Старшая сестра

      Алиса медленно открывает глаза. Вокруг все плывет, резко захватывая её спящий разум в мутный водоворот, от которого все окружающее пространство нещадно кружится и болит голова. Влажная от пота и царящей вокруг духоты ткань ночнушки неприятно липнет к худосочному телу и ей хочется поскорее стянуть все с себя, содрать саму суть, вырвав под угасающий корень.        Девушка нехотя приподнимается на кровати и противный скрип её пристанища эхом разносится по комнате. В воздухе пахнет спертым сигаретным дымом и жаркий влажный воздух ловко пробирается глубоко под кожу, вырывая из тела очередные редкие капельки пота.       Алиса распахивает глаза шире слишком охотно. Подсохнувшие за ночь уголки больно тянет, светлые ресницы тянутся вверх, взбираясь бледной тенью к давно не видевшему побелки потолку. Слишком рьяно Авдеева подрывается на неокрепшие ноги с теплой нагретой постели, потому что сон для неё с недавнего времени сравним с самой жесточайшей мукой. И жизнь её - серая и бесцветная волочится по пятам словно данное Богом наказание.       Алиса несколько секунд просто стоит, пытаясь удержать хоть малую крупицу то и дело ускользающего равновесия. Комната медленно возвращает себе все прежде знакомые очертания: неровные стены с высохшей краской, перекошенный стул у окна, пепельница, доверху набитая кривыми окурками. Всё кажется чужим, будто она попала сюда по ошибке. Будто бы так и осталась спустя столько времени чужеродным элементом, случайным образом выпавшим за отложенную веками систему координат.        Авдеева проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки лихорадочного сна. Пальцы холодные, а кожа, напротив, неприятно горячая, липкая.       - Чёрт… - шепчет она себе под нос, и голос звучит непривычно хрипло, будто бы она упрямо не говорила ни слова вот уже как несколько дней.       С улицы доносится глухой шум машин и далёкие отзвуки незнакомых голосов. За окном все та же быстротечная, полная скучной обыденности жизнь, в которой никому нет дела до её тяжёлого пробуждения. До мерно стучащего сердца в груди, готового вот-вот прекратить свое упрямое биение. Свою борьбу за ничтожную крупицу жизни.        Алиса оказывается рядом с окном в пару коротких прыжков, резко отдёргивая отвратительного оранжевого цвета занавеску. Круглые колечки бугристо спотыкаясь откатываются назад, ближе к стене, неприятно режут слух резьбой металла по металлу. Серый свет неприветливого утра больно режет скоро отвыкнувшие от дневного света глаза.       Выходные прошли незаметно и неизменно. Она будто бы даже не успела толком моргнуть. Бесцельно пролежала в кровати, не найдя в себе и толики тщедушных сил на бодрый ранний подъем, на элементарный короткий выход на улицу, на покупку давно закончившихся продуктов. А в холодильнике - повесилась бедная мышь, вровень с предыдущей, которая осталась на месте ещё с прошлой недели.       Алиса опустила глаза. На подоконнике - полузасохший цветок, который не видел воды вот уже несколько долгих недель. Наблюдая за чахлым созданием, девчонка нахмурилась, бегло оглядываясь в поисках подходящей для полива емкости, и найдя цепким взором пустую миску, глупо и долго смотрела на неё, прежде чем вновь отвести взгляд в сторону. Комната заполнилась чужим тяжелым вздохом.        Плевать.        Она уже давно не заботится ни о ком.        Ни о людях. Ни о вещах. Ни уж тем более о себе.       Алиса лишь задумчиво хмурится, проводя пальцем по сухому листу, отрешенно наблюдая за тем, как резко он ломается почти без усилий и бегло осыпается бледно-зелёной пылью на злосчастный пожелтевший подоконник. Она бездумно всматривается в собственное искаженное двоением отражение, а затем вновь возвращается взором к этой неуютной картине.       За окном медленно просыпается зазевавшийся и припозднившийся город. Кто-то громко хлопает дверью подъезда, где-то с гулким натугом заводится машина, и тонкая сирена скорой помощи на мгновение разрезает плотную утреннюю тишину.       Алиса устало прислоняется гудящим лбом к холодному стеклу, буквально впиваясь в гладкую пыльную поверхность распаленной кожей.        