dear sister

      Одри не боится смерти — за годы работы оно становится привычным: пациента, которого знал давно или пусть недолго, но он успел прокрасться в мысли, может быть жалко целую неделю, иногда дольше, если давно не было отпуска или настроение упадническо-депрессивное. Остальные, поверженные в битве с безжалостной энтропией, задерживаются в больничных стенах на день, обсуждаются за чашкой чая или кофе с коллегами и забываются в бесконечном потоке поступающих и выписывающихся больных.       Когда умирает твой пациент, — Одри жмурится и жалеет, что здесь нельзя курить и что, в принципе, не курит, — это ощущается ударом; даже, если ты сделал все возможное для сохранения жизни, даже, если знал, и ты сам, и он, что это неминуемо; да и все равно, чаще подготовиться к худшему не успеваешь — редкий человек готов к переходу к небытию.       И ты стоишь здесь, в свете флюоресцентных ламп, синеватых, холодных, смотришь на прикрытое простыней тело, вглядываешься в черты лица, после смерти почему-то незнакомые. Ждёшь, что скажет патологоанатом.       Мурашки перекашивают тебя, и никогда непонятно — от холода, ведь здесь всегда будто стоишь в усовремененном царстве мертвых, или от внезапно проснувшейся совести, тихо и планомерно грызущей — а вот точно нет твоей вины? А таблетки ему помогали? А может все-таки?..       И этот бог, Аид, зачитывает приговор-заключение, где твоя причастность не доказана и, следовательно, ты все ещё справляешься и можешь спокойно вернуться в отделение для продолжения профессиональной деятельности.       Секундное облегчение, — думает Одри, — сменяется ещё большим грузом, тянущим плечи, потому что ты хотя и врач, но не лечишь, а лишь оттягиваешь падение в бездну.       И бог тебе говорит: — Уже пять лет на каждого своего пациента приходишь посмотреть, — укладывает на плечо тяжёлую руку, — начала бы уже себе доверять, Одри.       Весы приходят в равновесие, чтобы в следующий раз колесо вновь дало оборот и замкнулось также — на внимательном добром взгляде и тяжёлой руке.       Возможно, — морщится Одри, — все это произошло, потому что я не пришла, когда Артур умер. Возможно…       Рыжие волосы и упрямо вздёрнутый нос, в сущности, сколько таких людей шагает по улицам каждый день? Или умирает. Или в процессе?       Наверное, среди них найдется ещё одна Рут.       Он позволяет стянуть простыню, забирает небрежно свёрнутый ком из сжатых пальцев.       На это смотреть странно — кровоподтёки на шее, тянущиеся вереницей следов вниз, к плечам, до предплечий; ножевые ранения аккурат в сердце, в печень, в просвет ребер, чтобы попасть в лёгкие тоже. Уже наложены швы, аккуратные, но заметные: смерть забирает душу из тела, и тело становится тем, чем было без нее — мышцами и нервами.       Глаза закрыты, углы губ слегка опущены. Со сном не спутать при всем желании. Она бледная, Рут была такой при жизни, в посмертии — как кипельно белый халат, купленный только-только, как первый лист бумаги в новой пачке. Не успела на море съездить, — вспоминает Одри, — хотела, но все откладывала. Не время, не заслужила, одной не хочется, давай вместе? Это «давай вместе» звучит в голове так громко, что Одри жмурится — на секунду представляя Рут живой. На секунду, потому что хочется быть обманутой. На секунду, потому что Одри старается себе не лгать. — Ты расскажешь мне?       Анатоль кивает и уводит в кабинет, быстро и ловко накрыв тело и закрыв холодильник. — Желтушники пишут, что убита тысяча человек, — кипит электрический чайник, Одри старается не пропустить ни звука мерного голоса. — Это не так.       Одри задумчиво кивает, скользя пустым взглядом по стенам, давно нуждающимся в побелке, и плакаты за столько лет давно выцвели. Ей тоже казалось, когда мимолётные вспышки воспоминаний мелькали скорее сквозь сознание, чем осознанно, что в той деревне неоткуда было взяться стольким жителям. — Точную цифру не знаю, — ответил на вопрос Анатоль, пожав плечами. — Ты же понимаешь, да, в нашей сфере шило в мешке не утаишь, но при должной… изворотливости можно минимизировать ущерб. В нашем морге пятьдесят мест, нашими занято семь ячеек, психи умирают не так часто. — Психи, — повторила, нахмурившись.       Анатоль поставил перед ней бокал с зелёным чаем. Одри мимолётно улыбнулась — можно считать это уже ее гостевая посудина. Шершавая по краям, со сколом на ручке, но ее. — А кофе нет? — Кончился, — хмыкнул он и потёр переносицу. — За «психов» не обижайся. — Не обижаюсь, — покачала головой Одри.       