Грибница

Санчезу в последнее время начинало казаться, что он — единственное адекватное существо на этом проклятом острове. Нет, серьёзно. Все вокруг сходили постепенно с ума, и это было очевидно невооружённым взглядом. Но, разумеется, это только казалось. Самое худшее заключалось в том, что Санчез прекрасно понимал один очевидный, кристально чистый факт — хуй там окажется, что он такой крутой и единственный в здравой памяти. Главный герой, блять, как же! Его поступки день ото дня становились всё хаотичнее и безумнее, речи всё больше напоминали бредни сумасшедшего, а галлюцинации от постоянного недосыпа били по мозгам. Вокруг постоянно кто-то был. Шептал ему на ухо какой-то бред. Мелькал на периферии зрения, заставляя судорожно оборачиваться в поисках неизвестного существа, которое рыскало вокруг. Он с жадностью глотал горькое лечебное пойло, морщась. Плевать на вкус. Плевать на то, что варили эту бурду, вообще забив на такие вещи, как «стерильность» и «безопасность». Плевать-плевать-плевать. Лишь бы головная боль утихла. Лишь бы заткнулся многоголосый хор в голове. Лишь бы заснуть. Хотя бы на парочку часиков выпасть из этого пиздеца, в котором они все тонули уже многие месяцы. Или больше? Чёрт возьми. Санчез, тихо рыкнув, смотрит на стену, на которой он привык помечать прошедшие дни угольком, как какой-то вшивый заключенный, и морщится. Поднимает руку, размазывая угольные полоски по стене, превращая их в огромную кляксу. Какая, к чёрту, разница, сколько времени они провели здесь? Лучше в любом случае не станет. Раздаётся тихий рык с потолка. Тьма тянет к нему свои бесконечные руки, издевательски хихикая над парнем. Насмехается над его беспомощностью. Слабостью в такие моменты. Может быть, даже трусостью. Санчез с трудом поднимается на ноги. Голова раскалывается от боли. Сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь привести себя в норму. Тащится на первый этаж храма, садясь на пол рядом с огнём. Тёплым и успокаивающим. Его тихий треск заглушает шум голосов. Заглушает шум мыслей. Заглушает, кажется, всё. Вся жизнь, кажется, состоит только из этого огня — и нет ничего больше в этом грёбанном мире. Санчез заворожённо пялится в пламя, наслаждаясь редкими минутами спокойствия. Потом ему придётся выходить из безопасного убежища к другим. Придётся снова пить горькую херь с ромашковым привкусом, от которой хотелось блевать и промыть рот с мылом. Придётся снова… Жить? Мерзость какая. Санчез тихо смеётся, и магия огня проходит. Умиротворение и чувство покоя исчезает, словно его никогда и не было. Остается лишь горький вкус безнадёги с едким привкусом жалости к самому себе. Рот с мылом хочется помыть лишь сильнее. Из открытых дверей в помещение врывается холодный вечерний ветер. Даже он смеётся над ним, издевательски забираясь под одежду и теребя по-приятельски волосы. Санчез в этом уверен. Тьма радостно подвывает с чердака в такт своему коллеге по ублюдству, ветру. Старые кореша, не иначе, иначе хуле они так слаженно ездят ему по мозгам? Санчез, рыкнув, грубо шлёт нахуй их обоих, поднимаясь на ноги и выходя из храма. Морщится, поправляя сползающие бинты на руках. Подгоняемый улюлюканьем этих выродков, двигается в сторону цветочного поля на подкашивающихся ногах. Собирать, блять, ромашки. Как же хочется спать.

