Старшая сестра

      Долгое время они едут под скачущий аккомпанемент гудящего мотора его автомобиля. Саша чувствует себя крайне неудобно, то и дело нервно ерзая на злополучном пассажирском сидении, не позволяя себе даже лишнего вдоха, направленного в адрес с некоторого времени извечно хмурого и чем-то эфемерным недовольного Пети. Где-то сбоку от девушки раздается щелчок зажженной зажигалки и по салону мгновенно разносится аромат тяжелых горьких сигарет. Саша воровато вслушивается в глубокий мужской вдох пососедству, с наслаждением втягивая трепещущими крыльями носа густой аромат дыма и резкого мужского парфюма - дорого и импортного, который плотно ассоциируются именно и только с ним.       Саша бы откровенно солгала, если бы сказала, будто бы ей претит его нынешнее положение в обществе. Она нагло обманула бы себя и всех окружающих, если бы не созналась, что вся эта напыщенная история идет Пете куда больше растянутых и дешевых спортивных костюмов и олимпиек, пахнущих потом, щедро смешанным с божественным запахом его тела и кожи.        - Так куда мы едем? - подает несмелый голос Саша, предварительно прочистив горло.        Петя делает глубокую затяжку, не сводя непривычно задумчивого взора с дороги. Саша точно знает - вопрос был услышан, но отчего-то, Карасев медлит, будто намеренно старается избегать лишних диалогов с Авдеевой.        - Петь? - краткий нервный взгляд касается ее стянутого гримасой напряженного ожидания лица. Клубы выпущенного дыма мерно вытекают из носа, на мгновение скрывая за серой вуалью бледнеющий лик Карасева.        - Так важно? - коротко интересуется он и хриплый голос его искрится неподдельной гадкой издевкой. - Я думал, со мной - хоть на край света.        Саша размыкает губы в удивлении. Он бьет её под дых собственными словами, брошенными в порыве охватившей страсти и нежной любви так показательно намеренно, что в груди начинает больно щемить. Заметив изменившееся и потемневшее лицо девчонки, Петя заметно смягчается во взгляде, резким движением приподнятой головы выпуская очередную порцию дыма в воздух.        - Расслабь булки, - все так же фривольно бросает он, привлекая потерянное внимание к своей темной фигуре. - Я же сказал, что будет тебе сюрприз.       - Ты знаешь, что я не люблю такое, - хнычет Авдеева и Петя вновь сводит густые брови к переносице.        - Да ну? - неподдельно удивляется он и Саша ловит себя на мысли, что он совершенно не старается запомнить о ней и малой толики информации, даже спустя столько лет, прошедших с первой встречи. - Я думал, бабам нравится…       Обида охватывает ее все сильнее и сильнее, цепляясь острыми ногтями глубоко в сердце, терзая и без того раненный орган, надежно спрятанный где-то глубоко внутри. Она кровоточит, истекает собственной кровью, сидя рядом с мужчиной, которого любит и который в упор не видит того, как ей плохо. Умри она здесь - на проклятом сидении и кажется, Карасев и глазом не моргнет в ее честь. Слишком мелкая сошка в его представлении.       - Каким бабам? - едва слышно бурчит она, зарываясь лицом в густоту собственных волос и Петя, абсолютно ожидаемо молчит в ответ.        Машина тормозит у простенького на вид, совершенно неприметного здания. Серые пики миниатюрных башенок хмурыми отблесками пыльных стекол высокомерно взираю на их крошечные фигуры сверху вниз.        - Вылезай, - коротко бросает Карасев, оттягивая на себя дверную ручку и салон мгновенно наполняет ещё пока свежий морозный воздух.        Внутри здание выглядит куда лучше, чем снаружи. Вдоль высятся высокие стеклянные витражи, отражающие на фасаде солнце так, что кажется, будто само здание испускает их себя свет. Белые мраморные ступени ведут к высоким парадным дверям, отделанным позолоченной фурнитурой, слегка затёртой от времени, но всё ещё сохраняющей отголоски некогда былого величия. По бокам - громадные колонны из чёрного гранита, контрастирующие с бледными стенами, создающие напускной эффект строгости и торжественности.       Попав внутрь, они сразу втекают в просторный вестибюль с высокими потолками, где огромные люстры из хрусталя переливались мягким светом, отбрасывая призрачные отражения на полированную плитку. В воздухе витает лёгкий запах старого дерева, лака и дорогого кофе, который где-то спешно разливают суетливые официанты в белых рубашках и надетых поверх черных шелковых жилетках.       