Их дом

      В их комнате не горит свет. Белые и жёлтые огни города — их города — такие яркие, что одних их сквозь оконные стёкла хватает, чтобы мягко охватить очертания обнажённых тел, мебели вокруг и горящих глаз, в чьих отражениях блестят не только эти огни, но и нечто гораздо большее. Их комната наполнена горячим от шумного дыхания и жара кожи воздухом и ночной негой.       Где-то в ушах бьётся собственное сердце, а пальцы сжимаются, комкая простыни. Собственный голос кажется Харуоми слишком громким, и он глушит его, чем вызывает обратный эффект: распалённый услышанным Чисей чуть не рычит, потому что попытки Шингу приводят к тому, что он начинает скулить под Яшей. Но он ничего не может с этим сделать: абсолютно каждый толчок нещадно бьёт по его простате, напрочь вышибая тем самым мозг из черепной коробки. У него уже не остаётся сил ни сдерживаться, ни думать о чём-либо, кроме этого члена и человека, которому он принадлежит. Его собственный же давно изнывает без внимания. Он горячий, болезненно твёрдый и тяжёлый, а смазки выделилось настолько много, что она тянется непрерывной нитью от головки к простыне. Но Чисей намеренно не касается его там, и Харуоми интенсивно сходит с ума. Он уже предпринимал попытку прикоснуться к себе, но его рука была наглым образом заведена за спину, и она зафиксирована так до сих пор. Бёдра Шингу подрагивают. Он так возбуждён и измотан, что хочется вырубиться, но в то же время ему так хорошо, что он без раздумий остался бы в этом моменте навечно.       Яша же, поймавший невиданной силы выносливость, уверенно держит свой бешеный темп и совершенно не собирается замедляться — скопившееся внутри Харуоми удовольствие не выдерживает, взрывается. Он кончает громко и обильно, тело дёргается вперёд. Яше приходится удержать его, чтобы тот не упал, и замереть, пережидая этот пик. В своих руках Чисей ощущает сокровище, которое держит бережно и осторожно в совершенном контрасте с тем, что происходило пару секунд назад. С замиранием сердца он наблюдает, как Шингу постепенно расслабляется, глубоко дышит и оборачивается на него, смотрит взглядом совершенно охмелевшим и красноречивым.       Между ними столько любви, что закипает воздух.       Яша выходит с осторожностью, и Харуоми тут же ложится рядом, перевернувшись на спину, и пытается отдышаться. Разморенный Шура в глазах Чисея настолько прекрасен, что ему стоит больших усилий снова не наброситься на него. Харуоми же, в свою очередь, готов поклясться, что видит пар, исходящий от тела Яши, когда наблюдает, как вздымаются его плечи и грудь. А когда взгляд падает ниже на чужой всё ещё безбожно твёрдый член, Шура повержено откидывает голову назад.       Чёрт, а ведь сам он кончил без единого прикосновения спереди.       — Что ж ты со мной делаешь?.. — скорее не спрашивает, а утверждает он сквозь вздохи.       Чисей вопроса не понял. Он склонил голову на бок в максимально невинном выражении лица, как будто не он только что втрахивал Харуоми в кровать.       — Делаю тебя счастливым, — улыбается он, и это так обезоруживающе, что сердце Шуры падает куда-то вниз.       И не поспоришь ведь.       Харуоми задерживает дыхание. В его глазах столько любви и нежности к этому ласковому зверю, что каждый раз он тонет в них и совершенно не желает выплывать. Его руки тянутся к Яше, он выдыхает:       — Иди ко мне.       И тот, счастливый, нависает над ним, его снова становится много со всех сторон — иногда это всё, чего Харуоми мог бы желать. Он целует Яшу так мягко, как может, зарывается пальцами тому в волосы, притягивает ближе к себе. Кузурю отвечает сразу, гладит его по щеке, и им обоим так тепло…       Чисей ликует: он знает, что только ему показана честь видеть Харуоми таким, и осознание этого возносит Яшу далеко в небеса. Ему известно, насколько редки и скоротечны эти мгновения. Видеть Шингу разморенным в щемящей нежности, открытым и уязвимым — бесценно. Сам Шингу бесценен.       