Старшая сестра

      Карасёв почти забыл, что такое сон. Что такое закрывать глаза и отбрасывая снующие в бешенстве мысли по черепной коробке просто уснуть. Забыться и забыть всех и всё.        То, что едва ли можно назвать сном уже не приносит и малой толики облегчения вечно тяжелой, полной клубящегося тумана голове. Все больше это напоминает болото - темное и вязкое, ровно такое, в котором неприглядное прошлое всплывает раздутыми телами и цепляется за ноги, утягивая всё глубже, туда, где невозможно сделать вдох и где собственные чувства звучат громче любых криков.       Весь его мир сужен до одной маленькой комнатки - почти метр на метр. Весь его мир сосредоточен на жесткой шконке, на которой он беспрестанно лежит, не раздеваясь, уткнувшись взглядом в грязный потолок, испещренный желтыми разводами и тонкими, точно паучьи нити, трещинами. За обшарпанной стеной соседней камеры кто-то вечно надрывно кашляет - устрашающе надсадно и долго, будто пытается выплюнуть наизнанку собственные прокуренные лёгкие. В вытянутом мрачном коридоре то и дело громко звякают ключи - спасительное средство, недоступное для их жаждущих свободы рук. Стучит и металл захлопнувшихся оконцев для кормежки о металл глухо захлопнувшихся дверей.        Так по-странному равнодушно.        Уже слишком привычно, как если бы все это было известно ему с самого первого вдоха.       Он остается лежать на своем нагретом месте и никто не решается нарушить его иллюзорный покой. Скашиваются кривые пасти сокамерников, блестят алчные поросячьи глазки, но все продолжают молчать, потому что знают - Карась может дать им ответ.        Он вжимается гудящим виском в холодную бетонную стену с таким завидным упорством, словно бы это поможет ему исчезнуть в сырой, покрытой трещинами толще.        В камере всегда душно. Воздух распален тяжелым мужским кашлем, смрадным дыханием полусгнивших зубов и густой, пропитанный табаком, затхлой водой и человеческим отчаянием воздух плотным налетом оседает в лёгких тяжёлым грузом. Над головой лениво мигает одноглазая лампа, и каждый её тусклый всплеск выхватывает из темноты заострившееся и постаревшее Петино лицо.       Карасев смотрит в пол. Окидывает ленивым взором собственные руки. Тонкие росчерки линий на вечно загорелой темной коже. Всматривается - и не видит перспектив. И беспрестанно думает о том, что всё это началось отнюдь не здесь.       Не в этой камере.       Не в тот момент, когда за его спиной захлопнулась железная дверь и громко забренчали наручники. Все взяло истоки куда более раньше - с Флоры.       С его дорогой мамаши, которая умела любить исключительно чужих вшивых недомужиков, изредка способных тыкать в неё полуиссохшими отростками, да бесконечно рожать детей, которые никогда и не были нужны по-настоящему. А после, «любить» выпущенный в свет приплод так, чтобы это причиняло только боль и ни капли счастья.       Петя откидывает кудрявую не стриженную голову назад, вспоминая, как резко и надтреснуто стал звучать в последние их встречи материнский голос. Голос, въевшийся до омерзения глубоко под кожу. Тот самый голос, что резко сменил интонацию с обманчиво милостивой на истинный - приказной.        Петя усмехается про себя. Сучка ведь всегда знала, куда ударить. В самые мягкие и незащищенные места. Кому как не ей то было видеть? Кому, как не ей было ощущать? Он ведь связан с ней пуповиной. Он - её сын. Её плоть и кровь.        В детстве он ждал от неё тепла, хотя бы одного прикосновения без скрытого упрёка. Но вместо этого всегда получал только обман и холод, раздражение и постоянное ощущение собственной ненужности. Как будто Флора считала его ошибкой. Винила за то, что связалась с неправильным в её глазах мужчиной.        