На стенах расположились огромные фотографии, некоторые почти в полный рост, обрамлённые в массивные рамы с золотыми вставками. И завершала все лёгкая классическая музыка, тихо струящаяся из скрытых колонок, создавая ощущение, что время здесь течёт иначе — медленно, красиво и несколько театрально.       Умка, на удивление, встретила их с радушием полноправной хозяйки, подхватив Петю за руку и принявшись любезно рассказывать о своих достижениях в работе. Петя слушал в пол уха, изредка только думая о том, как небогатой девчонке удалось-таки пробиться и соорудить целую выставку в собственную честь. Не через постель ведь она…?       - Меня Лиза зовут, кстати, - как бы невзначай выдает Умка. - Ты ведь так и не спросил…       - Приятно познакомиться, - непривычно-галантно отвечает Петр, растягивая длинный лягушачий рот в стороны. - Прошу меня пардонить за мое…- на мгновение он намеренно спотыкается, подбирая более саркастичное слово. - Невежество?       Но в глазах бедной Лизы лишь восхищение и удовольствие, бьющееся приливами волн о радужку расширенных в счастье зрачков. И Петя заметно тушуется под этим расплавленным изнеженным взглядом девицы, четко осознавая, что та, кажется, и не уловила должным образом его сарказма, ядом сниспадающего с губ.        Петя отводит взгляд первым, прячет его под насыпью густых ресниц, словно провинившийся ребенок, как делал когда-то давно в детстве, редея перед отчитывающей и заламывающей от бессилия руки матерью. А затем, так же молча, с неподдельным интересом утыкается в рядом стоящую столешницу, будто на ней внезапно проступили ответы на все вопросы жизни. И атмосфера между ними становится вязкой, почти липкой.       Мужские пальцы машинально крутят пустой стакан, мягко, почти любовно скользя по запотевшему стеклу. Он все еще сохраняет свой холод, точно так же, как глубоко впавшие от бесконечного страха и преследующей бессонницы Петины глазницы.        Умка выглядывает через его плечо, смотря внимательно за спину, прямиком на застывшую возле очередного портретного снимка, с нелепым выражением точеного личика Сашу. Смотрит и довольно хмыкает.        - Красивая, - кивая в её сторону выдает рыжая. Петю же душит собственный ворот рубашки. Он едва сдерживает собственные руки, готовые ринуться вверх, вцепиться в горло и разодрать его в кровь.        - Ага, - выдает он немногословно, бездумно шныряя глазами по соседним снимкам, цепляясь за неровную поверхность вычурных лакированных рамочек.       - Чем-то отдаленно напоминает ту, вторую… - задумчиво тянет Лиза и сердце Пети падает вниз настолько резко и громко, что кажется будто бы звон его разлетевшихся осколков слышен на другом конце пышного зала. - Светленькую такую, помнишь? Имя забыла, черт…       Петя оглядывается на Сашу, которая тут же встречается с ним взглядом. Глубокий болотный омут заметно смягчается и расслабляется, заметив на себе каплю столь необходимого внимания. Она приветственно кивает застывшей рядом Умке, ревниво закусывая нижнюю губу. Но подойти все же так и не решается, оставаясь пригвозжденной к выбранному заранее месту.        - Что-то неуловимое есть в ней от той девчонки, - продолжает Лиза и мечущий стрелы Петя тяжело выдыхает, жмуря зудящие глаза. - В мимике, что-ли…       - Ну хватит! - почти по-змеиному шипит Петя и встречаясь лицом к лицу с рыжей бестией замечает игривый огонек в чужих глазах.        Умка выглядит важной и…знающей. Знающей все его маленькие гаденькие секреты.       Почти все.        - Ты не обязан быть вежливым, - резко меняя тему добавляет Лиза. Настолько мягко, почти шёпотом, будто боится спугнуть образовавшийся момент. - Мне и так нормально.       Он усмехается, коротко, беззвучно.       Вот в этом и проблема, - размышляет он, но вслух, конечно, не говорит.       - Профессиональная деформация, - бурчит Петя. - Иногда притворяться проще.       Лиза наклоняет голову точно сова, изучая его лицо так внимательно, что ему хочется отодвинуться как можно дальше, спрятаться поглубже, снова надеть ту самую грубую кожу, в которой обычно ходит. С которой уже, казалось бы, давно сросся воедино. Но все же остается недвижимым, смело принимая хлесткие удары судьбы.        - А ты не похож на того, кто умеет притворяться, - говорит она. - У тебя всё…наружу.       