Старшая сестра

      Всего пара унижений - возможно, слишком длительных. В чем-то своем даже показательных, с примесью удивленных оленьих глаз и мрачно расчерченного напускной тревогой лица, становится ценой для сбора крайне ценной и нужной в сложившейся ситуации информации.       Старая гнида фривольно высящаяся рядом - манерная, уже до крайности изжившая себя, но все еще алчно цепляющаяся за свое когда-то вовремя нагретое местечко заскорузлыми узловатыми пальцами, не видевшими и капли честного труда, настойчиво и нервно перебирающим полупрозрачные пузатые бокалы с дорогим коньяком. Глупая прическа, с зачесанной и зализанной седой челкой на бок - отголосок несуществующей интеллигенции, попуски угаснувшего в зародыше интеллекта.        - Зря ты меня с Господом равняешь, - довольный брошенным ласковым лизоблюдством выдает старик. Хитрые маленькие глазки влажно поблескивают из-под высокого, испещренного глубокими бороздами морщин лба утаенным знанием. - Но тут я в курсе…       Карасев сжимается внутри. Но стягивается в глубине далеко не от страха чужого имени. Не от нависшей над его бренным телом очередной смертельной угрозы. И даже не от пышущего гнилостным смрадом дыхания вездесущего Ангела Смерти, трепещущего за спиной. Пете противно от самого себя, от лживой лести, что ядом утекает с губ. Ему не в-первые. Ему это привычно. Но и легче подобное проворачивать с каждым разом, увы, так и не удается.        Старик с нескрываемым удовольствием тянет интригу за вшивый облезлый хвост, обещая устроить столь необходимую встречу и даже снисходит до подачи совета - глупого и никчемного, но преподнесенного с такой умной и знающей интонацией, которая даже заставляет Карасева согласно кивнуть.        Для вежливости, разумеется.       Его просят договориться. И Петя как никто другой знает, что просьба эта в корне верна. Сила не всегда выступает помощницей, способной все разрешить. Иногда, слова носят в себе куда большую силу. Большее влияние, чем резво брызнувшая по стенам кровь. Главное - уметь правильно их вывернуть. Надавить где следует. Подобрать такую формулировку, чтобы она звучала крайне убедительно.        Но волнует Карасева пока что совсем иное. Ему нужна информация - понятная и простая. Только и всего. Такая малость, которая почти ничего не значит в масштабах бесконечной Вселенной, но которая способна решить очень многое в незаметной жизни одного новоявленного братка.        - Надежда Марковна, - выдает старик свой припрятанный в рукаве замшелой кофты козырь и Петя шумно скрипя кожаными одеждами, молниеносно откидывается на стуле, упираясь спиной в изысканную деревянную резьбу. - Мать Михалыча.        И все вдруг становится понятно. Пазл присоединяется к пазлу, вырисовывая покрытую тайной картину. Петя едва удерживает заходящееся в наглой ухмылке лицо. Так просто? Сплошное разочарование. А рядом увещевающий в левое полуслышащее ухо старик, ожидаемо затягивает свои долгие и нудные дифирамбы. И даже раболепно называет старую дрянь, которой уже давно прогулы на ближайшем кладбище ставят «легендарной женщиной».        Легендарной в том, что такую тварь, какой был её ненаглядный сынок это ещё нужно было умудриться выродить. Да за такую заслугу и медаль не грех будет выдать старой обшарпанной зэчке.        А Флору Борисовну так же можно величать животворящей легендой? Целовать мощи и коленопреклонствовать?        Петя давит в зародыше очередной приступ гаденького и едкого смешка, направленного на собственные мысли. Легендарное во Флоре только одно - искусно раздвигать ноги, охотно и услужливо подкладываясь под некудышных недомужчин, не считая отца, марширующих в ее комнату нога в ногу. Уж в этом ей равных нет.       Но как оказалось, к удивлению, Михалычу можно было позавидовать в одном - у него все же было то, чего не было у Пети. Материнская любовь и абсолютное принятие. Стала бы Флора мстить за него - блудного сына, посмевшего пойти не той, ожидаемой ею дорожкой? Едва ли. Скорее бы собственноручно добила неугодного душе и сердцу паршивца-сынка.        В коммуналке привычно грязно и по округе распространяется стойкий аромат смрада и дешевого дегтярного мыла. Петя ловко лаврирует среди по-хозяйски развешенных вещей, выстиранных чьими-то труженными руками в припрятанных у стены железных тазах. Её дверь неожиданно приоткрыта и источаемый из образовавшегося проема свет, отчего-то кажется тусклым и безжизненным. Кажется, старик не врал, что прожженая зэчка знала, что кто-то придет сегодня.        Кажется, Петю ждали здесь куда больше, чем всегда ждали в родном материнском доме.       Он зовет её по-напускному уважительно, обращаясь неизменно «Надежда Марковна», намеренно ломает хриплый голос, придавая ему терпкие, едва уловимые ноты провинности. Которую он за собой не чувствует, разумеется. Предоставь судьба ему шанс ещё раз спустить заветный курок, Петя сделал бы все в точности, как уже произошло в прошлом.        