Он рос, как сорняк, отчаянно пробиваясь между плотно сжатыми плитами - сам по себе. И в какой-то момент, пришлось осознать, что столь необходимо ребенку права на слабость уже не оставалось. И права на любовь ему так же никто не сумел предоставить.       И теперь, сидя в тюрьме, Петя впервые позволяет себе признать то, что отрицал почти всю недолгую жизнь: он слишком похож на неё.       Он так же умеет ранить тех, кого любит. Так же прячет чувства за ложью. Так же разрушает всё, к чему прикасается…он убивал, как убивает теперь она - кровожадная пиранья, прикинувшаяся однажды золотой сказочной рыбкой.       Петр сильнее жмурит уставшие от вечного недосыпа глаза, но темнота ожидаемо не приносит покоя. В темноте всегда подкрадывается образ Алисы и внутри всегда что-то болезненно сжимается под рёбрами в тугой жалящий жгут.       Но образ её всегда в воспоминаниях не тот, какой пришлось застать в их последний раз. Она чудится Карасеву без с остекленевших мертвых глаз и с лицом, на котором боль ещё не легла тонкой, почти прозрачной вуалью. Он видит её другой. В его голове Алиса живая, временами - сонная, зазевавшаяся на лавочке под полуденным солнцем. И волосы её длинные и блестящие весело растрепанны от резвых дворовых игр с Юрой. Алиса хрипло смеется, прячась за соседним деревом от его младшего брата и от их заразительного смеха что-то мучительно теплеет, заставляет его почувствовать себя ненадолго человеком.       Её лицо возникает перед ним неожиданно чётко, словно она прямо сейчас сидит напротив, поджав под себя ноги, и смотрит на него своими внимательными не по годам грустными глазами, в которых всегда сквозит излишне много понимания. Слишком много света для такого, как он.       Он любил её.       Теперь эта жадная мысль уже не пугает с прежней силой, с какой ужасала раньше. Она приходит к нему все ещё раздражительно медленно, грубо прокатывается по затвердевшим мозговым, входит внутрь точно ржавый незаточенный нож, входящий под ребра. Теперь уже осознание формируется без спешки. Без жалости.       Он понимает, что любил её тогда, когда тщательно убеждал себя в обратном. Любил, когда целовал Сашу, вдавливая хрупкое нежное тело в матрас, нагло представляя Алису. Любил в тот момент, когда оставался ночевать рядом с другим человеком, когда равнодушно умирал под чужими прикосновениями, когда использовал живого человека как тонкий мостик к той, до которой так и не смел полноценно дотянуться.       Саша.       Теперь это звучное имя оседает на языке терпкой горечью пепла, слишком похожей на вкус пролитой в Авдеевской ванной крови.       Она любила его слишком честно. Смотрела прямо. И все долгие годы действительно преданно верила. Отдавала себя без остатка, не прося ничего взамен, отчаянно не замечая, что он давно стоит в другом месте, повернувшись к ней спиной. Что они давно по-разную сторону баррикад.       Но и сам Карасев был откровенным дураком. Наивно полагал, что всё можно удержать. Искоренить. Вырвать собственное сердце и наконец, прийти к долгожданной тишине. Думал, что тщательно скрытая правда, в одночасье перестает существовать и Петя вздохнет спокойно.       Петя верил, что чужое нежное сердце способно бесконечно выдерживать вес его трусости…       А потом Саша узнала, и непривычно смело шагнула туда, откуда ещё никто не возвращался.       И вот теперь, её красивое, всегда свежее лицо приходит к нему по ночам - неподвижно замершее каменным надгробием, украшенным преподнесенными цветами. И в этой неподвижности сквозит куда больше обвинения, чем в любых брошенных в спину словах.       Петр переворачивается на бок. Тонкое одеяло сползает на пол, но он упрямо не замечает подступившего со всех сторон холода. Он давно живёт в этой атмосфере, впитавшейся под кожу еще в щербатом детстве, когда Флора смотрела на него так, словно его существование было недопустимым.       