Она делает неопределённый жест рукой, как будто бы пытаясь поймать его резко сменяющие друг друга выражения лица в воздухе. Петя вновь многозначно хмыкает, возвращая к ней очередной грузный взгляд. На секунду в них мелькает что-то острое, тёмное. То, что способно бы было смести её хрупкое тельце в буйстве охватившего праведного гнева.       - Ошибаешься, Умка. - намеренно  игнорируя чужое имя отвечает Карасев. - Я только этим в жизни и занимаюсь.         Лиза застывает в безмолвии. Тишина между ними растягивается словно мед, надоедливо приставший к кончикам пальцев. Со стороны доносится гул глазеющих посетителей выставки и приглашенных гостей, разодетых в дорогие костюмы. И отголосок этот слишком громкий, слишком навязчивый. Но Лиза вдруг смеётся - тихо, но искренне, и звук этот сбивает с толку сильнее любых слов.       - Знаешь, - тянет она, поджимая ноги под себя. Красный блик её платья кровью струится по светлой коже, орошая пол. - Ты странный. Но…не страшный.       Эта вскрытая тайна почему-то задевает. Петя резко выдыхает, проводит ладонью по раскрасневшемуся лицу.       - Что ж, вот мы выяснили, что ты крайне хреново разбираешься в людях, - говорит он уже тише. - И тебе бы стоило быть осторожнее. Осмотрительнее, если хочешь знать.        Лиза невинно и по-детски непосредственно пожимает плечами.       - Может быть. Но сейчас мне почему-то спокойно. Даже рядом с таким бандюганом как ты.        Она смотрит прямо на него, и в этом взгляде нет ни тени расчёта - только открытое доверие, наивное и опасное. Петя чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается.       - Не привыкай,- предупреждающе бросает он, разворачиваясь в сторону уже давно ждущей его почти у самого выхода Саши. - Это ненадолго.       Он делает шаг к приведенной пассии, а потом останавливается.        - Лиза,- окликает он девушку, словно пробуя имя на вкус.       Радостное лицо рыжей хочется запечатлеть в памяти. От услышанного она лоснится точно сытая кошка, не хватает только мягких лап и стоячих ушей на макушке. Петя внимательно осматривает её и выдает:       - Не идет тебе это имя. Медведица звучит лучше.        Она улыбается ему вслед - всё так же тепло, так же открыто. Как улыбалась бы лучшему другу. Или, быть может, даже своему…менту?        - Очень мило с твоей стороны, - кричит она в мерно удаляющуюся мужскую спину.        Он привычно не отвечает. Только отходит дальше, аккуратно огибая толпящихся в верещащих кучках людей и впервые за долгое время ловит себя на мысли, что уходить было сложнее, чем оставаться.       Проходит всего пара мгновений, прежде чем густую полнящуюся звуками какофонию разрывает телефонный звонок. Роковой. Безучастный. С грубым голосом на том конце провода, оглашающим чужой приговор, приведенный в исполнение безжалостными Петиными руками.       И вот, Умка уже медленно сползает на начищенный до ослепляющего блеска пол и лицо её - по-детски припухлое и нежное приобретает мраморный оттенок. И вся фигура её жадно объятая алым пламенем шелка становится блеклой. Неживой.        С высоты своего роста Петя смотрит на неё - ничтожно сбившуюся в комок, доверчиво и бессильно распластавшуюся почти у самых его ног и это кажется почти ироничным в свете того, что и ее горячо любимый человек ещё совсем недавно был раскинутым на нещадно влажной земле от кажущегося бесконечным дождя. Он легко умудряется сделать свой взгляд непроницаемым и тяжелым, отрешенно наблюдая со стороны за развернувшейся трагичной сценой. Стоящая чуть позади Саша доверчиво жмется к нему, до едва слышимого скрипа холеной кожи сжимая ладони, безжалостно сминая идеально выглаженный рукав дорогого пиджака. И к великому сожалению Пети, пока что, этот момент чужой слабости и безоговорочного доверия волнует его куда больше чем безутешное горе истошно ревущей Медведицы, потерявшей покой.        Он интуитивно и незаметно дергает рукой, стараясь отдалиться от Авдеевой, отгородить её худенькую фигурку подальше от себя, но девчонка упорно следует за ним по пятам, совершенно оторопевшая и шокированная чужими горестными стонами и безустанно бегущими дорожками слез.       Витя не зря оказался в той профессии, которая неизбежно подвела его к черте. Ведомый детским, почти трепетно-наивным желанием всегда делать добрые дела он допустил ошибку. Нельзя в этом мире быть правильным и хорошим, ибо подобные люди долго не живут. А вот такие как Петя - обычно доживают до глубокой старости, потому что даже Господь Бог не жаждет марать руки, забирая всю чернь себе.  