Такой откровенный жест абсолютного принятия собственного бессилия. Слишком очевидный акт самобичевания.       Она вдруг ловит себя на хаотичной резвой мысли о том, что готова простоять вот так сотни долгих лет, проживая бесчетные дни в ожидании того, что если побыть здесь достаточно долго, холод вытянет из неё всё лишнее - мысли, воспоминания, сны.        Особенно сны.       Она вновь закрывает глаза. Крепко сжимает больно саднящие веки, ловя на раскинувшемся темном полотне радужные круги, прежде чем в какое-то мгновение ей начинает казаться, будто бы за её спиной кто-то стоит.       Наводит на эту странную мысль не звук и даже не гулкие шаги, эхом скользящие в тишине. Ей трубит тихое, тяжёлое ощущение чужого присутствия, от которого кожа на руках покрывается неконтролируемым стадом мурашек.       Алиса медленно открывает глаза и замирает.       В мутном отражении оконного стекла, прямо позади неё, на секунду проступает знакомый силуэт: тонкие плечи, длинные рыжие волосы, ниспадающие на мертвенно-мраморное лицо. Такое непривычно отстраненное.       Мертвое.        Знакомый бесплотный дух парит в пространстве неподвижно, по-совиному склонив голову ближе к правому плечу, точно так же, как делала всегда, когда наблюдала за Алисой молча.       Сердце резкой стрелой ударяет в грудь, лишь чудом не проломив грудную клетку изнутри.        -…Саша? - едва слышно выдыхает младшая Авдеева, выпуская теплое облачко пара на запотевшее окно.        Но стоит Алисе резко обернуться - в комнате уже никого нет.       Только кровать со смятой простынёй, да старый стул, забытый у противоположной стены. И тяжёлый, застоявшийся воздух, безмолвным эхом колеблющимся по округе.       Алиса долго смотрит в пустоту, прежде чем медленно отвернуться обратно к окну. Она точно знает: Саша умерла три года назад.       И всё же, на мгновение девушке кажется, что в комнате резко пахнуло знакомым холодным ароматом сестринских мыльных духов.        На кухне всё остаётся почти таким же, как при Саше: все та же бледно-зеленая клеёнка на столе, надтреснутая кружка, тихое гудение всегда включенного холодильника.        Алиса ставит чайник, по-привычке прислушиваясь к тому, как начинает бурлить медленно закипающая вода. Она допивает старый холодный кофе, забытый на столе, совершенно не чувствуя вкуса.       С некоторых пор она боится острых предметов. Её отталкивают мысли о умело заточенных ножах, острых кухонных ножницах…о лезвиях. Тонких бритвенных линий, о которые так легко порезаться. Тех самых, что плавно скользят по запястьям, разрезая тонкую плоть точно мягкое податливое масло.        Алиса боится мыслей о мерцающих лезвиях, которые умеют как ничто иное в мире легко забирать священную человечную жизнь по их же собственной воле.        И она упрямо старается уговорить саму себя в конце концов не думать об этом. Гнать странные пугающие образы прочь от себя. Алиса упряма, но мысли настойчивее и упорнее в тысячи раз. Они возвращаются без приглашения, похожие на тонкий холодный ветер, который умело находит щели даже в плотно закрытых окнах. Врываются в свинцовую голову, оседая хищной плесенью и пуская свои зловещие корни.        Иногда Авдеевой кажется, что сами предметы загадочно смотрят на неё.       Смотри же - лежат ведь себе совсем тихо, недвижимо, и на первый взгляд, совершенно невинно, но в их спокойствии есть что-то настораживающее. Слишком прямые линии. Слишком холодный отблеск.        Слишком громкий намек.        Она знает, что это всего лишь вещи, выточенные из прилетевшего с невиданного пространства безграничья металла, стекла. Обычные предметы, которыми люди пользуются каждый день, не задумываясь ни на секунду о том, какие секреты хранят за собой холодные росчерки этих болезненно-острых линий.        И с недавних пор, неуемное воображение Алисы не знает слова «обычно».       Стоит только задержать на них взгляд чуть дольше положенного, как в голове возникает едва слышный шёпот тревоги. Не мысль даже, а тяжелое гнетущее ощущение. Как если бы память пыталась напомнить о чём-то, что она изо всех сил старается забыть.       Поэтому Алиса отворачивается.       Ставит схваченную наспех чашку ближе к краю стола, чтобы между ней и всем остальным осталось расстояние. В который раз буднично делает вид, что всё в порядке.        