Чужой острый взор пытается вспороть его внутренности. Старая сука оглядывает его, не моргая, точно хитрая ворона, облаченная сплошь в мрак темных одежд и горя, поселившегося на пустом угрюмом лице. Скрип старых, давно не видевших свежей покраски половиц следует за Карасевым тихим перешептыванием, крепкие руки цепляются в свободно стоящий у стола стул. На столешнице - пустота и рюмка так и не осушенной водки.       Петя знает, что ему нужно сказать ей. Петя старательно готовил свою скорбную проникновенную речь, заучивая её словно старательный ученик наизусть. Что способно растопить холодное материнское сердце, если не грустный сказ о нелегкой судьбинушке отринутого сына собственной матерью?        Его не прощают. И Петя не ищет этого «святого» и чистого прощения. Ему попросту все равно. Его волнует только собственная жизнь, поставленная на кон и наполненная едва ли достижимого в сложившейся ситуации спокойствия. Скорбная мать молит лишь об одном: сходить на могилку к убиенному сыну. И выдохнувший от напряжения Петя дает обещание - прямо сейчас оказаться на кладбище, чтобы почтить чужую громкую память. На том и расходятся. Почти полюбовно. Почти как нормальные добрые люди.       Он хлопает дверью автомобиля непозволительно громко, как если бы старался специально оповестить собравшихся вокруг безмолвных призраков о своем приезде. Найти Михалыча слишком легко - черная каменная плита высится над другими, отчетливо выделяясь на фоне других, приниженных могил своим «королевским» размахом. Чтож, по-барински жил, по-собачьи умер, да хоть похоронили ходячее говно как дельного человека. Петя пробегает беглым взглядом из-подо лба по выгравированным на вычурном надгробии строкам:

«Не для тебя 

 придет весна,

   Не для тебя 

 Дон разольется!»

      Лучше и не скажешь. Не для глаз Михалыча теперь бесконечно сменяются времена года. Не для его услады беспрерывно текут сильные могучие волны, обращая время вспять. Отчасти, Карасев не солгал - он ведь посмотрел на него - хмуро наблюдающего с черного камня. Удостоил вниманием, а значит, уговор был исполнен.        На секунду Петя замирает у могилы, на которой все еще высятся яркие нелепые пятна оставленных от братвы и иных венков. Рано или поздно, все оказываются здесь - в одиночестве, не смотря на то, какое великое множество окружало тебя при жизни. Петя знает это. Петя чувствует, что и его однажды постигнет подобная участь.        Скользкая слюна одним махом слетает с напряженных губ, быстро опадая к надгробию, словно упавший с дерева листок. Этот говорящий жест тоже адресован получателю в знак Петиного признания и заслуженного уважения.        Батина могила куда меньше предыдущей. Куда менее пышнее и празднее всех тех последних пристанищ, которые Пете доводилось видеть среди небезызвестной бандитской шайки. На могильном кресте нет даже опознавательной фотографии, ведь отец страстно не любил фотографироваться. Забавно. Всегда считал свое лицо не подходящим для подобных дел. И Карасев младший мог бы устроить все куда более лучше, вот только был ли в том смысл? Какой прок мертвому до того, во что его уложили, что навалили сверху, сколько венков оставили и сколько пролили слез?        Петя не льет по нему лишнюю соленую воду. Окропляет все еще рыхлую, слегка осевшую землю припасенной в кожаной фляге водкой и лишь просит совета у того, кого не поспешил в свое время спасти, и которого так легко умудрился потерять. Но отец все упрямо молчит, разнося по замершей в молчаливом безмолвии округе приглушенный шелест безвольно колышущихся на ветру траурных ленточек.        - Ты не волнуйся, - слабым голосом глухо успокаивает мертвеца Петр. - Я здесь разберусь. Главное, чтобы меня этой землей не засыпало…-тяжелая крепкая рука одним быстрым движением сгребает в кулак притоптанную почву. - Главное, только выбить время и дожить.        Раздается противная трель звонка и Петя не глядя принимает его. Чужой громкий голос ударяет в уши барабанной дробью и на мгновение Карасев отодвигает трубку подальше от уха, борясь с желанием не пристрелить себя здесь же, лишь бы только избежать прослушивание чужих беспочвенных претензий, на которые говорливый собеседник и права-то не имеет.        - Ты обещал мне, браток! - без капли смущения напоминает звучный женский голос и Петя закатывает глаза настолько сильно, что те, кажется, совершают полный оборот белками, прежде чем вновь вернуться на положенное место.        - Да помню я, блять! - ревет он слишком громко, привлекая ненужное внимание редких посетителей ближайших могил, а затем, одним махом сбрасывает звонок. - Мертвого из могилы достанет!        И в окружении торчащих из рыхлой земли крестов его колкие слова кажутся почти неприлично комичными. Если бы!        В подвальном помещении пахнет тухлой водой и болотной тиной. Петя обхаживают территорию, сверкая начищенными до идеального блеска туфлями.       «И где она только отрыла это гаденькое местечко?» - беспрестанно думает он, то и дело пронзая чужую худенькую спину недобрым хмурым взором. Неужто добрый дядя мент показал его своей пташке, приводя сюда для различного рода взрослых утех?        