Витя оказался нестерпимым дураком. Глупейшим из всех возможных. Но даже ему должно было быть ведомо, что благими намерениями вымощена дорога в ад. И уж Петя в нем займет свое законное место. Со временем.        Витя хотел предупредить об опасности. Сам сделал выбор помочь. И сам же поплатился за свою святую простоту и великодушную добродетель. Откуда бы ему было знать, что первый сигнал подозрения упадет на него самого? Казалось бы, бывалый мент не сумел просчитать наперед шаги такого всклокоченного ублюдка как Карасев, не догадавшись, что тот окажется мнимым и до крайности подозрительным. Быть может, он помогал говнюкам в их покушении? В абсолютно безмозглой мести, которую те сочли правильной и разумной. Быть может, после одумался и стараясь унять терзающие муки совести, а затем пришел к нему с постыдным покаянием и открытым, но немногословным сердцем? А может быть, Витя стал всего лишь очередным болтиком, выпавшими за очевидной ненадобностью из этой огромной и сильной машины под названием «Жизнь». Элементом, столь малым и незначительным, на потерю которого устоявшаяся годами структура не обратила и крупицу должного внимания.       Но Пете не жаль его. Не жаль и Умку, которая теперь визгливо постанывала у идеально начищенных носков его дорогой обуви. Пете не было жаль никого в округе, потому что никто никогда точно так же не проявлял сочувствия к нему и уже совсем вскоре, он и сам с яростной охотой позабыл какого это - заботиться о себе.        - Петя, - тихо, едва слышно доносится Сашин голос сквозь толщу воды до помутненного сознания Карасева, который стоит, замерев точно столб, грузной смертной тучей возвышаясь над истекающей болью и слабостью Медведицей.        - Петя! - сильнее вгрызаясь в чужую одежду шипит старшая Авдеева, дергая мужчину на себя с завидным остервенением и едва ли не богатырской силой.       И когда молодой человек сбрасывает с себя иней заледенелости и оторопения, заторможенно переводит взор на бледную девичью фигуру, Саша метким хищным прищуром ведьминских глаз многозначительно стреляет куда-то далеко в сторону, из полутьмы которой появляются чужие смазанные фигуры.       - Менты, - поражено и одновременно с тем предупреждающе выдыхает Саша, крепче сжимая кулаки вокруг своей закостенелой добычи.        Слово падает между ними, пролетая молниеносно, точно выстрел.       Петя моргает раз, другой - картинка неспешно и неохотно собирается рывками: мокрый асфальт, распластанное тело, рваное дыхание, чужие тени, стремительно вырастающие из темноты.       - Встать, - хрипло бросает он, не глядя на Умку.       Та, пребывая в бреду, далеко не сразу осознает, к кому обращение - к ней или к себе самому. Пальцы её всё ещё судорожно вцеплены в ткань собственного платья, будто в спасительный якорь, удерживающий её разум на плаву в океане безумия и хаоса. Петя резко перехватывает её запястье, сжимая не грубо, но совершенно бескомпромиссно.       - Сейчас же, - добавляет уже тише Карасев. - Живо.       Саша бросает быстрый взгляд на Медведицу. Лицо Лизы становится еще более серым, губы дрожат, глухо стуча друг об друга, впалая грудь подрагивает слишком слабо. На долю секунды в глазах Саши вспыхивает что-то звериное, почти безумное от охватившей ревности.        Фигуры приближаются, шаги уже заметно различимы, зажженный основной свет острым белым лезвием режет привыкшие к полутьме глаза. Где-то щёлкает рация.       Петя резко опускается на колено рядом с Медведицей, проверяет пульс - есть. Конечно же есть. От потрясений ещё никто мгновенно не умирал. Он срывает с себя пиджак, накидывает ей на плечи, коротко бросая:       - Слушай меня внимательно. Дыши. Слышишь? Только дыши. Давай, глубокий вдох, - он и сам делает все что велит по инструкции вместе с девчонкой и та, захлебываясь рыданиями легко поддается дрессировке. Его бешеный пульс идет на спад, а лицо Лизы становится чуть менее мертвым. - Умница, теперь выдох.        Лиза не отвечает, но пальцы едва заметно дёргаются, цепляясь за ткань его брюк. Саша нетерпеливо переминается с ноги на ногу, остервенело наблюдая, как тяжелая Петина ладонь мягко опускается на девичью короткостриженную макушку. Что это за концерт такой он устраивает в её честь?        Вечеринка подходит к логическому финалу.        