Интересно, как бы он отреагировал, озвучь Чисей эту мысль вслух?       Вместо этого он, довольный, мычит в чужой рот: на его члене плотным кольцом обвилась ладонь Харуоми и медленно, но уверенно заскользила вдоль ствола. Это определённо то, что ему сейчас было нужно. Только заданный темп оказался издевательски медленным.       — Я тоже хочу делать тебя счастливым, — низко шепчет Харуоми прямо Яше в губы, слегка отстраняясь.       — С тобой я счастлив, — недоумевает Чисей, тут же роняя короткий стон: его ухо оказывается в плену тёплых губ, и язык скользит мягко и дразняще.       Яше откровенно непонятно, почему этот вопрос возник именно сейчас, и почему он возник вообще, но рука на его члене и мягкие губы активно отбирали из его головы какие-либо мысли, оставляя только одно — удовольствие. Но этого недостаточно, и Кузурю сам начинает нетерпеливо толкаться тому в ладонь.       — Тем не менее, если есть что-то, чего ты хочешь… — Шура сдвигается чуть ниже под Чисеем, — …я должен знать.       Харуоми буквально заёбан, сейчас он уже мало способен на какие-либо активные действия, поэтому просто позволяет трахать свою руку, лениво лаская во рту чужой затвердевший сосок и свободной рукой прильнув ко второму.       Для Яши его слова послужили спусковым крючком. Сквозь собственное шумное дыхание он пылко выдаёт:       — Хочу целовать тебя, пока мой рот не онемеет.       — Хм-м…       Шуре это определённо понравилось: довольным мычанием он пускает вибрацию по телу партнёра, и она откликается сладкой дрожью по его позвоночнику.       — Хочу, чтобы ты стонал моё имя.       Язык на его коже сменяется зубами. Они прикусывают и слегка оттягивают чувствительную вершину. Пальцы рядом тщательно отзеркаливают эти движения. А Яша, окружённый лаской, входит во вкус:       — Хочу трахать тебя, как животное, чтобы ты кричал подо мной и умолял о большем.       — …       — Хочу вгрызаться в тебя, чтобы весь мир знал, кому единственному дано тебя касаться.       Ладонь на члене Чисея сжимается сильнее, и он ускоряется. Стоны Яши, жаркие и чувственные, эхом разносятся в голове Харуоми.       — Хочу давиться твоим членом, чтобы ты держал мою голову, пока…       Шингу не выдерживает, врывается двумя пальцами Чисею в рот, чтобы этот словесный поток, наконец, прекратился.       Да, он сам просил об этом. Да, Яша хорошо его понял, но пальцы всё равно отвлекают этот бесстыжий язык, и Кузурю не может говорить — только стонать.       Харуоми хотел немного распалить Чисея, чтобы помочь ему достигнуть пика, а в итоге лежит под ним красный, как рак, до кончиков ушей, и усиленно делает вид, что ничего не произошло. Если бы он не кончил только что — определённо его тело среагировало бы на такие интенсивные словесные стимуляции: воображение нарисовало Шингу более чем яркую картину возможного. Более того, о некоторых вещах он от Яши слышит впервые, что лишь усиливает полученный эффект.       Им определённо есть, что обсудить подробнее позже.       Но желанный результат достигнут: Яша над Харуоми двигается быстро, его дыхание шумное и частое. К слову, пальцы во рту Чисею ничуть не мешают: наоборот, это распаляет его лишь сильнее. Он кончает с глухим стоном Шуре на живот, а тело заходится сладкой судорогой.       Это одна из множества ночей, что у них были и будут. Ночей, в которых двое, оставив позади заботы, работу и все неприятности, приключившиеся за день, упиваются друг другом. Дома они вольны ни в чём себе не отказывать и наслаждаются этим сполна. И всегда, обязательно, засыпают вместе.       