Карасев едва сдерживает себя, чтобы ехидно не похихикать от накативших комом мыслишек - подлых и гадких. А тем временем, восемь здоровых лбов набрасывают на плечи друг друга бычьи сбитые руки, принимая исконно-братскую позу, свойственную подобного рода тематическим фотосессиям. Наблюдая за всем происходящим цирком со стороны, Петя жмурит зудящие от происходящего вычурного кошмара глаза, только и успевая, что выхватывать снующую туда-сюда фигурку рыжеволосой медведицы, деловито скандирующей куда кому встать и какую позу занять.        Хочется стонать в голос от собственного бессилия перед этой маленькой наглой бестией. Стонать и курить. Курить и стонать. И совсем немного - удушить надоедливую Умку, закатав покороче рукава.        Но ведь он пообещал - еще не отошедший от вынужденной пьянки и очередного «целлофанового» приключения. Выдавая устное согласие взамен на то, чтобы Умка поскорее закрыла бесконечно трещащий чепуху и несуразицу рот и мгновенно наконец-таки убралась из его квартиры. В конце концов, Петя просто хотел тишины.        - Угу, - довольно урчит фотограф и по округе тактичной чередой разлетается щелканье  профессионального объектива, крепко сжатого непрофессиональными руками рыжей любительницы бессовестного выноса мозга.        - Теперь давайте так, э-э-э, - бегло меняя локацию выдает рыжая. - Сядьте на «корты» и…       - Куда сядьте? - перебивает её один из присутствующих, хмуря брови.        - На корточки, - стушевавшись, несмело повторяет Умка, слегка удивленно приподнимая тонко выщипанные брови.        - А! - говорит бандит, делая шаг на возвышение, на котором нужно присесть. - А то я чет не понял, какие «корты», - делится он с замершей позади в ожидании толпой бугаев.        - Че пасть раскрыл, а? - подает уставший голос, безучастно разглядывающий облупленные зеленые стены Петя. - Сел и сиди! - добавляет он и шахматные фигурки враз занимают свои отведенные их масти места.        - Ну вот, - согласно, почти по-доброму кивает Петя, вновь возвращаясь взором к противной краске. Поддевает пальцами торчащий плотный уголок и оттягивает его в сторону, кроша прямо на ноги обветшалое украшение местных стен. Над головой мигает едва доживающая последнее издыхание лампочка и на мгновение, в глазах мелькает яркая вспышка света. - Меньше базаришь, больше делаешь, - добавляет Карасев, удостаивая меловую Медведицу взглядом и подмигивает ей. - Время идет быстрее и весь наш цирк заканчивается. Поскорее.        Заслышав последнее слово - твердое и отчаянно намекающее шевелить руками, Умка лишь вежливо поджимает губы, продолжая свою руководительскую деятельность - уже показательно торопливую и даже слегка напуганную.        На улице Пете дышится легче и спокойнее. Голова раскалывается и болит от обилия смешавшихся в ноздрях ароматов подвала и тяжелых мужских парфюмов. Он ловко прыгает на водительское сидение и поворачивает ключ зажигания, приводя в жужжащее движение мотор. Слева раздается настойчивое постукивание. Он резво поворачивает голову в сторону, отвлекаясь от поиска заброшенных куда-то в спешке сигарет и натыкается на мило улыбающееся хитрой кошачьей улыбкой девичье лицо.        Умка машет узкой ладонью вверх-вниз, бессловно прося опустить плотно закрытое стекло. Петя закатывает глаза, но немую просьбу выполняет.       - Ну че ещё? - паром идущим из носа выдает грубо он, но Умке не в первой видеть чужой гнев. Она пуленепробиваемая. И кажется, даже на рыжей голове её имеется тяжелая каска.        - Подвезешь даму? - интересуется она и Петя натужно хохочет в ответ.        - Гонишь? - интересуется он, едва успевая уловить, как заметившая хлынувшую из подвала толпу братков Умка спешно ретируется на заднее сидение его автомобиля.       - Как хорошо, что ты согласен, - кряхтит она, гадким утенком вползая на сидение, а следом, хлопая дверью так сильно, что Петя невольно вжимается головой в плечи. - Очень мило с твоей стороны.       - Холодильник! - громко вскрикивает он и Умка выпячивает на него огромные испуганные глаза.        - Чего?! - лепечет она, крепко вжимаясь в мягкое сидение.       - Купить тебе надо, чтобы тренироваться аккуратно двери закрывать, - недовольно бурчит Петя, выворачивая руль в противоположную от их местонахождения сторону и вжимая педаль газа в пол.        Умку мгновенно сносит на заднем сидении, прибивая к двери, но девчонка упрямо молчит, косым взглядом окидывая постепенно отдаляющуюся толпу рослых мужчин. Уж чего-чего, а оказаться наедине с ними она бы точно не хотела…       Что-то грохочет в стороне, на очередном крутом повороте ударяясь в почти по-мальчишески худосочное бедро и отвлекаясь от созерцания быстро сменяющейся дороги Умка переводит глаза вниз - на отделанную бархатом коробку. Красивую и дорогую на вид.       - А чего это здесь у тебя? - спрашивает она, перекрикивая рев мотора и перехватывает в зеркале заднего вида чужой внимательный взгляд полный предостережения.       - Полезешь внутрь - придушу, - шипит владелец тайного подарка и Умка согласно кивает. Лишних проблем ей не нужно. Лимит попыток доведения до белого каления Карасева на сегодня и без того исчерпан.       Мимо снуют бесконечные прохожие и череда неизменно сменяющих друг друга почти одинаковых улиц. Водитель с завидной уверенностью удерживает руль одной рукой, в то время как вторая - бесстрашно вытянута вдоль на улицу, с лениво зажатой между пальцами сигаретой. Загадочная коробка все так же мозолит любопытные глаза, и Умка преодолевает сильное желание потянуть за шелковый хвостик красиво завязанного банта.        - Ты же мой адрес не спросил, - мягко напоминает очнувшаяся от охватившей задумчивости рыжая.        - Поздно ты опомнилась, голубушка, - только и отвечает Петя, сворачивая в нужный переулок.       Чтож, Умка не удивлена его внезапным познанием. Таким как Карасев обычно известно больше других…       Он останавливается возле её дома и Умка покрепче сжимает сумку, мысленно готовясь влететь резвой пулей в так кстати приоткрытый подъезд. Резкий визг тормозов и следующая за ним остановка от неожиданности вжимает девчонку своей силой в мягкую обивку впереди расположенного сидения.        - Ой! - только и выдает она, исподлобья осуждающе наблюдая за темным Карасевским лицом. Все так же задумчиво и лениво зажатая между мужских пальцев сигарета неизбежно дотлевает, степенно становясь коротким окурком, но водитель, кажется, не обращает на то ни малейшего внимания.        - «Дама» свободна, - издевательски выплевывает хитрый змей и спохватившаяся стройная фигура принимается ерзать на месте, в поисках ручки для открытия тяжелой двери.       Осторожно соскальзывая с нагретого сидения, Умка в последний раз цепляется за подготовленный для кого-то презент, облаянный в темно-бордовый бархатный крой и громко хмыкнув вдруг выдает:       - Ей не пойдет твоя напыщенная дороговизна. Типаж не тот…       Встрепенувшийся Петя смеряет рыжую удивленным взглядом и на брошенный немым жестом вопрос Умка разочарованно качает головой. Тяжелая дверь захлопывается, оставляя Карасева в полном одиночестве и тишине. Он задумчиво втягивает в себя остатки сизого дыма.        - Че, блять, несет? - выдыхая, сам себя спрашивает Петр. 

***

      Она замечает знакомую фигуру ещё тогда, когда она медленно бредет сквозь крошечную аллею, высаженных руками местных жильцов деревьев, подводящую прямиком к их дому. В руках у Юры - прижатый к груди очередной букет, коих у Алисы скопилось уже слишком много. Отчего-то сегодня игнорировать и обижаться на него совсем не хочется и она решается наконец-то спуститься к провинившемуся товарищу, уже не надеявшегося на свой призрачный успех.       Подкравшийся из-за угла вечер опускается на город внезапно, как поспешно выключенный в полупустой комнате свет. Тишина, повисшая между ними отчего-то становится почти физически ощутимой — плотной, вязкой, как сироп из недосказанных слов и тщательно накопленных обид. Они сидят совсем рядом, но каждый будто отдельно, каждый — в своей собственной пустоте.       Алиса всё ещё тяжело дышит, постепенно отходя после беглого спуска по лестницам. В груди кипит, в горле першит от так и не выпущенного в обиде крика. Юра восседает с непроницаемым каменным лицом, не глядя в её сторону, упрямо всматриваясь в тёмные витрины магазинов через дорогу, как будто пытается там найти оправдание своим поступкам. Брошенным в гневе словам.       - Ну и зачем ты пришел? - первой не выдерживает Алиса. Голос её отчего-то подло дрожит, но в нём куда больше можно найти усталости, чем отголоски прошлой злости.       - Потому что захотел, - просто отзывается он, сцепляя чуть дрожащие руки в замок. - И потому что этого хотела ты.        - Откуда тебе знать? Неужто открыл в себе ещё один талант чтения мыслей?        Юра тяжело усмехается.        - Скорее уж проклятие, чем дар.       Вечерняя улица дышит жгучей прохладой, и даже город кажется непривычно затаившимся, степенно опускаясь во мглу, изредка рассеиваемую бледно горящими фонарями.       - Так зачем ты пришел? - глухо гудит Авдеева, и от непривычной холодности девичьего голоса Юра неприятно съеживается глубоко внутри.       - Как странно устроена жизнь, - тихо, будто бы сам себе отвечает Юра. Голос его льется осторожно, словно бы боясь потревожить обступившую их тела вечернюю тишину. - Все стараются, бегут, надеются… А в итоге всё равно упрямо повторяется одно и то же. Разочарование, одиночество, какая-то глухая тоска. Это как в классических произведениях вышедших из под пера русских классиков - никто не найдет обещанного счастья в конце…        - Напротив, - возражает Алиса, не сводя темного взгляда с собственных коленей - разбитых от неудачного падания при очередном резвом беге. - Каждый его находит в конечном счете. Вот только счастье то - выстраданное, полученное благодаря перенесенным мукам и лишениям. Словно Божья награда.       - И оттого оно ощущается ярче обычного? - хмыкает Юра, лицом обращаясь к собеседнице.        - Именно так.        - Мы ведем светские беседы, полные поэтических размышлений как Родя? - растягивая губы в доброй улыбке хохочет средний сын Флоры Борисовны. - Как так случилось, что мы дошли до подобной…- на мгновение парень задумывается, прикусывая губу и погружаясь в тщательный анализ подбора правильного, но отчего-то так внезапно позабывшегося слова.        - Крайности? - задумчиво добавляет Алиса, и Юра согласно кивает. - Но мы ведь всегда бросались в неё. Вместе.       В приглушенном свете желто-оранжевых уличных фонарей Алиса кажется сошедшей с картины. Расчерченной легкими умелым мазками творца по девственно-чистому холсту. Всегда бледная кожа отливает персиковой нежностью и тонкие, едва заметные глазу волосинки, покрывающие тело придают лицу трепетную бархатистость и особую, почти волшебную красоту. Она не глядит на него намеренно. Худенькие плечи заметно напряжены и сжаты. Авдеева то и дело поджимает и без того чуть тонковатые, но все еще чувственные губы, отчего на них расцветает кровавый пурпур налившейся крови.        Почему раньше он не позволял себе замечать в ней эту спрятанную в простоте и по- осеннему ощущающемся девичьем унынии красоту? Отчего он ни разу не дал руке дрогнуть, коснувшись чужого, зашедшегося в удивлении лица с сердобольными глазами, полнящихся ярким аквамарином, хранящими в себе настоящее, подлинное море - страстное и бушующее, разбивающее величественные волны о скалы теплых радужек глаз? Почему запретил сам себе изображать ее невысокий силуэт на собственных картинах, сотканный из лунного жемчуга и вуалью упавшего на светлые локоны серебра?       Должно быть, чтобы не опорочить собственными руками. Своей иными ночами наполненной похотью и грязью кистью, из-под которой выходили образы куда более откровеннее, пошлее, чем никчемные, абсолютно никому не интересные афиши к бесконечным фильмам и другого рода представлениям на потеху жаждущей публике.        - Я скучал по тебе, Алис, - тихо шепчет Юра, словно вверяя в чужие ладони свою сокровенную тайну и сидящая совсем близко фантазия вздрагивает от мягкости знакомого мелодичного голоса.        Алиса глядит ему в глаза - глубокие и искренние. В глаза, которые стремились видеть не её образ, но затаенный у самого сердца милый облик светловолосого ангела, давным-давно оступившегося и больно рухнувшего со своих высоких небес. Губы Авдеевой немного приоткрываются, собираясь выплюнуть гнусное и циничное замечание о великолепной Лебедевой, но олений взор, направленный на неё так явно и беззлобно, отчего-то скоропостижно остужает вспыхнувший на мгновение огонек пыла и злости. Алиса больно прикусывает собственный язык и морщится, а заметивший страшную гримасу Юра, с положенным участием пододвигается к девушке ближе, осторожно сжимая теплыми, слегка влажными ладонями чужие - всегда прохладные и сухие.        - Я не лгу тебе, - так же вкрадчиво взывает он к её мгновенно зачерствевшему сердцу. - Для меня нет друга дороже тебя.        Физически больно резанувшее слух наименование заставляет Алису мгновенно и хладнокровно взмыть в воздух, поднимая собственное тяжелое тело, безжалостно отнимая у пришедшего товарища тепло собственных рук. Она не готова смириться с этим горделивым званием, которым он так ласково разбрасывается. Пока не готова.       - Думаю, уже слишком поздно, - показательно холодно чеканит она. - И твоему лучшему «другу» пора домой. Всего доброго!        Взметнувшиеся в воздухе светло-русые тяжелые волосы разносят по округе слабый отвар пышных трав, лаванды и чего-то куда более изысканного, чему он так за все годы и не смог дать точного названия.       Однако, Юра знает наверняка - именно такой аромат источают из себя чертоги Рая.       Если он есть, разумеется.        У самого входа в подъезд высится грузная тучная фигура мужчины.       - Эт не ты Авдеева? - раздается откуда-то сверху.        Испуганная Алиса делает шаг назад, отрывая прилипший к чужой кожаной куртке взор и скользит глазами выше до тех пор, пока не натыкается на хмурое лицо с явным отпечатком недобрых криминальных дел. Бегло приходится оглянуться, но вокруг по иронии судьбы пустота. Только погибающий уличный фонарь загадочно мерцает единственным глазом, склоняясь своей длинной ногой над подъездным козырьком.        - Смотря какую Вы ищите…       - Самую мелкую, - выдает громила, нависая над хрупкой девичьей тушкой огромной непреодолимой стеной из отборного невежества и лютой злости. - И как будто бы ты под ориентировочку подходишь.       - Что Вам нужно?        - Тебе здесь подгон, - просто кивает головой громила, указывая на собственные руки, в которых непроглядно-черный пакет.        - Какой такой «подгон»?        - А я лишних вопросов не задаю, знаешь ли. Мне сказали - я сделал. И тебе советую эту житуху коротать так же. Тогда и проблем меньше будет, усекла? - подмигнул он ей и грубо щелкнув по носу, заставил мгновенно отшатнуться от себя дальше прежнего. 