До дома они едут в абсолютной тишине. Ни один не решается прокомментировать то, что произошло на вечере юного «дарования». Саша чувствует себя так паршиво, так грязно и впервые за всю жизнь так обмануто униженной. Восседает рядом с таким выражением лица, словно сотни тысяч иголок ежесекундно с жадностью и болью впиваются в её одеревеневшее тело.        Стоит только вырулить на знакомую тропинку, закономерно ведущую к дому, Саша распахивает дверь автомобиля, буквально вываливаясь на обочину. Петя резко бьёт по тормозам. Машину дёргает, ремень больно вгрызается в грудь. Он выскакивает следом, хлопает дверью сильнее, чем собирался.       - Ну и что ты устраиваешь?! - цедит он, следуя за девушкой по пятам.       Женские трясущиеся в панике руки сами срывают тяжелые туфли с ног, яростным махом сбрасывая их рядом на асфальте и она остервенело семенит ногами, набирая ход. Карасева этот выпад так же не унимает. Он следует за ней точно увидевший ослабленную добычу стервятник. Чужие босые ступни свирепо шлёпают по холодному асфальту, дыхание сбивается, но злость держит на ходу лучше любого воздуха.       - А ну-ка, ответь мне, милый! - резко разворачиваясь, почти срываясь на истошный крик верещит Саша. - Ты ведь спал с ней?!       Он догоняет её в пару шагов, больно хватая за локоть. Саша внимательно всматривается в чужие глаза - холодные, почти ледяные. Желтые отблески фонарей играют глубоко на дне, отражая в темноте её растрепанное лицо. Он молчит - упрямо и надменно, и сердце Саши разрывается с каждой секундой, обливаясь собственной кровью.        Авдеева бешенно мычит и исступленно вырывается, с силой толкает его в грудь.        - Ты не в себе, - тихо шипит он, крепче сжимая женские руки.        - Я видела, как она на тебя смотрела. Как ты на неё смотрел! Как гладил её там, на глазах у всех. Какой же ты, оказывается, жалостливый ублюдок, Вашу мать!        Петя с силой до скрипа сжимает челюсть, нервно проводит рукой по затылку, приглаживая и без того идеально лежащие волоски. Ночь густая, липкая, слова вязнут в ней точно в концентрированном сиропе.       - С каких пор смотреть - значит спать? - глухо отвечает он. - Ты сама знаешь ответ на свой тупой вопрос.       - Ах, так это я знаю?! - Саша коротко и злобно смеётся. - Я знаю, что ты исчезаешь. Что ты молчишь. Что ты вдруг ни с того ни с сего начинаешь подвозить до дома мою милую нежную сестрицу!       Упоминание младшей Авдеевой режет сильнее, чем обвинение. Он на мгновение прикрывает глаза.       - Я не собирался, - говорит тише. - Так просто совпадало.       - У тебя всегда все просто так «выходит», - Саша кажется остывшей лишь на мгновение, прежде чем вновь разразиться гневной триадой в его адрес. - А ты хоть раз задумался, как это все мерзко выглядит? Какого мне знать, что ты это творишь?!       Он смотрит на неё сверху вниз, и в этом взгляде нет оправдания - только усталость. Бесконечная. Безбрежная.        - Как будто бы ты понимаешь, как выглядишь сейчас? - спрашивает он спокойно. -  Кричишь на меня посреди дороги, словно сумасшедшая, потому что боишься услышать правду.       Она замирает.       - Правду? - тихо выдает она, глупо моргая ресницами. - Какую ещё правду?       Он медлит. Это молчание тянется дольше, чем вся их дорога домой. Петя выдыхает, закидывая голову к небу.       - Да Господи, блять! - кричит он. - Я с ней не спал, это дураку ясно. - Повторяет он. - Но ты можешь считать все, что пожелаешь нужным. Мне надоели твои бесконечные истерики! - он разжимает руки, показательно брезгливо отталкивая ее тело от себя. - И да, Саш. Мне на тебя все равно, уже довольно давно.       Её лицо бледнеет и Петя медленно отступает на шаг, словно даёт ей шанс обдумать его ответ.       - Ты сама это знаешь.       Саша долго смотрит на него, потом медленно опускается на корточки, закрывая лицо ладонями. Гнев уходит, оставляя после себя пустоту.       - Ты…- голос её заметно срывается. - Ты просто жалкий ублюдок, - шепчет она. - Ты же понимаешь, что тогда это конец?       Он кивает.       - Понимаю.       Тишина накрывает их снова - уже не та, что пряталась в машине. Эта тишина тяжёлая, окончательная.       Вдалеке загорается свет в окне её отчего дома. И Саша вдруг понимает: в эту ночь они войдут уже совершенно разными людьми. Чужими. Незнакомцами, знающими друг друга наизусть.        