Петя хмурится, крепче сжимая сложенные на груди руки и вспоминает - мать никогда не била его физически. Женщина делала все несколько иначе, чем обычно. И для этих хитростей ей не нужны были руки: достаточно было голоса. Взгляда и того короткого, презрительного молчания, после которого хотелось содрать с себя кожу, лишь бы стать кем-то другим. Тем, кого можно любить без раздражения, без усталости, без скрытого отвращения.       Он рос, собирая в выдуманное лукошко её холод по крупицам. С каждым годом все глубже прятал обиду, встрепенувшиеся в груди неправильные чувства. Прятал и учился никогда не просить, не надеяться.  Не называть любовь любовью. И когда в его маленьком заледеневшем мирке появилась Алиса, он сделал то единственное, чему действительно научился - спрятался в собственную скорлупу, заперевшись там, не показывая и носа.       Как бы Флора не отучала его, Петя ожидаемо солгал: и себе и всем вокруг. Собственноручно разрушил всё раньше, чем это успело бы разрушить его. Так тогда ему казалось и так он искренне считал когда-то.        В камере тяжело и сыро. Воздух противной испариной липнет к лицу, оседает на ресницах мелкими каплями пота. Петр проводит ладонью по глазам и только тогда понимает, что они мокрые, точно от непролитых слез.       Он любит Алису.       Все еще любит не видя, так мучительно и бесполезно, что от этого хочется вывернуть грудную клетку и руками остановить сердце, лишь бы оно перестало биться её именем. Дышать ею. Давать толчки к тому, чтобы выжить.        Но вместе с этой страшной любовью внутри него продолжает жить Саша. В нем спрятана ее невинная смерть и ее растоптанное его подошвой доверие. Её так резко и преждевременно оборвавшееся дыхание.       И Флора тоже живет внутри него. Его мать и одновременно с тем, женщина, которая научила его тому, что любое чувство неизбежно превращается в оружие.       Петр медленно садится на шконке. Локти бессильно упираются в колени, пальцы дрожат, впиваясь в нещадно спутанные волосы. За решетчатым окном начинает сереть утро, и слабый свет просачивается сквозь решетку, ложась на пол блеклыми полосами, похожими на уродливо зажившие шрамы.       Он думает о том, что тюрьма началась не здесь. Взяла истоки отнюдь не с вынесенного бесстрастным голосом судьи приговора. Не с стиснувших запястья наручников. Не с войны, которую пришлось, пусть и недолго вести с собственной матерью.       Она началась в тот момент, когда он впервые испугался собственной любви. Когда позволил себе выбрать удобную ложь. Когда позволил Саше поверить и когда промолчал перед Алисой.       А теперь вокруг лишь бетон, железо и неприглядное прошлое, которое раз за разом разворачивается перед ним, как плохо зажившая рана, с которой кто-то неторопливо сдирает тонкую наросшую бугром корку.        И в самом центре этой боли всегда Алиса.       Единственный человек, рядом с которым ему хотелось стать чуточку лучше и единственный человек, которому он причинил такую боль, что никакие слова уже не смогут её заглушить, никакие действия не смогу залатать ту червоточину, что он в ней сам того не желая открыл.        Петя срывается с места потоком скорого ветра, заставляя мирно подтягивающего кипяток сокамерника зорко свернуть хитрым прищуром глаз и отшатнувшись в сторону, напрячься. Но Карасев и ухом не ведет, с неожиданной силой подпрыгивая на месте, около стены и крепко хватаясь за приколоченный кем-то бызымянным, кем-то, кто был здесь задолго до него самого турник. Каждое движение - резкая хаотичная боль, истомой пробегающая за успевшими затвердеть и отвыкнуть за день отсутствия занятий мышцам. Каждый жим выше - злостная агония, в которой он отчаянно бьется здесь, в заперти гнусной комнатки скрытой от внешнего мира стальными прутьями решетки.        