Харуоми с пригретым под боком Чисеем, наконец, расслабляется. Пальцы, кружащие на светловолосой макушке, замирают. За сегодня Шингу устал, но на задворках угасающего сознания всё равно мелькает мысль, что неплохо было бы сейчас перекусить.       — Харуоми-и…       — М-м?..       — Я голоден, пошли поедим, — игриво тянет Яша. В его голосе ни намёка на сон.       Шура лениво переводит взгляд на часы — половина четвёртого — и тяжело вздыхает. Они не были сегодня в Парадоксе — это послужило бы хорошим поводом лечь спать пораньше, но, видимо, не судьба.       — Пошли, — его пальцы снова ласково перебирают светлые пряди. — Есть предпочтения?       — Рамен!       — Особый?       — Само собой.       И они шуршат тапочками на кухню, включают локальный тёплый свет, чтобы глаза не сошли с ума после темноты, но всё равно в полумраке жмурятся от яркости холодильника. Чисей устраивается за столом, подпирает обеими руками голову и сладко зевает, пока Харуоми подготавливает необходимое.       — Скоро будет, потерпи немного.       Они отгрохали себе квартиру, в которой, мягко говоря, для каждого вдоволь личного пространства. В ней полно своих маленьких особенностей. Например, баскетбольное кольцо, которое используется Яшей на постоянной основе. Если Харуоми вернулся домой, и Чисей сразу не показался на глаза — скорее всего он бросает данки, к гадалке не ходи.       Далее — парочка их коллекций. Когда-то давно ещё по-отдельности они собирали виниловые пластинки, и теперь эти сокровища объединены на одном внушительном стеллаже. Его содержимое пополняется до сих пор, в том числе их собственными треками, для которых здесь всегда выделено особое место.       Лично у Чисея собственная коллекция мячей: у него их четыре штуки. Один — самый потрёпанный — он сам приобрёл себе когда-то давно, остальные три — подарки фанатов. Вымазанные краской, исписанные пожеланиями и рисунками — всё в них отражает креативность и любовь тех, кто им восхищается. И Чисей иногда добросовестно пользуется каждым, хотя по началу рука не поднималась. В основном он только вертит их на пальцах и, конечно, недолго, чтобы надписи не успели стереться.       Из менее сентиментального — Яшина коллекция разбросанных по всей квартире носков. Её Харуоми терпит недолго, да и сам Чисей знает, что это не приветствуется, так что коллекция исчезает так же быстро, как появляется.       Личная отрада Шуры — их холодильник. Вернее, его содержимое, потому что всё, что в нём оказывается, находится в персональной власти Харуоми Шингу. У них всегда есть запас заготовок для рамена — Харуоми на постоянной основе что-то да готовит впрок в свободное время. Контейнер с маринующимися яйцами, замороженный бульон, куча овощей и грибов, соевых ростков и мяса, годовой запас имбиря и мисо, а в кухонном шкафу сушёный острый перец и столько различной лапши, что рябит в глазах. Конечно, Харуоми готовит не только рамен (он в целом большой фанат японской и китайской кухонь), но именно он занимает в его сердце особое место. А в сердце Яши особое место занимает готовящий Шингу.       Чисей выползает со своего места, ведомый целой гаммой различных ароматов. Он подходит к Харуоми со спины, обвивает руками, зарывается носом в его волосы и туда же еле разборчиво бурчит:       — Вкусно пахнет.       И поди разбери, о чём он: о волосах или жарящейся говядине.       — Не лезь под нож, — служит ему ответом в наигранно-недовольном тоне, и короткий ласковый поцелуй опускается Яше на подставленную щёку.       Из-за плеча наблюдать за готовкой Харуоми — одно удовольствие. Готовит он так же, как пишет музыку: уделяет должное внимание каждой составляющей части, умело переплетает воедино и, будучи полностью погружённым в процесс, отдаёт течению и результату всего себя. В его голове уже есть картина желаемого творения, и для его достижения он орудует каждым ингредиентом так, как это нужно ему, заставляя играть по собственным правилам. Яше это напоминает его самого.       