После того, как красивым взбалмашным вихрем ворвавшаяся в комнату Саша огрела ничего не подозревающую младшую сестру отрезвляющей пощечиной, последнее, чего бы второй хотелось - так это выяснять, кто прав, а кто виноват в данной ситуации.        Алиса лишь тихо опустилась на край собственной кровати, всё ещё прижимая ладонь к горящей щеке. В глазах затаилась смесь обиды и растерянности. Саша, казалось бы, растерявшая всю свою злость после поступка, упала рядом, и старый матрас лениво прогнулся под ней, плавно покачивая двух сестер, точно на гребне поднявшейся от ветра волны.        Застывшая в безмолвии мать,  шокированно наблюдающая за ними из полутьмы зала, глупо сморгнула образовавшуюся пелену. Саша стыдливо старалась не смотреть прямо на неё, но каждый раз, когда взгляд случайно встречался с материнским, щеки сами невольно краснели, как от удара.       Алиса отчего-то ощущала лишь странную боль в груди - не за себя, а за Сашу. И чем дольше она оставалась рядом с сестрой, тем отчётливее проявлялось это злостное чувство. Она хотела бы сказать что-то, предупредить, выместить накопившееся в душе, но слова предательски застревали в горле.       Алиса переключила взгляд на окно, на серое небо за стеклом, и сделала вид, что всерьез интересуется некрасивым, откровенно уродливыми пейзажами. Внутри же сердце сжималось - ведь она понимала: Саша что-то нащупывает, о чем-то своем, крайне важном догадывается. И у старшей сестры есть причины злиться на нее.        Она сжимает кулаки на коленях, делая глубокий вдох и тихо отводит взгляд. Внутри расцветает сочным бутоном тихая, болезненная скука, которую никто не замечает - кроме неё самой.       Наталья Ивановна, как будто чуя это, резко оборачивается на развалившегося на диване извечно пьяного мужа и шмыгнув тенью в комнату, плотно прикрывает за собой дверь. Лицо ее влажное от слез, но приятно-теплая кожа привычно пахнет молоком, когда она прижимается щеками к двум дочерям, сгребая тех поплотнее в кучу.       И молчание между ними растёт - в нём прячется жгучая страшная ревность, непонимание и первые осознания, которые ещё ни в пору кому-то озвучить.

***

      Все оставшиеся дни тянутся один за одним, точно ленивые облака на небе. Петя все так же плохо спит, ничего не ест. Он лежит на своей постеле и безвольно смотрит в потолок, пока телефон истошно разрывается от непринятых звонков и числа в календаре сменяют друг друга точно заговоренные. Так же незаметно подходит долго оттягиваемая дата. Сорок дней бати. И отчего-то появляются силы собрать себя по кусочкам, лишь бы только добраться до материнского убежища. Уж она-то накроет стол, чтобы помянуть своего бывшего мужа.        В коридоре захламленной квартиры появляется абсолютно темная фигура. Тусклый желтый свет щедро заливает ее собой.       - А он нахера здесь? - с порога замечая приютившуюся обувь Лаша хмурится Петя.        - Так он теперь с нами живет, - сладко уплетая булку, жадно сжатую маслянистыми пальцами выдает новую истину Руслан.        - Скажи матери, что я пришел.         Чужой смех доносится из глубины бывшего жилища. Бывшего утерянного дома. Спустя краткое мгновение, Флора появляется на виду, в белом платье, прекрасная и невинная, точно сказочная лесная нимфа. Она ласково и приветливо обнимает его высокую фигуру и нежным росчерком мягких обветренных рук гладит по плечам.       - Мой хороший, - раболепно шепчет она. - Пойдем за стол. Пошли. - И настойчиво тянет за руку.       Рядом проскальзывает мило улыбающееся лицо Юры. Кажется, он единственный, кто действительно рад хмурой фигуре брата. Петя бегло кивает ему, одновременно с тем натыкаясь на протянутую ладонь неловко переминающегося усача.       Стороннее рукопожатие заставляет сильнее сжать челюсти. Петя поднимает глаза - медленно, будто каждое движение даётся с непомерным усилием. Чужая ладонь тёплая, липкая, уверенная в своём праве. Он намеренно однозначно не отвечает на рукопожатие, просто смотрит, позволяя сжимать свою собственную ладонь в ответ.        - Руки убрал, - тихо говорит он.       Смех в комнате наконец-таки обрывается, словно кто-то щёлкнул выключателем. Флора вздрагивает, но тут же улыбается - натянуто, слишком старательно.       - Петенька, ну, не начинай, - испуганно шепчет она, чуть сильнее сжимая его руку. -  Сегодня не до того.        