Ещё немного, и кажется, что толстые канаты вздувшихся от гнева вен вот-вот лопнут, но дверь камеры открывается внезапно, с характерным протяжным металлическим стоном, от которого по позвоночнику пробегает знакомая, почти привычная дрожь. Но Петр упрямо не подает вида, что вошедший конвоир - с толстой блестящей будто только испеченый блин харей его хоть немного волнует. Он лишь все так же методично работает руками, вознося собственный вес тела как можно выше, едва не касаясь стального прута турника подбородком со стиснутыми зубами.        Вошедший в звериное логово работник колонии медленно и неспешно настигает со спины. Петя хмурится, упираясь задумчивым взором в стену напротив. Тяжелые шаги кирзовых сапог замирают в образовавшемся вакууме, спешно растворяясь в глуши. И отчего-то становится слишком спокойно. Так, словно это не тюремная камера, а чей-то кабинет, где все уже давно решено. Петр чувствует, как внутри неприятно стягивается что-то холодное.       - Карасёв, - произносит пришедший, и его голос звучит ровно, без угрозы, без эмоций, но именно эта небрежная интонация подсознательно кажется опаснее любого крика. - Давай на выход. К тебе там повидаться пришли.       Слова повисают в тяжелом, затхлом воздухе. Петр молчит и не останавливает свою тайную борьбу, свой невысказанный окружающим протест. Чужой настороженный взор скользит по его телу - Карасев знает, что именно привлекает внимание на его спине: все эти грязные и странные рисунки, которые с первого взгляда не имеют между собой никакой связи. Конвоир все так же молчит, не окликая, не настаивая. А пальцы Петра лишь все так же непроизвольно сжимаются сильнее, ногтями впиваясь больно под кожу.        «Повидаться» - сказал прихвостень будничным тоном. Забавно, ведь к нему уже тысячу лет никто не приходил.  И слово это отзывается внутри почти забытым ощущением.       Свобода.       Воздух без решеток.       Небо без металлических полос.       Алиса.       Её лицо вспыхивает в памяти так резко, что становится трудно дышать. Но за первым, почти животным порывом тут же приходит другое чувство - недоверие.Потому что ничего в его жизни никогда не давалось просто так. За каждым подарком скрывался крючок. За каждым прикосновением всегда следует боль.       Но раз уж сама судьба предоставляет шанс, кто он такой, чтобы не ухватиться за хвост этой чудо-птицы?        Карасев разжимает гудящие ладони. Тело с глухим шлепком опускается вниз. Бегло он хватает полотенце, обтирая сочащееся влагой и потом лицо.       - Кто там пришел? - хрипит он, едва удерживая себя от ехидной ухмылки. - Ко мне некому, - нахально заявляет он, методично вытирая пальцы. - Я сирота.       Мужчина напротив не обращает внимания на громкие высказывания, разворачиваясь в пол оборота мирно приговаривает:       - Давай-давай, не разговаривай.       Карасев гнусно смеется, краем глаза замечая движение возле двери. Чтож, мирный голубь власти пришел не один - побоялся и взял с собой напарника. Осудить его Петя не в силах.        Руки сжимают тонкие оковы наручников. Коридор его теперешнего дома выглядит ничуть не лучше, чем темные душные камеры. В воздухе пахнет военной формой и недавно разнесенной баландой - отвратительной жижей, которую щедро называют «обедом». Громкое слово для этой тошнотворной каши.        - Стоять! - командуют сзади и Петя замедляет набранный вальяжный шаг. - Лицом к стене! - громко рапортуют ему и Карасев выполняет чужое указание заранее сворачивая к ближайшему углу.        Бренчат тугие связки ключей, отворяя своеобразную переговорную. Из открытой двери разит дымом и мужским дешевеньким одеколоном.        - Пошел, - вновь раздается приказ, чужая широкая ладонь мягко подталкивает тело вперед, и Карасев лениво вваливается в помещение точно тряпичная кукла.        Первое, что бросается в глаза - инвалидное кресло и вполне себе сносный костюм. Заключенный удивленно изгибает бровь, забыв совладать с собственным удивлением, настигшим внезапно и резко.        