***

      В ресторане с вычурным зарубежным названием «Гранд» всегда царит атмосфера выставленной напоказ роскоши и праздного великолепия. Словно сошедшие с глянцевых обложек дамочки снуют мимо Карасева, плавно перекатывая крутыми бедрами. Всевозможные платья и прочие убранства сливаются перед мутным взором в одну общую какофонию красок и звуков, отяжеляя голову сильнее прежнего. В воздухе пахнет тщательно пересчитываемыми за надежно закрытыми дверьми деньгами и приглушенные ароматы разномастных блюд  доносятся с кухни, дразня голодные желудки. Петя окидывает взором наручные часы. Время медленно, но верно движется к двенадцати часам. Неторопливая поступь чужих каблуков за спиной, громкой дробью вбивается в виски последним гвоздем. Хочется согнуться и ухватиться за наполненную свинца и полуночной печали голову. Оказаться далеко от здешней разрухи открыто гниющих душ.        Первое, что позволяют увидеть Петру - черная мини-юбка, с хаотичной россыпью крупных пайеток, переливающихся при мягком желто-оранжевом свете точно фальшивая бриллиантовая россыпь. Миленькое, определено красивое личико возникает перед его глазами слишком молниеносно. Темные длинные ресницы густо намалеванной девицы искрятся точно пузырьки уже заранее приготовленного для неё шампанского.        - Как ты догадался? - лукаво мурлычет опоздавшая соблазнительница, изящным движением отбрасывая светло-русые волосы назад.         - Интуиция, - запоздало отвечает Карасев, лишь спустя несколько долгих мгновений понимая, что речь идет о тщательно протертом бокале на длинной элегантной ножке.        Его не удивляет ее игривый вопрос, обильно приправленный пикантной шутливостью и почти девичьим кокетством. В конце концов, все они одинаковые. Почти все.        Собеседница озорно улыбается, обнажая строгий ряд идеально ровных и белых зубов, молчаливо соглашаясь с предложенной глуповатой отмазкой. Ей ведь и неважно совсем, откуда у Пети такие познания. Для таких хищниц, какой является она - это всего лишь очередная формальность. Куда больше её интересует результат, направленных на него действий.        Он щурит глаза, пытаясь вычленить из подводящей в последнее время памяти имя, обозначенное на бейджике её рабочей униформы - тщательно выглаженной, где нужно ушитой в точности по меркам идеальной фигуры, с соблазнительными изгибами и выгодно выделяющимися формами. Получается плохо. Катя? Наташа? Может быть, Света? Все они проходят мимо него, словно бы сквозь. Ни одну из бесчисленного множества очередного загула он не запомнил. Намеренно. Лишь бы не вспоминать все то, что творил с каждой из них.        И эта давно запланированная встреча так же не станет исключением.        Раздается музыкальная трель звонка, прерывая только-только собравшуюся открыть рот для изречения своей определенной мудрости, как Петя не церемонясь принял звонок.        - Внимательно, - проговаривает он, вознося напряженную ладонь вверх, требуя замолчать собеседницу.        - Все передал, как ты просил, - рапортует Казак. Петя фыркает, растягивая губы в полуулыбке.        - Понял, - и сбрасывает звонок.       Пунцовая с ног до головы девушка-консультантка глупо хлопает глазами и Петя устало откидывается на спинку стула, обитую темно-синим велюром, склоняя голову на бок, точно задумчивая сова. - К тебе или ко мне? - просто интересуется он, не встречая в глазах напротив ни капли сомнений.        Они оба прекрасно знают, к чему была эта встреча. 