Чужой делает шаг вперёд, встаёт почти вплотную. Запах дешёвого одеколона больно бьет в нос. Карасеву ю выделяют место рядом с соседкой, наскоро вынимая хрустальный сервиз из шкафов. Сервиз, который Флоре торжественно когда-то преподнес его отец.        - Давай, Петька,  - говорит очередной бывший муж матери, наливая бортовую рюмку.        Молодой человек оглядывает всех собравшихся, неловко взирающих на него.        - А че вы себе не наливаете?        - Нальем! - неловко доносится в ответ.        - Ну, что, - хмыкает Светка со второго этажа. А затем, торжественно добавляет: - За молодых! И чтобы диван себе новый купили, а то даже и меня скрип слышен.        Внутри что-то больно сжимает последние уцелевшие струны расколотой души.        - За каких молодых? - глупая гримаса преображает лицо пришедшего старшего сына. Флора приоткрывает рот, обтянутый тонкими нитями вырисовывающихся губ, но не издает ни единого лишнего звука.        - Ну, Петь, мама с папой заявку подали. Вот, помолвка у них… - набравшись духу и глупости отвечает Руслан.        - А вы че, ему не сказали? - спохватившись прикрывает рот ладонями Светка. Растерянный взгляд светло-голубых глаз щекочет нервишки молодоженам.        - Тихо! - Сорвавшись, Петя громогласно ударяет по столу и комнатка погружается в долгожданное гробовое молчание. - У моего бати сегодня сорок дней.        Флора прикрывает рот рукой. На лице её - чистейший ужас и страх. Петя разочарованно выдыхает. У него больше нет сил и желания находиться здесь, рядом с ними.        Рядом с ней.       Он легко подрывается вверх, спеша в коридор за скинутой обувью. Квартира душит его полнящимся развратом и жаром чужих сердец. Флора семенит за ним, бубня себе под нос что-то неразборчивое, точно неприкаянная.        - Я забыла, туда-сюда… Я не знаю, как так получилось, - невнятно лепечет она, чуть подрагивая.        Петя глядит на неё - совсем хрупкую, предательски дрожащую от череды собственных непростительных ошибок и подступающих к полубезумным глазам слез. Глядит и не верит. Не верит ни в чистоту ее влажно поблескивающих глаз, ни в сниженный до нервного шепота голос. Флора не жалобит его своими торопливо собранными оправданиями.        - Это был мой отец, - четко, едва сдерживая себя от срыва голоса чеканит Петр. - И я любил его и буду любить, понятно?!        Громкий хлопок двери, кажется, обрушивает на чужие забывчивые головы старую штукатурку. 

***

      Подготовка к экзаменам в последнее время заканчивается гораздо позже обычного - солнце уже слабо припекает на горизонте и выпорхнувшая на улицу Алиса, широко вдыхает полной грудью. Голова кружится то ли от недостатка ума, то ли от катастрофической нехватки кислорода и все бедное тело сжимается в предательские тиски.        Она намеренно не торопится домой, ибо наперед четко знает - хмурая Саша снова сорвется на неё, наговорит много лишнего, а затем уже традиционно исчезнет в недрах их комнаты, напоследок хлопнув дверью. И Алиса останется разбираться с собственной головой и липким чувством вины, которое всегда достается ей в нагрузку.       Она мирно мостится у самого края обочины, чтобы дождаться редко ходящие по выходным трамвая, уютно кутаясь в легкую кофту, когда чёрная машина мягко притормаживает рядом. Слишком близко. Слишком уверенно.       - Садись, - доносится из темноты салона от Пети, который даже не удостаивает ее вниманием, как если бы они договорились заранее.       А уж она-то узнает его сразу - не столько по голосу, сколько по этой ленивой, опасной манере держаться.        - Вы обознались, - холодно чеканит Алиса, мгновенно припоминая тяжесть сестринской руки в размахе и вскочив на ноги, предусмотрительно делает широкий шаг назад.       Это уже доходит до смешного - его присутствие в её жизни и явное отсутствие в жизни Саши.       Он наконец поворачивает голову в сторону девчонки. Тот самый парень, которого Саша в последние дни называла по имени слишком часто и слишком резко.       - Прикалываешься? Уже темнеет, трамвай будет не скоро, - предупредительным тоном вновь доносится из глубины. Для пущей убедительности беглый взгляд бросается на дорогие часы, которыми перетянуты крепкие мужские запястья.         - Это не Ваши проблемы.       - Как раз-таки мои, - тяжело выдыхает Петя, небрежно сбрасывая с красных глаз очки, кидая их на тщательно отполированную торпеду. - В конце концов, если Юрок узнает, что я проехал мимо и не подвёз, - хмыкает он по-доброму. - Потом ведь сожрёт своим скулежом.        