Пока Чисей своими навыками легко и играючи ставит всех на колени, сам он падает ниц перед навыками Харуоми.       В любимую тарелку Яши идёт на три ломтика больше мяса, три половинки маринованного яйца вместо двух и в два раза больше сушёного острого перца. Сказать, что вкусно — не сказать ничего.       Пока они едят, делятся впечатлениями о предстоящем релизе. Шингу мягко улыбается, слушая жаркую тираду Чисея, прикрывает глаза и уже мало понимает, о чём тот говорит — просто слушает его голос. Яша взбудоражен, счастлив, качает ногой под столом. Он видит, что Харуоми клюёт носом, и замолкает, продолжая просто наслаждаться едой. Спустя время стало очевидно — Шингу уснул. Прямо так, сидя над практически пустой тарелкой, подперев кулаком голову. И тихонько сопит.       Чисей, увлечённо наблюдая за ним, улыбается. Для Харуоми это не впервой. Он, казалось, может заснуть в абсолютно любой позе при совершенно любых обстоятельствах — хоть стоя, прислонившись к стене. Причём просыпается он так же быстро, как засыпает, в отличие от самого Чисея, и тот завидует ему белой завистью.       Закончив, Яша первым делом аккуратно облокачивает Харуоми на спинку стула, чтобы тот не упал лицом в тарелку, берёт его на руки и несёт в спальню. Насколько бы аккуратно он не старался действовать, от таких манипуляций Шингу просыпается, смотрит на него еле открытыми глазами и шепчет слабым спросонья голосом:       — Чёрт, прости… — Он растерян, застав себя в подобного рода положении, и инстинктивно хватается Яше за плечо.       — Ш-ш, спи, — так же тихо отвечает Чисей. Он укладывает Харуоми на кровать, оставляет поцелуй на его лбу, заверяет: — Скоро вернусь, — и шустро исчезает обратно на кухню.       В скоростном режиме намывается вся оставленная посуда, складываются остатки ингредиентов на место. Скоро Чисей вернётся к уже спящему Харуоми, просунет руку ему под голову, прижмётся со спины, обнимет и заснёт в пленительном спокойствии.       И это спокойствие Яше дороже всего на свете.       Да, он любит драйв, непредсказуемость, азарт. Да, они увлекутся в гонку на байках, но потом обязательно вернутся домой, будут лежать и слушать музыку. Да, они рискнут заняться сексом в лифте, нажимая на все кнопки подряд, но потом всё равно продолжат дома, где сердце будет заходиться бешеным ритмом только друг от друга, а не от осознания возможности быть застигнутыми в любой момент. Они пишут собственную легенду, плюют на общественное мнение, делают, что хотят и берут от жизни всё. Чем бы они не занимались, какими бы безумствами не вели их желания, они всё равно рано или поздно оказываются дома, укутанные в плед, и ведут оживлённые дискуссии по поводу текста следующего трека.       А ещё Яша кусается. Много и часто. Чаще, чем кусается, только целует. Если (когда) Харуоми попадает к нему в руки: губы, зубы, язык — всё идёт в ход. Не существует ограничений. Ограничивать Яшу значит перекрывать ему кислород. Он действует исключительно в рамках собственных желаний, желаний Харуоми и его же болевого порога. А это весьма, весьма широкие рамки. Благо, что Шура предпочитает закрытую одежду: стоит отвернуть ворот водолазки, и на коже предстанет множество отметин совершенно различного генеза. Иногда Шингу кажется, что он Чисея недостаточно кормит.       А иногда уверен, он — самое желанное существо в этой вселенной. И что Чисей — тактильный монстр.       Очень часто монстром совершаются набеги на личное пространство Харуоми.       И снова раннее утро, в городе зеленеет рассвет. Где-то далеко за дверьми их дома остался пережидать будний день Парадокс. Стоило Бурайкан вернуться — в их квартире снова совершается нападение. Жертва сопротивления не оказывала, наоборот, проявляла содействие: позволила прижать себя к входной двери, запрокидывала голову, просачивалась ладонями мучителю под одежду, роняла низкие, хриплые вздохи.       