***

Когда он стучит в массивную дверь на маленьком островке поодаль от остальных сумасшедших, его встречает лишь крик «щас-щас!» из-за двери, непонятный шум, да звук разбитого стекла. Санчез еле сдерживается, чтобы не шмякнуть себя ладонью по лбу. Не делает он этого лишь потому, что лишать себя редких часов без головной боли не хочется. А с этим сумасшедшим голову и вовсе придётся сразу разбить об стену — так легче будет. Чего мелочиться-то? — Господи боже, — бормочет он немного устало, слыша, как за дверью что-то гремит, падая на пол. Эта грёбанная база… Пугод называет тот хаос, что он устраивает у себя в доме «творческим беспорядком». Санчез называет это ёмким словом — пиздец. В принципе, оба определения прекрасно подходят. — Нет, ну ты точно издеваешься надо мной. — Прости-прости! — со смешком извиняется Пугод, выползая из своей наглядной демонстрации синдрома Плюшкина, которую он по какому-то недоразумению называет домом. В белом лабораторном халате, испачканным… Чем-то. Ей-богу, он не хочет гадать, что это за красные и зелёные пятна. У Санчеза раздражённо дёргается ухо. И нервно глаз, когда он замечает кислотно-розовый цветочный горшок у него в руках, полный странных маленьких грибов на длинных тонких ножках. — Зачем пришёл? — Это ты меня позвал, — вздохнув, напоминает Санчез. Он уже даже привык к тому, что Пугод с лёгкостью мог забыть о том, о чём шёл разговор минуту назад. Что уж говорить о письме, отправленном вчера. Было нелепо даже надеяться на то, что он что-то помнит об этом. Сам факт, что он помнит о нём — уже достижение. Пугод замирает на секунду, нахмурив брови. Барабанит пальцами свободной руки по бедру, второй всё ещё сжимая горшок с грибами. — Правда? — уточняет он немного недоверчиво, смотря с подозрением, словно бы Санчезу есть смысл врать об этом. Ага, пришёл просто так. Им, таким несравненным, полюбоваться. Ему же психов в окружении не хватает. — Да. Ты написал мне, что хотел мне показать что-то. Срочно просил прийти сегодня, — кивает парень, цокнув языком от неодобрения, и разворачивается на каблуках, намереваясь свалить нахер с этого маленького проклятого острова и вернуться на большой проклятый остров. Потому что, выбирая между монстрами с острова и Пугодом — Санчез задумался бы о том, что монстры не так уж и плохи. Как минимум, те привычны и стабильны, что ли. Неожиданной или необычной хуйни они не вытворят, в отличии от этого вот чуда в шляпе. — Ладно, тогда я пошёл. — Не-не-не, стой, я вспомнил! — Пугод резво хватает его за рукав, дергая назад. Улыбается извиняющее. Протягивает ему свой этот проклятый горшок. — Да. Чёрт возьми, совсем забыл. Я просто, ну, экспериментировал, вот. Псилоцибе полу… Тьфу! Кароче, серная голова. Хочешь попробовать? Съедобные. Вроде бы. И смотрит же так спокойно и дружелюбно, что на мгновение у Санчеза даже мелькает мысль, что можно даже и рискнуть. Хуже уж точно не будет. Впрочем, здравый смысл тут же отвешивает ему хорошую пощёчину, выбивая эту идею из его бедовой головы. И без того проблем достаточно. Не хватало ещё стать подопытным кроликом этого миколога-самоучки. Санчез мотает головой отрицательно. — Не, спасибо. Я дома поел, — улыбается извиняющее, на всякий случай делая один шаг назад, но Пугод лишь смеётся тихо, махнув рукой. — Придётся тогда кого-нибудь другого уговорить, блин, — бормочет он задумчиво, но тут же натягивает свою извечную улыбку на лицо, с привычной скоростью меняя эмоции, словно театральные маски. Кивает в сторону своей башни и улыбается так, что становится очевидно — бежать бесполезно. Догонит и затащит силой. — Пошли. Хочу тебе кое-что показать. Санчез ругается сквозь зубы, но послушно идёт следом. Может кто скажет, какого хера он каждый раз соглашается на сомнительные авантюры этого сумасшедшего? Пожалуйста? Ах, ну да. Точно.