Имя среднего брата семейства действует лучше любых уговоров. Алиса все ещё медлит, едва ли Юра переживал бы по таким пустякам.       - Я довезу,- добавляет Карасев внезапно мягко после очередной затяжной паузы. - Куда скажешь.       Алиса, снедаемая страшно гложущим сомнением, бросает взгляд на стремительно темнеющую улицу и на дорогу, нет в которой и намека на транспорт - и все же садится в чужой «БМВ», хлопнув дверью сильнее, чем нужно.       Первые минуты они едут молча. Радио тихо шипит свои тайны, город за окном плывет размытыми серыми кляксами. Петя не задает вопросов, и это неожиданно подкупает. Более того - радует и одновременно пугает.        - Ты всегда так подбираешь попутчиков? - не выдержав напора, выпаливает Алиса.       - Только тех, кого нельзя оставлять на остановке, - филигранно отвечает он, не поворачивая головы.       Она хочет съязвить, но вместо этого вдруг ощущает Вселенскую усталость - настоящую, пробирающую до самых костей.       Машина едет слишком ровно, слишком безопасно, хоть в памяти и хранятся отрывки прошлых лихачеств Карасева.        И где-то между вторым поворотом и долгим красным светом он вдруг начинает рассказывать - сначала о пробке, потом о районе, а потом вдруг о старом доме пионеров, будто тишина становится для него самого невыносимой.       Так Алиса понимает, что оказалась в машине человека, с которым ей нельзя было ехать дальше, но который почему-то не собирался её отпускать - по крайней мере, не сразу.       - Да там бывший дом пионеров. Пионеры все разбежались куда-то, а дом - остался, вот. Ну, а добрые люди мне предложили его взять. Там, конечно, разруха полная. Я ещё сам лет в десять туда ходил - Краткий поворот к ней. - В кружок, где самолетики клеят, лодки всякие, ну, хер с ним, не суть. Я хочу там казино сделать. Красиво все будет.       Алиса морщится.        - Че? - заметив мельчайшую перемену в чужом лице переспрашивает Карасев.        - Зачем ты мне все это рассказываешь? Эти подробности были бы куда уместнее для… - внезапно Алиса спотыкается, стараясь выбросить из мыслей образ разгневанно-красной сестры, которая рвала бы и метала пуще прежнего, стоило бы ей только учуять намек на эту странную образовавшуюся так внезапно…связь? - Для Саши, - всё-таки выдыхает Алиса, не глядя на спутника.       Он лишь вновь усмехается, но как-то криво, без привычного самодовольства.        - Может, - неуверенно пожимает плечами молодой бандит. - Но Саше это неинтересно. Ей всегда нужен результат, а не дорога к нему.       Алиса наконец поднимает на него взгляд. В его лице нет бравады - только усталость и странная, почти мальчишеская потребность быть услышанным. Хотя бы раз.       - А тебе, стало быть, важно, чтобы я знала дорогу? - тихо спрашивает она.       Он смотрит прямо, не отшучивается.       - Всегда важно, чтобы кто-то знал, - поправляет. - Ты просто… рядом оказалась. Вовремя.        Ложь звучит неубедительно, и он это понимает. Между ними повисает пауза - плотная, липкая. Алиса обнимает себя за локти, будто защищаясь.       - Ты странно выбираешь слушателей, - бурчит  она. - Почти насильно. Особенно, если брать в учет, кто я.       - Именно поэтому, - отвечает он слишком быстро.       Она хмурится.       - Это должно меня насторожить?       - Нет, - после короткой паузы. - Это должно тебя ни к чему не обязывать.       Алиса усмехается - нервно, коротко.       - Поздно. Когда ты начинаешь рассказывать, будто… будто это что-то значит, уже обязывает.       Петя смотрит на неё долго, словно решаясь на что-то, потом отворачивается, вновь концентрируя внимание на дороге.       - Забей, - бросает он. - Правда. Лишнее сказал.       Он делает вид, что совершенно ничего не произошло и крепче сжимая руль, следует дальше, но Алиса неожиданно произносит:       - А если не казино? - выпаливает в тишину Алиса.       Он оборачивается.       - Что?       - Если бы не казино, - она подбирает слова, - а что-нибудь… нормальное. Ты не хотел бы? Не думал о подобном?        Он усмехается, на этот раз мягче.       - «Нормальное» - это не про меня, Алиса.       - Тоже верно, - легко соглашается она так же тихо.       И в этот момент они оба понимают: разговор свернул туда, откуда уже нельзя просто разойтись, сделав вид, что ничего не было.