Харуоми млеет и одновременно распаляется, а Чисей, входя в азарт, снимается с тормозов. Пока его рот бушевал на губах и шее Шингу: зубами оттягивал нижнюю, врывался языком в рот, мял губами нежную кожу — он сам не заметил, как стал откровенно вгрызаться в Харуоми.       Когда зубы в основании шеи сомкнулись слишком сильно, Шингу резко дёрнулся и зашипел. Яша замер.       — Чёрт тебя дери, Чисей… — в сердцах возмущается Харуоми и жмурится.       — Ещё никогда чёрт не был таким вкусным, — слышит он под ухом игривое замечание, но Яша тут же приходит в себя, когда ловит чужой недовольный взгляд, и сам резко становится серьёзным. — Да, прости-прости.       Его язык и губы стараются мягко загладить вину зубов, но образовавшееся в теле Шуры напряжение уже так просто сходить не желает: в плече пульсирует ноющая боль. Харуоми не видит места происшествия, но Чисей, когда отстраняется, успевает тут же ужаснуться и озадачиться колкой виной, потому что понимает, что на коже он оставит не сколько след от зубов, сколько гигантский синяк и даже один прокол от клыка — Чисей чувствует металлический привкус во рту.       Шура очень и очень сдерживается, чтобы не оттолкнуть напарника и не прижать руку к ране. Он видит, как глаза Яши потухли, и вина сквозит во всём их выражении, пока он неотрывно смотрит на укус.       — Я очень виноват. — Чисей тут же начинает стягивать с себя обувь. — Надо обработать.       Они сразу идут в ванную и к аптечке. Пока Яша ухаживает за Шурой, промывая и обрабатывая его плечо, золотые глаза второго неотрывно следят за изменениями выражения лица партнёра. Да, Харуоми больно. Но смотреть на любимого человека, утопающего в чувстве вины — ещё больнее.       В какой-то момент Шингу просто не выдерживает, берёт в ладони лицо Чисея, смотрит ему в глаза и выдаёт тоном, не терпящим возражений:       — Посмотри на меня. — Кузурю действительно поворачивается. — Всё нормально.       — Прости меня.       — Всё нормально, — более настойчиво повторяет тот. Его губы оставляют короткий, но неизмеримо нежный поцелуй на губах Яши. Только после этого Чисей хоть сколько-то расслабляется — Харуоми чувствует это.       Они засыпают, как обычно, в обнимку. Но после полудня (а раньше эти двое не просыпаются — специфика работы) стало ясно, что Кузурю даже близко не отпустил ситуацию.       Они оба сидят за столом друг напротив друга. Перед Шурой ноутбук, тот в обоих наушниках редактирует аранжировку, перед Яшей — нотные листы. Чисей на них не смотрит — Чисей смотрит на Харуоми. Как тот сидит спокойный и уверенный, по сто раз переслушивает один и тот же кусок, заменяя детали. Шингу напрягает наличие на себе такого пристального взгляда в столь долгом промежутке времени, он отвлекается и поднимает глаза на Яшу.       — Я не злюсь на тебя, Чисей, — спокойно и абсолютно честно выдаёт он, но Кузурю хмурится и спешит признаться:       — Мне всё равно неспокойно.       — Тогда займись делом, тебя это отвлечёт, — тот переводит взгляд обратно на экран, — и проверь на второй странице пятую строку, четвёртый такт. Тебе будет удобно спеть на малую терцию выше?       — Удобно. Но если хочешь здесь акцент, предлагаю оставить оба варианта, но сделать две дорожки, где верхняя будет громче, — рассуждает Чисей и на пробу пропевает всю строчку с внесённым изменением.       — Хм-м, согласен, — кивает Шура и возвращается к редактированию.       Яша под столом нервно болтает ногой.       Он извинился, но совершенно не чувствует, что этого достаточно. Хотелось как-то порадовать Харуоми, отвлечь его. А ещё очень хотелось Харуоми. Тело Яши ещё помнит, как Шура льнул к нему, как отвечал столь же рьяно, в унисон движениям Чисея. Более того, он уверен — злополучное плечо всё ещё ноет.       