***

      Тяжесть и приятная на ощупь бархатистость приятно холодит вспотевшие разгоряченные ладони. Грубо вручивший передачу громила развернувшись на каблуках преспокойно шествует к оставленной на углу машине, оглянувшись на девчонку лишь раз, у самого края дома.        Алиса неспешно, почти боясь ковыляет на ближайшую скамейку, залитую оранжевым светом фонаря и внимательно осматривает нежданный подарок. Однако, так и не заметив для себя ничего подозрительного, все же пару раз воровато оглядывается по сторонам, прежде чем неуверенно потянуть за ровный срез тонкой ленточки, распуская кем-то неизвестным умело собранный бантик.  Из-под крышки пахнет дорогими духами, обдавая лицо пряным восточным ароматом, которыми щедро была опрыскана мягко шелестящая бумажная обертка. Осторожно поддевая её пальцами и стараясь не порвать, Алиса отодвигает край крафтовой бумаги, удивленно охнув и уцепившись заискивающим взором за красивые лакированные носики плотно прижатых друг к другу туфель.        - Вот это да, - возбужденный выдох слетает с губ и девушка застывает на месте, не решаясь прикоснуться к дорогой завидной роскоши. - Какая красота!        Куда-то к ногам вылетает тонкий клочок бумажки - с неровными краями, торопливо выдернутыми из какой-то старой тетради, расчерченной в мелкую клеточку. Согнувшись в спине, девушка ловко ухватывается за неровный край, возвращая себе фривольно улетевшую бумажку. На лицевой стороне оставленной записки проглядывается наскоро кем-то изображенный рисунок - неровные линии расходятся и переплетаются вновь, обретая границы друг друга, изображающие дом, кривые  прямоугольные края, отдаленно напоминающие четко выделенный из множества других балкон, и нечто несуразное, похожее на человечка, который круглой головой вниз летит куда-то вниз, сорвавшись со строения.        Тяжело выдохнув, Алиса сжимает кулак. Злостно и ненавистно, уничтожая неудачную карикатуру немыслимого дурака. Мгновенно становится ясен отправитель, щеголяющий деньгами налево и направо.        - Карасев… - тянет она устало и все былое восхищение рядом стоящей вещицей бесследно улетучивается  в темноту подкравшейся ночи. - Конечно, кто же ещё?        Алиса бегло взбирается наверх, минуя пустующие лестничные пролеты один за другим. В квартире пахнет жареной картошкой и мама тепло улыбается ей, мимолетно выглядывая с кухни.        - Успела вовремя, - хвалит она в своей суровой учительской манере, бросая беглый взгляд на настенные часы и Алиса молча продвигается вглубь квартиры, вваливаясь в их общую с сестрой комнату.       Саша не удостаивает её и крупицы внимания, усиленно претворяясь частью стены. Занимается она своей глупой игрой ровно до тех пор, пока чувствительный нос не улавливает красиво раскрывшийся аромат, исходящий со стороны новоявленной сестрицы. Приподнимаясь на локте, старшая сестра впивается любопытными темными глазами в крепко сжатую коробку и хитро усмехнувшись выдает:       - Неужто бедный художник раскошелился на что-то посерьезнее украденых с кладбища полузавядших цветов?        - Не совсем, - игнорируя плещущий ядом голос уклончиво отвечает Алиса. - Это тебе передали.       Саша мгновенно подрывается на месте, резвым бегемотом спрыгивая с нагретого места и несясь в сторону приготовленного презента. Ухоженные цепкие пальцы вгрызаются в красивый материал заветной коробки, с силой выдергивая её из чужих рук. Ведьминские глаза её горят азартом и только-только зарождающимся удовольствием.        - От кого?! - громко восклицает она, с разбегу плюхаясь на аккуратно убранную кровать младшей сестры. - Где ты это взяла?        Алиса молчит, отрешенно наблюдая за тем, как с раболепным восторгом Саша крутит подарок, проводя узкими ладонями по дорогому убранству. За спиной раздается скрип полуоткрытой дверь и тихий шелест маминых шагов наводит на Алису ещё большую грусть. Теплая ладонь ложится на девичьи плечи, горячие губы бегло проходятся по виску. Конечно, Наталья Ивановна подслушивала их вялый диалог.        - Так где?! - не унимается Саша, безжалостно разрывая красивую упаковку.       - Нашла у двери, - врет Алиса и радостная сестра не обращает внимания на сочащуюся из чужих глаз неприглядную ложь. Ей, увы, не до того.        Саша одним отточеным махом вынимает красивую обувь, подставляя её под приглушенный свет ночника. Голос её принимает по-особенному визгливую форму, принимающуюся беспрестанно нахваливать красивые, ещё совсем новенькие туфли.        - Ма, ну ты видела? - спрашивает старшая дочь семьи Авдеевых, тряся подарком. - Ну чумовые же, скажи?        Мать разочарованно качает головой, и забросив на покатое плечо в махровом халате выдает грозное:       - Тьфу ты, опять твой бандит! - и уходит, даже не оценив презент.        Алиса с грустью осматривает, как красиво садятся на длинные красивые ноги туфельки. Как игриво искрятся они лаковым светом, переливаясь в полутьме заставленной комнаты. Саша проходится пару раз из стороны в сторону, изображая из себя красивую фотомодель на показе, изредка морщась от неуютной колющей точно кровожадные иголки боли.       - Как будто слегка поджимают, - делится старшая из сестер с младшей так, словно и не было между ними никаких ссор длинной в целые года. - Но ничего, разносятся ещё, верно, Алиска-сосиска?        Младшая сестра заметно морщится только заслышав знакомое прозвище, которым её немилосердно наградил бандитский главарь и не в силах наблюдать чужую глупую радость, вяло снует на кухню, чтобы помочь матери разложить по тарелкам уже приготовленный заботливой рукой ужин.        - Много ты понимаешь! - догоняет её в спину звонкий голос Саши и стук каблучков вторит ее словам ритмичной песней. - Это так Петюнечка решил со мной помириться, а ты просто мне завидуешь!

