dear sister

      В квартире уже прочно обосновалась пыль и тишина. Заполнять безмолвие звуками странно — ощущение, будто в другой комнате спит мама, которую не стоит будить или что ты остался в гостях, рано проснулся и не можешь уйти, оставив дверь открытой.       Одри никогда не оставалась в гостях и мама будила скорее ее, но у всех есть общие архетипичные образы, те самые, глубинные, одинаковые, детские; несколько пугающие, но мистически-интригующие, связанные с культурой Древней Греции или Рима, Индии, что-то, что ты не мог знать, но знаешь подсознательно, когда ещё не знакомый со словом «дежа вю», вчитываясь в мелкий текст энциклопедии, видишь картины прошлого как наяву.       Опять же, Одри таких книг не читала — у нее была Библия вместо энциклопедий, учебников и тетрадей в линейку и клеточку для домашней работы. И домашняя работа у нее была другой — приготовить завтрак, отмыть весь дом, выучить главу Ветхого завета. — Тогда откуда ты об этом знаешь? — вошел в кухню воображаемый Давид, немного более живой, чем настоящий, гипертрофированно яркий как аллергическая реакция на антибиотик, зудящий, вызывающий желание расчесать кожу до боли. — Об этих образах?       Одри молчит: смотрит на мягкую волну кудрей, зачесанных назад, на блеск глаз — в глубине зрачка можно уловить смешинку и тоску. Он опирается рукой о столешницу и метры расстояния превращаются в атомы, разделенные на двоих. — Много училась, — пожимает плечами. Прижатое к углу бедро ноет, как и сердце, пропускающее удары: ничего сверхкритичного, но и приятным осознание чувств не назовешь — не время и не место: лучше бы нигде и никогда. — Похоже на тебя, — кивает он, и его острый нос кратко соприкасается с ее. Отстраняется медленно, почти неохотно, дыхание смешивается. Нельзя забывать, что это иллюзия, созданная мозгом, не выносящего одиночества.       Она и раньше так делала, собственно. — Я читала воспоминания одного психоаналитика, который… Тебе неинтересно?       Давид усаживается на подоконник, его фигура, подсвеченная солнечными лучами, почему-то кажется ещё темнее, чем есть — возможно, это обман зрения, а возможно — темное на белом становится заметнее. В любом случае, немного раздражает, что приходится щурить глаза. — Интересно, — бодро отвечает он, — я бы слушал тебя часами, но ты же знаешь, что меня нет здесь на самом деле. Заставлять даму разговаривать с пустотой как-то не по-джентльменски.       Одри фыркает — не то чтобы здесь есть кто-то, кто ее бы осудил. Но, видимо, Давид даже будучи галлюцинацией имеет свой собственный неповторимый характер. — И что, молчать будем? — Влюбленные часов не наблюдают, — отзывается Давид глухо. И смеётся. — Спроси что-нибудь, а я отвечу настолько честно, насколько это в моей природе.       Одри задумывается: вопросов не так много, но все они имеют одно основание. Она бы лучше пересказала ему научные труды Мака Вильямса, чем… Вот это все. Давид смотрит как рентген-аппарат, единственное, что без шума, но все также, по ощущениям, с радиоактивным изотопом, не убивает, но оседает где-то в костях. — Как там Макс?       Давид корчит рожу: — Нашла, что спросить. Могла бы, не знаю, попросить измерить мою любовь к тебе. — Я уже знаю в цифрах, — парирует Одри, Давид тушуется мимолётно и одобрительно цокает. — Не съезжай с темы. — Я не уточнял как ему наша пища, — спрыгнув с подоконника, отвечает. — В следующий раз, может быть… — Он мертв?       Одри поднимает голову — Давид не моргает. Расстояние снова сокращается. Пальцы теплые, проходятся по коже, вызывают мурашки и шум в ушах. — Он мертв, — подтверждает, склонившись к левому уху. — Это что-то меняет?       Поцелуй в мочку, чуть выше по раковине, добирается до виска, ко лбу, прижимает к себе рукой. — Ты убьешь ради меня кого угодно? — спрашивает Одри тихо, в голосе Давид слышит надрыв. — Да, — спокойно отвечает он. — Клянешься?       Губами скрепляет невысказанное обещание, слова излишни и говорить им не о чем: без напора, легкие касания, приятное трение, больше о чувственности, чем желании — становится совсем тихо.       Пыль подлетает. * — Чью голову ты хочешь? — спрашивает уже в Астрее.       Одри все ещё в ужасе, что он не был иллюзией, но если Макса убил он, или астрейцы — значит круг зверя сужается со скоростью, превышающей допустимую. И если так… — Ты должен убить меня.       Давид не удивляется, легко поднимает на руки и кружит в гостиной: — Нет. — Мир будет уничтожен, если зверь получит… — Не получит, — садится на диван, диван недовольно скрипит — сдвоенный вес в одной точке ему не нравится. — Ты не можешь быть уверен. — Могу. — Я не могу, — всплескивает руками Одри. — Можешь, — ответил Давид. — Тебе нужно только сказать имя. — Зверь?       Улыбается слегка безумно: — Заказ принят, моя госпожа. — Если ты такой всемогущий, почему ты не разобрался с ним раньше? — удивляется Одри. — Не видел необходимости, — сложив руки на талии, хмыкнул он.