Что всё под контролем.        Но где-то глубоко внутри остаётся странное чувство: будто мир вдруг стал чуть острее, чем должен быть. Будто бы она вот-вот ступит на кривую дорожку, способную привести ее к череде бесконечно странных и страшных событий.        А иногда Алисе кажется, что дело вовсе и не в пугающих своей смертельной простотой предметах.       И даже отнюдь не в этом громоздком отблеске металла и не в тонких линиях, которые так легко режут воздух. Предметы сами по себе молчат. Они терпеливы. Они непредвзято безразличны.       Все дело кроется в назойливой памяти, что маячит прямо перед лицом точно давно надоевшая муха.        Эта память настигает всегда тихо, подкрадывается из-за спины незаметно. Сначала - крадется тенью в углу комнаты. Потом - возникает словно ощущение, будто рядом кто-то стоял всего тщедушную секунду назад.       Алиса не любит вспоминать тот страшный день. Но память никогда не спрашивает разрешения.       Быть может, она окончательно сходит с ума, когда в тишине оставшейся комнатки ей чудится сестринский смех - раскатистый, лёгкий, чуть хрипловатый, как если бы та вдруг смеялась чуть громче, чем того следовало ожидать. Сходит с ума, против воли вспоминая чужие ухоженные руки - всегда быстрые, уверенные, привычные к мелким бытовым движениям.       Такие обычные воспоминания.       Такие безобидные.       Такие уничтожающие.       И всё же они всегда заканчиваются одинаково.       Мысль обрывается раньше, чем доходит до конечного пункта. Словно внутри стоит невидимая дверь, за которую нельзя заходить. Алиса чувствует её почти физически, точно  холодную неприступную стену.        Она знает, что если позволит памяти идти дальше, то снова увидит тот день. Ту тишину, которая наступила потом. Ту странную, тяжёлую неподвижность в доме, когда люди вдруг начали говорить шёпотом.       Поэтому она всегда останавливается, аккурат у тонкой линии. Всегда дышит размеренно, вновь бездумно смотрит в окно, про себя привычно считая бесконечную череду звуков улицы.       Но страх всё равно остаётся рядом, все тот же тихий, терпеливый. Как напоминание о том, что некоторые воспоминания не исчезают.       Они просто ждут.       Все чаще в нос бьет спертый воздух могилы. Свежей земли. И острое ощущение предательски влажных капель чертящих широкие дорожки на щеках. Алиса будто не спит, не живет.        Чашка остывшего кофе - единственное, что напоминает о том, что она все еще дышит. Пусть с надрывом, хрипом и болью.        Пустое жилище давит на гудящие виски.        Алиса живёт так, словно после смерти Саши время перестало двигаться. Дни тянутся медленно, вязко, один за другим, сливаясь в серую бесконечную полосу, в которой почти ничего не происходит. Утро ничем не отличается от вечера. А вчера идентично тому, что происходит сегодня. И вся эта жизнь походит на  ту комнату с плотно зашторенными окнами, куда давно не проникает солнечный свет и в которой Алиса заперла себя самовольно.        С некоторых пор Авдеева просыпается поздно. И совсем не оттого, что на бледном изнеможенном лице плотно поселился извечный недосып. Просто у неё больше нет причин вставать раньше.       Она медленно открывает глаза и несколько секунд неподвижно смотрит в потолок. В голове тяжёлая, вязкая пустота. Такая плотная, что кажется, будто мысли застревают где-то глубоко внутри и не могут пробиться наружу. Во рту горчит не столько от кофе, сколько от страшных снов и выкуренных впопыхах ночью бесчисленных сигарет.       На подоконнике стоят очередная пустая кружка, переполненная кривыми окурками пепельница и случайно раздобытый в тайнике дневник сестры с осторожно загнутыми страницами.       Алиса ещё долго сидит здесь, морально собираясь с силами, чтобы просто начать очередной день.       Иногда ей кажется, что даже это требует уж слишком больших усилий.       В прежние времена мать бы не одобрила такого запустения некогда домашнего уголка.        Иногда Алиса позволяет себе редкий выход из дома. Она странствует в соседний магазин, криво ухмыляясь знакомой продавщице, которая выуживает для неё из-под полы очередную пачку сигарет в долг.  