***

Санчез слегка покачивается на стуле туда-сюда, с ленцой наблюдая за тем, как Пугод резво носится по своей лаборатории. Лабораторией это, конечно, можно назвать только условно. Скорее это напоминало какую-то странную теплицу, заставленную всевозможными видами грибов разных цветов и размеров. Некоторые из них, словно разумные существа, уже давным-давно покинули свои горшки, разрастаясь на полках, стенах и даже потолке. Санчез уверен на сто процентов, что находиться здесь больше пяти минут опасно для жизни, он надышался какой-то хурмой ещё тогда, когда Пугод открыл дверь, и оставалось надеяться, что на яды парня пока что не потянуло. Но почему-то он сидит в этом месте уже часа два, слушая бесконечный трындёж парня, изображая интерес на лице. Иногда он даже задаётся вопросом, а с ним ли тот вообще говорит, но на всякий случай не перебивает. Болтающий и довольный жизнью он намного безопаснее, чем… Ну, когда он другой. Санчеза передёргивает от одной мысли об этом. Ну уж нет. Пускай пиздит. Ему не жалко послушать. Хочется пить. В горле противно першит, но рисковать пить из рук Пугода он не рискнёт — жизнь ему ещё дорога. — Что у тебя с руками? — в один момент, не выдержав, всё же интересуется Санчез, когда Пугод в очередной раз стаскивает перчатки с рук, чтобы срезать какой-то фиолетовый гриб. Тот удивлённо вскидывает голову, смотря на него с непониманием, и Санчез поясняет со вздохом, откашлявшись. — Какого хрена они все в царапинах? — А, ты про это, — хмыкает Пугод. Поднимает свои израненные руки перед глазами, словно видит их впервые. Разглядывает множество царапин на коже с интересом, чуть склонив голову. — Я же рассказывал тебе про то, что хотел создать стеклянный город, помнишь? Санчез кивает. Да, он помнит. Идея была бредовой ещё на стадии мозгового штурма, но по какой-то причине Пугоду никто не сообщил о том, что херня какая-то. Хотя вряд ли бы его, зацикленного на своей задумке, остановили бы чьи-то слова в принципе. Ха-ха и ещё раз «ха»! Когда Пугода останавливали такие вещи, как «логика»? Ладно, тупее этой идеи оказался тот факт, что каким-то образом Пугод нашёл других психов, заинтересованных в этой идее. Вот тут Санчез просто умывает руки. Он до сих пор не понял, как на это хоть кто-то согласился. Пугод — ладно, хер с ним, его в детстве больно роняли, Санчез уже смирился с этим. Но другие куда полезли-то? — Ну и? — Я пытался построить из стекла дом, — спокойно объясняет Пугод, покачиваясь взад-вперёд с пятки на носок. Глаза его как-то странно мерцают в полумраке лаборатории, из-за чего становится немного не по себе. — А он ломался. И ломался. И… — Я понял, — кивает поспешно Санчез, перебивая парня, и встаёт со стула. Тот довольно часто зацикливался на какой-то теме, и диалог срочно нужно было перевести в другое русло, но… Что-то не так, но он никак не может понять, что именно. Подходит к нему поближе, протягивая руку и берёт его израненную ладонь в свою. Аккуратно закатывает рукав его халата, чтобы осмотреть степень повреждений. — Давай-ка я… …И замирает, с ужасом глядя на грибницу, опутавшую тонкой белёсой паутиной руку Пугода. Хочет что-то сказать, но слова никак не вылетают изо рта, как им и положено. Вместо них вырывается лишь болезненный, раздирающий глотку, кашель. Пугод что-то бодро тараторит, словно ничего странного не происходит, удерживая его в вертикальном положении и не давая рухнуть на пол. Активно жестикулирует, принимаясь вновь рассказывать про грибы, словно зависшая программа. Словно он не видит, что что-то не так. А Санчез, задыхаясь от кашля, медленно осознаёт, что да. Он всё-таки обречён вляпаться в какой-то кошмар, связанный с этим странным парнем. Он был обречён ещё с самого начала, может даже с их самой первой встречи. Просто блеск. И он больше даже не видит смысла сопротивляться. Не теперь. Не сейчас. Не ему. И это — самое страшное. Бубнёж Пугода успокаивает. Горло, разодранное сухим кашлем, болит не так сильно, боль глушит чужой голос. Господи, лишь бы он не затыкался. Хватается за голову, застонав обречённо. Внезапно в погибающем мозгу, запорошённом спорами грибов, что-то щёлкает. Санчез поднимает глаза, глядя на Пугода. А знал ли он… Пугод в ответ лишь улыбается криво. Тяжёлый выдох. Осознание. Всё он прекрасно знал. Для этого и затащил. Гадёныш.