Что ж, пожалуй, Чисей действительно займётся делом.       Он тихо и юрко сполз под стол. Харуоми это заметил, но не придал должного значения, поэтому вздрагивает, когда чувствует, что ему бесцеремонно раздвигают колени.       — Я так понимаю, работать ты не хочешь? — бурчит Шура, но, тем не менее, не сопротивляется, когда в его штаны совершается вторжение. Где-то внизу Чисей тянет мягко и игриво:       — Работа никуда не денется. Ай… — Шингу на колёсиках кресла отъезжает немного назад, чтобы дать Кузурю больше пространства: тот ударился головой об стол. — А внимание тебе нужно уделить сейчас.       Над его головой раздаётся многозначительное хмыканье. Лично Харуоми точно не сомневается, кто конкретно из них сейчас нуждается во внимании. Однако он решил поддаться этому напору: решительный Чисей создание упёртое, наглое и невероятно горячее.       Шингу стянул с себя наушники, его пальцы опустились на светлые пряди с мягкой лаской поверх ушибленного места. Яша поднимает на него взгляд, обнажает клыки в улыбке самоуверенной и на всё готовой.       Этот рот провинился, однако он очень хорошо умеет извиняться.       Чисей не мешкает — сразу и целиком берёт ещё мягкий член Харуоми в рот. Пожалуй, то единственный момент, когда он может сделать это, не прилагая усилий. Шингу поддаётся настойчивой ладони, укладывающейся на его грудь, и расслабленно откидывается под ней на спинку кресла, мягко выдыхая через рот. Чисей определённо знает, что делает: Харуоми под ним распаляется стремительно и эффективно. А Яша в восторге: вся его суть трепещет, когда он отчётливо ощущает, как член Шингу прямо на его языке увеличивается, становится твёрдым и тяжёлым — и всё это благодаря ему. Его язык кружит вокруг головки, уделяет много внимания уздечке, губы касаются то плотно, то мягко, доводят Харуоми до исступления. Ладонь на его макушке беспокойно перебирает, сжимает и разжимает обратно светлые пряди, а его собственная на чужой груди вздымается в такт низким и мягким вздохам Харуоми. Яша понимает: он всё делает правильно. Собственное возбуждение горит в его глазах ярким пламенем, ему очень хочется усилить стимуляцию, и Шингу к этому уже полностью готов. Чисей принципиально намерен в этот раз довести Харуоми ртом, собственное желание не стоит у него в приоритете, но сам он уже болезненно твёрдый, и дальнейшее игнорирование этого факта решительно невозможно. Он высвобождает себя с нескрываемым облегчением, а свободная ладонь тут же принимается скользить по напряжённому стволу.       Пальцы Шингу на светлой макушке сжимаются и не сильно, но настойчиво тянут его голову вниз: Харуоми солидарен с Чисеем — он тоже хочет большего. Но для более активных действий слюны недостаточно, она очень быстро сохнет.       Яше приходится отрываться, но он тут же заменяет рот ладонью, пока тянется назад, к своей части стола, потому что с той стороны оставлен лежать его рюкзак. Поиски заняли всего несколько секунд, после чего Чисей достаёт нужный флакон.       — Новая? — удивляется Харуоми. — Когда успел?       — Ещё на прошлой неделе, забыл выложить. — Яша улыбается: ему нравится осознание того, что со времён начала отношений один такой флакон они оба уже благополучно съели.       