Реже - она наведывается в аптеку, где фармацевт услужливо протягивает ей обезболивающие от вечного головного нытья.        Ещё реже - Авдеева следует на кладбище. Иногда под руку вместе с мамой.       Покупает свежие цветы для Саши и даже для ушедшего за пол года после от цирроза печени отчима, пусть тот и был откровенным дерьмом, а затем долго стоит у сестринской могилы, не замечая, как пальцы немеют от холода.       Алиса разговаривает с сестрой мысленно. Рассказывает о том, чего не смогла сказать вслух.       И каждый раз она просит прощения.       Злится.       Плачет.       Молчит.       Молится Богу, в которого Саша не верила и который не принял её душу к себе.       Но никогда не получает ответа…       По вечерам Алиса перебирает Сашины вещи. Все реже заметно постаревшая мать тихомолком присаживается рядом, мягко опуская худенькую ладонь на дочернюю макушку. И они сидят так вдвоем, в тишине полуночи, собирая себя по осколкам раз за разом. Год за годом.        Авдеева то и дело читает Сашин дневник, снова и снова возвращаясь к одним и тем же страницам. К одним и тем же словам. Вгрызается в неровный росчерк букв, в спешке слитых в слова.        Иногда ей кажется, что если перечитать их ещё раз, можно будет понять, в какой именно момент всё пошло неправильно. Что между строк скрыт смысл, откроющий ищущему взору червоточину в чужой душе.  Момент, в который все они свернули не туда.       Алиса проводит пальцами по ткани платьев. В последние годы очень вычурных, слишком показательно дорогих. Затем, привычно открывает шкатулку с украшениями, вспоминая, как сильно они любили с Сашей проворачивать подобное в детстве с вещами матери. Тогда они ещё были дружны, близки друг с другом. Тогда в их жизнях ещё не было Пети…       Мысли о Карасёве отчего-то все еще до ужаса страшат девушку. Воспоминания о его темной рослой фигуре накрывают разум слишком резко. Неожиданно. Крайне болезненно.       Алиса хмурит брови, сводя их к переносице и вспоминает: его загорелое от палящего солнца лицо, его руки, крепко и уверенно лежащие на кожаной оплетке руля, его хриплый прокуренный голос и то, как он всегда смотрел на неё чуть дольше, чем следовало.       И каждый раз внутри неизбежно поднимается и принимается ворочаться с боку на бок до боли знакомый клубок чувств, с вплетенным в нити линии злости, страха, обиды и чего-то ещё, чему она так и не решается дать достойное наименование.       Алиса все реже вспоминает о Юре. Он оживает внутри, собираясь в легкий призрак прошлого, возвращаясь в её хаотичные мысли как тёплое, но уже слишком далёкое воспоминание.       Почти мираж или странное наваждение.       С его образом все еще неразрывно связано ощущение той летней юности, лёгкости и несбывшейся надежды. Чистой наивной любви, которую он так и не решился принять.        Но это чувство уже не причиняет острой боли. Оно растворяется в общей усталости, словно тонкая выцветшая фотография, которая уже не нужна в общем альбоме, но которую пока что ещё жалко выбросить.       Да, ей не стыдно признаться в том, что по ночам она почти не спит.       Авдеева бездвижно лежит, сложив руки на животе и глядит, глядит в вязкую тьму прямо перед зудящими глазами.       Она интуитивно вслушивается в прокатывающиеся по стенам звуки, в то, как за будто картонной стеной шумят трубы, как за окном шуршит редкий холодный дождь, как редкие машины рассекают полночную тишину.       Иногда ей снится Саша.       А иногда - Петя.       Иногда они стоят рядом, совсем близко, и Алиса не может понять, к кому из них должна подойти.       Проснувшись, она долго сидит на краю кровати, пытаясь отдышаться. Стараясь надышаться, закуривает новую сигарету, отбрасывая в сторону так и не докуренную предыдущую. За ночь пепельница ломится от смертельного яда. Стены балкона сочатся дымом, истекая им точно кровью.       Алиса безустанно курит и одновременно с тем, убеждает себя, в том, что всё осталось в прошлом.       Что Петя сидит далеко и что уже не вернётся. Во всяком случае, хотя бы к ней…       Что её сердце давно остыло к Юре. К собственному сожалению.       К этой хреновой до тошноты жизни.