***

Самое болезненное — это грибы на голове. Санчез безжалостно срывает очередной гриб с виска, выкидывая его в огонь. Пугод радостно объявил ему в их последнюю встречу, что это опята. Санчез не очень радостно объявил в ответ, что ему вообще поебать, как это называется, и он не хочет, чтобы эта дрянь росла из его головы. Тот лишь фыркнул, пожав плечами, мол, привыкай. Сковырнул с плеча мухомор. Интересно, он из-за них такой вштыренный постоянно, или он и до острова таким же был? — Ты̚ мнё нужен̚. ̕ Это с͝ро́ӵно͝. Шум в голове оглушает, заставляя на секунду потерять связь с реальностью. Санчез морщится. Грибница странным живым существом завозилась под его кожей, радуясь голосу материнского растения. Ударила по мозгам, из-за чего Санчезу пришлось напоминать самому себе, что нет. Это не его мысли. Этот человек-мухомор — просто очередной псих с острова, который, подчиняясь воле грибов, заразил его той же дрянью. И нет, он не рад его слышать, видеть или находиться рядом. Это — просто бред мозга, заражённого грибами. И больше ничего. — Я͠ ж͊е пр́о́с͠и͑л͠ тебя н͠е̔ с͠в͠я̚зы̒в͜а̽ть̓с̀я̔ с́о͠ м͝н͝о͑й̀ таким͠ о͝б͘раӟом̓, — шипит Санчез в ответ, но послушно выходит из своего безопасного места навстречу самой главной опасности в его жизни. — Э͝т́о б͝ӧ͠л͑ь̚но͝. — Из͜вӥ͜н͘и͝, — лишь раздаётся голове, прежде чем шум в голове затихает, позволяя вдохнуть полной грудью. Ненадолго. На периферии зрения, пользуясь отсутствием своих новоявленных конкурентов, начинают маячить уже знакомые тени. Просто прекрасно, ага.

***

— Что с тобой? — Пугод с удивлением вскидывает брови, заметив парня на пороге своего дома, и Санчез удивлённо моргает. Набирает воздуха в грудь, чтобы во всеуслышание сообщить, что он думает о памяти Пугода и в каких позах ему лучше её улучшать, но тот его прерывает. — Ты выглядишь… Плохо. — А, ты про это… — бормочет Санчез, сдуваясь, словно воздушный шарик. Трёт устало переносицу, заходя в башню, приветственно махнув рукой грибам в горшках. Усмехается невесело. Дожил, блять. — Проклятье. Забыл приготовить лекарство, вот и мутить начало. Нормально всё, не волнуйся. Чего хотел? — Не-не-не, постой! — Пугод вскидывает ладони, глядя на Санчеза немного взволнованно, практически испуганно. — Ты уверен, что всё в норме? Санчез смеётся тихо. Ах, да, точно. Кое-кто не был подвержен проклятью. Не пытался сбежать с острова, потому как: «нас и здесь неплохо кормят». И кое-кто понятия не имеет, что это такое — выживать неделями без нормального сна, будучи окружённым со всех сторон этими тварями. Хочется пошутить над парнем, но волнение в его глазах выглядит неподдельным, а потому он просто мотает головой, немного смутившись. Странное чувство – когда кто-то волнуется. Когда кому-то не плевать. Почти, блин, приятное. — Всё в норме, правда. — Саш, — раздаётся укоризненное в ответ, и Санчез вздрагивает, словно от пощёчины, уставившись в серьезные глаза Пугода. Дёргает ухом с проросшим на нём грибом немного нервно, отводя взгляд. Это слишком странно. Слишком странно осознавать, что на острове остался хоть кто-то, кто помнит его реальное имя. — Не валяй дурака. Я могу тебе чем-нибудь помочь? Ещё страннее, что помнит его Пугод. Тот самый человек, который не помнит, что ел на завтрак. И самое странное, что Санчез уже сам давным-давно не был уверен, что его когда-то так звали. Надо же… Действительно звали. Парень сглатывает, всё-таки поднимая голову и глядя на Пугода. Становится даже немного стыдно. Его-то имя он забыл ещё очень давно. Если вообще когда-то помнил. — Я… Хм… Немного зациклен на огне, полагаю. Он заглушает шум проклятья, — с некоторой заминкой признаётся Санчез, словно бы раскрывает какую-то страшную тайну. Словно признается в том, что ворует женское бельё. Это ощущается как-то странно, можно сказать лично, но Пугод, слава яйцам, ничего не замечает. Задумавшись, радостно улыбается. — Это можно устроить! — довольно кивает он, бодрой походкой двинувшись в сторону лестницы на крышу. — Я тебе такой костёр щас устрою, у-ух! Санчез лишь тихо смеётся, двинувшись вслед за Пугодом, сунув руки в карманы, пожелав грибам на полках напоследок приятных споров, или чем там они обычно занимаются в свободное время. Не говорить же Пугоду о том, что огонь далеко необязателен. Не говорить же ему о том, что его голос так же прекрасно глушит бесконечный гомон тьмы и прогоняет галлюцинации не хуже дрянной похлёбки. Не нужно. Меньше знает — больше пиздит не по делу.