Он размазывает смазку по собственной ладони, согревая её, и только после этого наносит на Харуоми. Губы плотным кольцом двигаются вниз по стволу без каких-либо помех. Яша заглатывает его медленно, мучительно, и остаётся в самом низу, пока возвращает себе на голову чужую ладонь. Шуру несколько раз просить не надо: он тут же снова собственнически сжимает в руке его волосы — Чисей стонет прямо так, с занятым чужим членом ртом — и Шингу откровенно насаживает его на себя. Яше так жарко, что он спешит незамедлительно возобновить движения на себе. Так жарко…       От происходящего у него кружится голова. Задавший собственный темп Харуоми всё более явно стонет над ним, и Яша упивается этими звуками, как зависимый. Голос Шингу в такие моменты — восьмое чудо света, Чисей горит и сгорает раз за разом, снова и снова. Шуру хватает не на долго: уже скоро он совсем не выпускает Яшу из своих рук, ускоряет его, сам поддаётся вперёд. Чисей ускоряется тоже и усердно старается дышать.       Пульсация чужой плоти не застаёт его врасплох: когда во рту резко становится ещё теснее, чем было, он с готовностью глотает всё, что есть. Узость его горла от этих движений даёт дополнительную стимуляцию по-особенному чувствительному сейчас члену Харуоми, отчего его рот выдаёт такие звуки, что Яша кончает мгновенно, сжимая себя до искр из глаз.       Чтобы отойти от произошедшего, им требуется время. Чисей глубоко и шумно дышит, положив голову Шингу на бедро. Когда их взгляды пересекаются — оба коротко смеются, потому что ещё более вымотанные и довольные лица нужно было сильно постараться сгенерировать. Яша убирает за собой бардак, и оба сходятся во мнении, что, не смотря на всё, им определённо стоит сейчас поработать, иначе под конец дня придётся ложиться ещё позже, чем обычно. Хотя, казалось бы, куда уж позже.       Шура снова сидит, глядя в ноутбук, но на этот раз без наушников, чтобы Яша тоже мог слышать аранжировку: им нужно обработать ещё совсем сырой текст. Чисей не пожелал возвращаться за своё кресло — водрузился на колени Харуоми к нему лицом, уложив голову на плечо и обвив конечностями, как коала. Он чиркает карандашом поверх нот, задумывается и снова чиркает. Некоторые места они на пробу зачитывают вместе, некоторые — по отдельности. Шингу читает свою часть вполголоса, пробует слова на вкус. Кузурю, не отрываясь от листов, пробует на вкус одну из длинных прядей Харуоми. Он быстро ловит вдохновение: карандаш над листами летит, как на крыльях.       — Зацени, — передаёт готовые листы назад — к Харуоми.       Тот смотрит, удовлетворительно мычит и вслух зачитывает всё, что написал Чисей. Он определённо доволен, но всё равно издаёт неразборчивого генеза звук: в живот ему упирается твёрдый и настойчивый комплимент его стараниям.       — Чисей…       — А что тебя удивляет? Ты классно зачитываешь.       — Если бы у тебя вставал каждый раз, когда я классно зачитываю, Бурайкан не смогли бы существовать в обществе. А… — Он не договорил: губы на его шее стали старательно выцеловывать из него мозг. А Яша в этом, как водится, уже профессионал. Всё ясно, больше они в этой позе треки писать не будут — она крайне контрпродуктивна.       Шуре сложно сопротивляться этому напору, тем более что он не особо то и хочет. Он мягко отстраняет от себя Яшу, но тут же замирает, когда ловит взгляд глаз цвета фиалок глазами собственными.       Когда-то давно Чисей пришёл к Харуоми, оставив свою карьеру в спорте на самом её пике, и предложил ему мало того, что создать группу — предложил ему всего себя. Он заявил, что сделает его самым счастливым человеком в мире. Харуоми пошёл на эту авантюру. И вот они здесь: безусловные короли, лучшие в своей сфере, оставляющие всех далеко позади себя гении, не следующие правилам, а пишущие свои собственные. Они здесь, а Чисей на коленях и в руках Харуоми смотрит на него, как на ценнейшую в своей жизни драгоценность. В его глазах океан любви, где волны плещутся благоговейным трепетом и восторгом — Шингу утопает в них и совершенно не нуждается в спасении. Шура смотрит в эти глаза и понимает, что готов делить с их обладателем хоть партии, хоть квартиру, хоть счастье, хоть боль, хоть всю эту чёртову жизнь. Лишь бы тот продолжал смотреть на него вот так до самого конца.       И Чисей будет.