Молодой мужчина, пришедший к нему без предупреждения подает слишком приятный и вежливый голосок:       - Здравствуйте, Петр, - мягкий взмах пластичной ладони указывает на стоящий напротив стул. Карасев морщится, ибо имя его из чужих уст за долгие годы пребывания здесь звучит непривычно, будто бы чужое ему. - Присаживайтесь, пожалуйста. Нам с Вами реально есть о чем поговорить.        Петя озирается назад - на захлопнутую решетку. Цепляется заискивающим взором за бледное лицо несущего свой «почетный» караул тюремщика. Хочется сбежать, развернуться обратно, в тишину и безмолвие его комнаты, но выхода пока что нет. Петя вглядывается в чужое интеллигентное лицо, в масляный отблеск противной желтой лампы, нежно скрывающихся в чужих уложенных волосах. Морда пришедшего кажется ему смутно знакомой, словно бы однажды он видел эти глаза…       Он недолго молчит, простаивая на месте безмолвной тенью, прежде чем усталый голос прорезает чужой слух:       - Че она хочет? - непонимание зреет в черных глазах пришедшего, заставляя уточнить: - Ну, тебя же мать моя прислала?        Безымянный ласково улыбается, слишком активно махая головой из стороны в стороны.       - Нет-нет, - отпирается интеллигентная морда. - У нас с ней как раз-таки очень сложные взаимоотношения. - Рука ловко проскальзывает под полы пиджака - на самом-то деле дешевого, а не сносного, каким показалось Пете в начале. - Я их, собственно говоря, приехал обсудить.       Петя едва не прыскает от смеха - слишком иронично звучит из его уст заявление о том, что он приехал…Карасев мысленно закатывает глаза к обшарпанному потолку и делает пару глубоких вдохов. Нет, ляпать подобные шутки он не станет.        Услужливо протянутая пачка сигарет и зажигалка смягчает Карасевский скепсис. Сигареты здесь ценятся больше, чем некоторые тела. В голове щелкает и Петр с детальной точностью угадывает и имя и цель визита колясочника, вызывая крайнюю степень стороннего удивления.        Лева, в тюрьме радио очень быстро работает, - закуривая сообщает Карасев. Первая глубокая затяжка сигаретного дыма ударяет импульсом в отяжелевшую голову. Хорошо. - Сядешь, поймешь, - каламбурит Петя, холодно наблюдая за тем, как подобно лошадиной морде вытягивается смазливое лицо напротив.       Диалог длится недолго, прежде чем Лев переходит к сути:       - Я знаю, что у Вас с Вашей мамой тоже сейчас очень непростые отношения.        Имя, даже не произнесенное вслух, расползается по сознанию холодной ртутью.       Флора.       Он чувствует, как по телу проходит судорога и перед глазами мгновенно всплывает её лицо: ставшие резкими черты, тяжелый обвиняющий взгляд. Темные губы, сжатые в тонкую линию.       Женщина, которая умела причинять боль так же естественно, как другие дышат. Женщина, от которой он бежал всю жизнь, но так и не смог уйти по-настоящему.       - Их вообще нет, - не без сожаления сообщают новоявленному лицу в ответ. - Она даже сюда ни разу не пришла.        Детский лепет начинающийся напротив, доводит до исступления и Петя готов поклясться на собственной крови, что если бы не стоящие поодаль менты, от Левушки осталось бы мокрое место, да протертая седушка. Яростный порыв гнева слетает с губ, возвращая расчувствовавшегося юнца к делу.        - Мы заинтересованы в Вашем досрочном освобождении , - доносится со стороны и Карасев кидает беглый взгляд на бледное лицо пришедшего. - Если Вы будете помогать нам в урегулировании отношений с Вашей мамой.       И все же, становится интересно. Каждая затяжка становится глубже предыдущей.       - Кто мы? - мягко интересуется Карасев, будто бы боясь спугнуть момент.        От Левиного объяснения на мгновение становится смешно. Слишком уж пафосно звучат его заумные диалоги. Слишком кричаще говорят его темненькие ехидные глаза, пока ещё окончательно не лишенные логики и совести.       - Круто, - удовлетворенно и саркастично выдыхает зэк, наконец, внимательно всматриваясь в молодого человека напротив. - Ты щас отвечаешь за базар свой? - Карасев сдерживает улыбку, заранее зная ответ.       - Конкретно, - вырывается напротив, но не сдержав своего манерного воспитания мягко добавляется: - Однозначно. Реально.       Петр опускает взгляд, упираясь все в тот же серый бетонный пол. Разглядывая тонкие полосы света, спокойно падающие сквозь решетку и на свои грязные руки, которые дрожат так слабо, что заметить это может только он.       Перед ним словно раскрываются две одинаково тёмные дороги: одна неизбежно ведет обратно в ставшую привычной камеру, в бесконечные ночи, пахнущие сыростью и сожалением. Другая - обратно к Флоре. К женщине, которая превратила его детство в медленно заживающую рану. К женщине, от одного воспоминания о которой внутри снова становится тесно, как будто грудную клетку стягивают ржавой проволокой.       А затем, он вдруг понимает - одновременно с тем, где-то там, за пределами этих стен, есть Алиса. Возможно, которая никогда его не простит. Быть может, которая даже не захочет смотреть в его сторону.       Но сама мысль о том, что он сможет хотя бы однажды увидеть её издалека, услышать её голос, убедиться, что она жива и здорова самолично, заставляет сердце болезненно дрогнуть.       Петр медленно поднимает глаза.       - И если я откажусь?       Левушка слегка наклоняет голову, становясь похожим на большеглазую хищную сову. Он пожимает плечами, принимая самый непринужденный вид из всех, что когда-либо мог:       - Тогда останетесь здесь до конца назначенного срока. Все проще простого.        Так спокойно, будто речь идет о погоде на ближайшие выходные. Будто жизнь человека можно сложить в одно короткое предложение.       В камере становится невыносимо душно и воздух липнет к коже, оседает на висках холодным потом. Петр чувствует, как прошлое вновь смыкается вокруг него.       Флора.       Алиса.       Саша.       Страх, любовь, вина - все прожитые чувства, мгновения туго сплетаются между собой в тугой неразрывный узел.        Он закрывает глаза лишь на мгновение и видит все ту же Алису - светлую, хрупкую, бесконечно далекую. С изношенными туфельками доставшимися от старшей сестры, с кровоточащими ранками на ногах…       Ту единственную причину, по которой он все еще способен хотеть выбраться наружу.       Когда Петр снова поднимает веки, под ними остается только усталость и тихая, обреченная решимость.       - Ну тогда передай своему влиятельному, что если вы вытягиваете меня отсюда, то пиздец ей - маме моей, - плюя ядом сообщает Петя. Бледный лик парнишки напротив становится белее прежнего. - Никакой пощады не будет, раком ее поставлю, на коленях, сука, ползать будет…умолять простить.        Лева испуганно и настороженно всматривается в искаженное чистой ненавистью лицо Карасёва, непроизвольно вжимаясь в спинку коляски. Хочется сбежать от него. От его безумия, сочащегося из глазниц - впалых и темных. Но голос его спокойный и размерный, обещающий, заставляет замереть, навострить слух сильнее прежнего.        - Всех этих падл похороню, - клятвенно обещает заключенный и делает последнюю затяжку, отбрасывая окурок на грязный пыльный стол.          Когда заключенный покидает пределы комнаты для допросов, Леве становится легче дышать. Он готов визжать от удовольствия, эйфории, захватившей его после отсутствия той жуткой и страшной ауры, нависшей над его головой в присутствии небезызвестного сына Борисовны, пока сам Петя неспешно возвращается в «родные» казематы, наблюдая, как в углу вновь нарастает знакомая темнота, трепещущая холодом и пыльным смрадом смерти, как алчного жаждет его взора, крепко сжимая чужие рыжие пакли, взлохмаченой соломой на отрубленной женской голове.