***

— Опёнок — название нескольких видов шляпочных пластинчатых грибов из разных родов отдела базидиомицеты. Встречаются в разных широтах земного шара. Наиболее известен опёнок настоящий, или опёнок осенний, — бормочет привычно Пугод под ухом, читая вслух какую-то энциклопедию, посвящённую эти его любимым поганками. — Опасный паразит высших растений, вызывает белую гниль древесины. Грибница в виде тёмно-коричневых шнуров проникает через кору дерева и поражает наиболее важный камбиальный слой. Рост дерева замедляется, у хвойных бледнеет хвоя, часть её опадает. Молодое дерево опёнок губит за 1–3 года… Они сидят на крыше башни, разведя в какой-то бочке с сомнительным содержимым огонь. Тот трещит радостно, по-дружески. Тянется плетями пламени к Санчезу, подмигивает ему тлеющими угольками, но сейчас так плевать, знаете? Он вольготно привалился к боку Пугода, сидящего рядом, уставившись в вечернее небо, покачиваясь из стороны в сторону. Фыркает, на секунду прислушавшись к тому, что читает Пугод. Ему плевать на грибы до тех пор, пока они не растут из его тела. Но он упорно держит мину при плохой игре, делая вид, что энциклопедия поганок - самое лучшее чтиво в его жизни. Пугод, будучи дофига проницательным, конечно же не верит. Но не затыкается, продолжая читать если не ему, то голосам в голове. — Значит ли это, что я обречён? — с усмешкой спрашивает Санчез, повернувшись к парню. Поморщившись, срывает с уха опёнок. Теребит его в руках. — Загубит меня эта дрянь через три года, получается? — Неа, подольше проживёшь, — смеётся Пугод весело, нагло отбирая гриб у парня и безжалостно откидывая его в сторону. — Взрослые деревья опята убивают лет за десять. Так что время ещё есть. — А потом хвоя начнёт опадать, угу, — бормочет Санчез, взъерошив волосы, и нахмурившись, поджав губы. — А если серьёзно? — А если серьёзно, то ты слишком плохого о себе мнения, если ты уверен в том, что я не решу тебе помочь в таком случае, — смеётся Пугод. Подсаживается чуть ближе, утыкаясь носом куда-то в плечо парню. Санчез сглатывает, замерев от… От чего, блять? Не от ужаса — это уж точно! — Ты мне нравишься. — Я польщён, полагаю? — немного неуверенно уточняет Санчез, и Пугод важно кивает, мол, разрешаю. Санчез закатывает глаз. Пихает его в бок шутливо. — Всё, пошли в здание. Сил моих нет больше слушать твой трындёж. — Полегчало? — с улыбкой уточняет Пугод, но не отстраняется. Улыбается лишь хитро. Санчез этого не видит, но, сука, чувствует всеми фибрами души. И мицелием. И вот второй источник куда надёжнее. По спине пробегают странные мурашки. Словно бы от какого-то какого-то... Нетерпения? Ожидания? — Тогда да, пошли. Мне действительно стоит убедиться в том, что грибы не причинят тебе никакого вреда. Шутки шутками, но рисковать не стоит. Говорит он самым серьёзным своим голосом на свете. И, сука, ласково целует его куда-то в шею. Так, словно в этом и нет ничего. Так, словно целовать другого парня для него не просто нормально, а даже привычно. Ну, как целует — скорее чмокает. Скорее просто касается губами. Скорее просто… Санчез, лёжа в кровати и пытаясь осмыслить всё то, что произошло за день, хватается за волосы с обречённым стоном. Потому что, сука, осознаёт одну вещь. К Пугоду он припрётся и завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. И… — К чёрту! — шипит Санчез обречённо в потолок, куда-то в сторону замершей там тьмы, которая с тех самых посиделок на крыше так и не высовывалась. Видимо, пыталась осмыслить произошедшее вместе с ним. Выработать новый план, стратегию испуга там, или что-то вроде того. О, не волнуйся, галлюциногенная херобора. Можешь даже не спешить. Санчез сам понятия не имеет, что ему делать со всем этим дальше.