***

      Сонный вечер следующего, вяло текущего дня застает Авдееву врасплох. Подрываясь на кровати после звона будильника, она вдруг вспоминает, что времени до занятия с репетитором по подготовке к вступительным экзаменам почти катастрофически не остается.       - Ты поела? - будничным тоном интересуется мать, заставая семенящую по квартире в поисках свежевыстиранной блузки дочку.        - Я опаздываю, - лепечет Алиса, оставляя на впалой материнской щеке смазанный поцелуй. - Прости, мамуль. Мария Захаровна будет сильно ругаться, ты её знаешь.       Наталья Ивановна понимающе качает головой, удаляясь на кухню. На придворном коврике - очередная пытка для младшей Авдеевой. Темная тяжелая обувь простаивает время, в ожидании очередного кровавого издевательства и девушка сглатывает вязкую слюну, натягивая злосчастные туфли, морщась и глухо скуля.        Алиса вываливается на порог точно кем-то ужаленная, врезаясь низко опущенной макушкой в чужую широкую грудь. Отшатнувшись от внезапного удара, она делает рваный шаг назад, оказываясь за порогом собственного дома.       - Привет, - скорее от неожиданности встречи, нежели чем от накатившей вежливости произносит Петр.        Алиса смаргивает пелену ниспадающую с глаз, встряхивая и без того взлохмаченную голову.       Петя смотрит на нее свысока. Слишком сильно она напоминает ему мать. Такая же спокойная, некогда - излишне покладистая. Вечно от него бегущая. Боящаяся. Старающаяся обелиться от него как от страшной черни. И казалось бы, ему ли думать об этом, среди остальной кучи трудно решаемых проблем. Ему ли ловить себя на мысли о том, что отчего-то хотелось бы, чтобы сложилось всё кардинально иначе?        - Кто там пришел? - доносится из глубины чужого жилища мелодичный Сашин голос. - С кем ты говоришь?        Пару секунд младшая Авдеева сверлит замершего Карасева глазами, а затем, не произнося ни слова, порхает мимо мужчины, стараясь лишний раз не соприкоснуться с чужим щедро надушенным одеколоном и табаком телом.        Из полутьмы появляется точеная высокая фигурка - отточенная и миниатюрная. Холеная загорелая кожа отливает золотом зыбучих пустынных песков и сплавом меди. Кошачьи глаза поблескивают хитрыми искринками, пузырящимися словно шампанское в свете глухих софитов. Тяжелые, тщательно уложенные волосы струятся по обнаженным плечам, словно драгоценная водопадная роскошь, опоясывающая хрупкие выступы ключиц.        - Я так рада видеть тебя, любимый! - восклицает Саша и плотное кольцо рук крепко-накрепко обвивает мужской торс. Нежный цветочный аромат ее духов пробирается в разум, плавно оседая в глубине. - Я так по тебе скучала, - уже гораздо тише признается она, так и не встречая столь вожделенного понимания в чужих, глубоко задумчивых глазах-стеклышках.        Петя опускает лениво скользящий взгляд на стройные, будто высеченные умелыми руками мастера ноги и невольно натыкается на знакомый глянцевый лоск уж очень хорошо знакомой обуви. Проследившая за плохо скрываемым удивлением Карасева Саша, мило улыбается, растягивая красиво очерченные полные губы, окрашенные в темно-коралловый цвет. Она легко и игриво упирается ладонями в Петину грудь, легким, едва ощутимым толчком отгоняя того в сторону и делает изящный разворот вокруг своей оси, поднимая в спертый подъездный воздух сатиновый подол новенького платья.        - Ну как? - искренне интересуется девушка. Большие заискивающие глаза упираются в стоящего напротив мужчину.        - Сойдет, - выдавливает из себя Петя, круто поворачиваясь в сторону лестницы. - Для сельской местности.        Саша, больно закусывая губу, поспешно следует за мерно и неспешно удаляющимся по направлению вниз Карасевым.