Если это помогает дистанцироваться от тех, в чьих внутренностях он копается — ничего страшного. Не то чтобы Одри сама послушно исполняла все морально-этические предписания и деонтологические принципы. — Человек триста, как мне кажется, наберётся, плюс-минус пятьдесят, — вернулся к теме он. — Смотри, в нашем городе всего шесть моргов. Я точно знаю, что в хирургию завезли девяносто, в травму, да, мы созванивались недавно, не делай такое лицо, мы разошлись друзьями, сто. — А у тебя? — Двадцать, — вздохнул Анатоль, — если бы все было так плачевно, у нас бы не осталось свободных холодильных камер. — А не могли в другой город переправить? — уточнила она и сделала глоток. Внутри все приятно потеплело, но нутро не прогреется, вздохнула Одри. — Вряд ли, — подумав, ответил он. — Это неудобно для отчётов. — То есть, в трёх моргах лежит двести десять человек. Остальные — разбиты по трем оставшимся? — мучительно вздохнув, начала загибать пальцы, — ну, в инфекцию могли взять человек пятьдесят. Что у нас ещё есть? — Федералка, у них всегда есть мест пятнадцать свободных. А все оставшиеся — в полиции. Скорее всего, из тех, кто для следствия как-то важен.       Одри отвела взгляд: да, так, наверное, и произошло бы, даже при отсутствии возможностей. Фелония не позволила бы увезти Мора и прочих последователей культа далеко от себя.       Только вот, — вспоминает она, — Фелония сказала, что у них сгорели глаза… Почему с Рут не так? А другие? — Ты же описывал всех погибших? — Не всех, — качнул головой Анатоль, почесав лёгкую щетину, — Четверых. Я же не один работаю здесь. — Что скажешь?       Анатоль резковато встал, вылил остывший чай, выкинул чайный пакетик, достал новый, долил кипятка. Застыл, облокотившись о тумбочку. — Тебе о характере ран рассказать? Или… — Прекрати, — Одри подошла к нему ближе и прижалась плечом к плечу. — Прекрати. Ты же знаешь, я тебе доверяю. Даже если там что-то… не поддающееся объяснению. — Убийца, как мне кажется, один человек, — повернулся к ней Анатоль, — характер ножевых, размеры ран, примерный рост, вес, ведущая рука… Но как такое возможно? Я бы понял, будь это, ну, серийник, который раз в месяц выдавал бы по жмурику, но разом? Триста человек? Нереально. Почему никто из них не сбежал? Почему не дали отпор? Рут ведь не из робкого десятка. — А… — Вайлет сказала мне ровно тоже, что и я тебе говорю сейчас.       Одри кивает, Анатоль похлопывает по плечу: — Приходи как-нибудь в гости. Как захочется, не по работе. — Сюда? — Домой ко мне, дурында.       Одри благодарно хмыкает и прощается, в очередной раз ничего не пообещав. * — Одри, — Давид стоит на почтительном расстоянии, но руками тянется ближе. Его всегда подвижное лицо непроницаемо, шепот обволакивает уши и забивается под кожу, как электрические импульсы от электрофореза, вроде, ощущения не выкручены на максимум, но и бесследно не проходят. — Могу я тебя обнять?       Качает головой, отшагнув назад. Ужас душит, и Давиду не нужно даже схватиться за шею, чтобы она почувствовала его пальцы, перекрывающие воздух. — Я все знаю, — Фелония слов не подбирала после одного заданного вопроса, а Микаэль промолчал бы и тысячу раз. Конечно, — думает Одри, — в некоторых случаях, тишина предпочтительнее любых слов утешений, но справедливости ради Фелония и не стремилась поддержать — просто выполнила просьбу рассказать: в конце концов, было бы наивно от демона ожидать сочувствия, раз уж и Его ангелы не слишком-то милосердны. — Не подходи.       Давид подчиняется; в его теле нет напряжения, а в глазах полыхает пламя; почему-то действия Рафаила не нуждаются в оправдании — Одри задумывается мельком, что, наверное, скорее всего, это так из-за отсутствия излишней жестокости, он сделал, что был должен, а Давид уничтожал препятствия планомерно, без сожалений, быстро, не размениваясь на поиск правых и виноватых. — Ты убил мою подругу, — присев на скамейку у статуи Астреи, говорит Одри. — Ее звали Рут.       Давид встаёт на колени, чтобы быть на одном уровне и держит поддрагивающие пальцы на собственных бедрах. — Подружку, что пыталась тебя убить? — во встречном вопросе от утверждения больше, чем от самого вопроса. — Она пригласила тебя в деревню, зная, что ведёт на смерть. Извини, что в моих карманах не нашлось медяка на милостыню нищему.                    Одри улыбается: — Я ее переубедила. — Что? — Такой уж человек она… Была. Вначале всегда выбирала не то, что правильно, но в конце находила правильный путь. Но дело не в ней. Триста человек, Давид. — Я… Я хотел защитить тебя. — Защитить? Или заявить права? — Разве это не одно и тоже? — не успев обдумать, нервно спросил он.       И в этом вопросе был ответ.