чертовщинка, давно ставшая дьяволом. Это преследование, погоня без жертв — догонялки, детская игра. Да к чёрту все эти блядские мысли, дежурная возня, плевать, трясущиеся руки нужно хоть как-то согреть, хотя бы физически.       Ещё девочкой она кружилась на камеру, после снимала липсинки под любимые иностранные песни, выкладывала истории, коллекционировала кадры в фотоальбомах. Это разговоры ночные на тех же балконах, сотня видео в галерее под её, блять, одну и ту же музыку, от первых нот которой в наушниках перетряхивает. Розария таскалась за ней, с верой в великую дружбу и понимание, ища поддержку и опору, давая то же взамен, но однажды связь оборвалась, и всё поменялось. Столько времени не было никого ближе неё, самый честный человек по правую руку, а теперь — едва узнаёшь вроде бы своего человека: новый круг общения, странные друзья, речь, другие интересы. Эола всё также улыбалась и уводила разговоры с темы на отвлечённое: опять тиран-отец, новый парень, сорванный вечер, но никогда про холодность и всё большее безразличие. Когда успела ускользнуть? Розария положила ледяную ладонь на её грудь. Едва ли чувствовалось сердцебиение. Может быть, от подруги ничего не осталось, а может она никогда не существовала — годы, потраченные впустую. Больно. Эола усмехнулась, даже оскалилась в ответ этим мыслям, Розария почувствовала, как рука потянула за волосы.        Стукнулись зубы, Эола впилась в губы так, что на трещинках выступила кровь. Неудачная попытка сбежать, всё равно поймали. На языке кислота, в ушах неразборчивый шум улицы, перед глазами плывёт — мажет как акварель. Жадно. До кончиков пальцев пробрала эйфория, сковывая судорогами ноги. Розария взвыла от боли в чужой рот, упала на колени, но Эола лишь сильнее вцепилась ногтями. Что-то глушило панику, вместе с тем дезориентировало и душило. Страсть спалила всё, плетёный ремень соскользнул на пол, помутневшие глаза уткнулись в живот, запах ударил по ноздрям, и картинка окончательно поехала, будто до этого что-то возможно было различить.       Скоро всё закончится, движения сумбурные, но ритмичные, легко теряться в ощущениях. Розария жмурилась, между бровей проявлялись морщинки, когда Эола слишком сильно тянула волосы, слишком резко втыкала в себя. Но как бы не затыкала — очнулась. Уши заложило, всё вокруг растворилось, как и хотелось, но тишина ударила вакуумом. Как разлом, он смерчем пожирает всё, сердце заколотилось в панике, пытаясь разогнать адреналин по телу, чтобы успеть убежать от всепоглощающего чувства бессмысленности, что заглатывая тебя несёт только смерть. Подступала истерика, странно, что всё переменилось так, в секунду, заклинило, как не тобой продиктованное, тело ослушалось и стало тюрьмой, не выходило остановиться и сжаться так, чтобы хоть как-то защитить себя от приближающегося цунами. Секунды тянулись невероятно медленно, в голове звучало только одно — скорее бы это закончилось, и как резало то, что Эоле абсолютно было плевать на захлёбывающиеся вдохи и крупную дрожь.       Никто не остановил, не спросил, что не так, дверь с хлопком закрылась, и Розария взвыла, споткнувшись о порожек. Она, задыхаясь от отвращения, пыталась оттереть пальцы туалетной бумагой, но она скатывалась в нескончаемые мелкие комки, что никак не выходило убрать с руки. Ужасно тошнило, на корне языка чувствовалась утренняя яичница вперемешку с желудочным соком, и вслед за обрывками в унитаз полилась вязкая рвота. Грязь. На лице плёнкой ощущался отошедший тон, лицо под ним было неимоверно красным. Последнее дерьмо на этой планете собралось за хлипкой дверкой туалетной комнаты метр на два. Снова прихватило, Розария сложилась пополам, и стошнило ещё раз, в слюни и желчь упала одна из накладных ресниц. Сколько не оттирай подбородок, язык и руки, всё равно во рту вкус бумаги и тошноты, и здесь, сука, нет воды, раковина только, блять, в ванной. Залить глотку освежителем воздуха, лишь бы не ощущать эту кислоту. Она била ногтями глубже в горло, костяшками стучала по плитке, пытаясь скорее избавиться от накатившей истерики, но боль не протрезвляла, отбирала силы. На языке почувствовав кровь, Розария взгремела ободком, закрыла глаза и упала головой о стену почти без сил. Под дрожащие всхлипы крупные слёзы скатились вместе с тушью и упали мутными каплями на ключицы.       Пройти на кухню удалось с небольшими потерями: на руках точно будут синяки от ударов обо всё, что есть на стенах, — ноги просто не держали, заплетались. Не обращая внимания на присутствующих, Розария сразу шатнулась в сторону стола, в поисках самого крепкого, что на нём есть. Руки сильно тряслись, с ними бутылка, пара капель упала на клеёнку, образовалась спиртная лужица. Горло обожгло до режущей боли, прямо по ещё воспалённому пищеводу, под улюлюканье неразборчивого лица — кто-то радовался «хлопнутой» стопке. Чуть не стошнило, но алкоголь удалось удержать в себе, в отличие от злости на лишние комментарии, Розария послала на хуй парней у окна и хлопнула дверью снова, прогремев стеклом.        Курс сменился вновь, в узких коридорах удобно держаться за стены, рыжее дерево показалось высохшим гноем. В этой квартире точно есть короеды, ни лак, ни распил не спасут. Ноги тонули в толще воды, вновь хлопнувшая дверь из-за сквозняка подкосила, рукой Розария ударилась о раковину и сразу нырнула головой под включённый кран. Мутная серая вода стекала по лицу, подчищая разводы туши и помады. Она стояла так пару минут, пытаясь напиться после тотального обезвоживания. По ржавым трубам течёт хреновая городская вода, и стопка была тупым решением, на самом деле праздник давно закончился, нужно валить, вот только куда, если сделать пару шагов прямо уже тяжело? С руки смахнула что-то ползущее мелкими лапками, испачкав полотенце, согрела лицо.       Сумка под завалом чужих вещей на счастье не была обкрадена: то ли никому на хер не сдался телефон пятилетней модели, то ли все были слишком бухие, чтобы рыться по барахлу, пьяное быдло. Замок заело, Розария ругнулась под нос, закинула ремень на плечо и, давясь солью, дёрнула ключ с новой силой, пытаясь как можно тише смыться. Слабый щелчок — свобода, держаться на месте не получалось, сразу тянуло желудок, побежала по лестнице, ища в телефоне куда можно деться: Барбара будет задавать вопросы, лучше сегодня не ночевать, перекантоваться у кого-то. Сердце, кажется, вот-вот взорвётся. Нужно проверить сообщения: реакция в чате, какая-то хуйня от Фишль, она сегодня не у себя, пальцы плохо попадали по чатам, размазывали слёзы по экрану.         В папке «с неконтактами» висело раздражающее уведомление, Розария стукнула пару раз по экрану, пролистала вчерашнюю переписку, не читая, и что-то новое. Отсыпаешься видимо,  ладно, я хотел предложить встретиться ещё раз                         13:41

тебе повезло ))

00:12                        

сне пиздец плохо

00:12                        

звберешьь

00:12                        

пж

00:13                        

Кэйа сразу появился в сети.

Прекрасное второе знакомство Кидай адрес, подъеду                         00:13