Душа на откуп

      — Что вы, что вы, начальник, буду стараться изо всех сил, — радостно произнес Исаев. Его губы тронула лёгкая, приятно ощущаемая на коже улыбка. Однако весь его настрой вмиг улетучился, когда понимание того, что для Вальтера это будет первый новый год, который он проведет без матери, разбилось о голову одной тяжёлой, горячей волной. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, мужчина наклонился чуть вперёд, приближаясь к юноше, насколько это было в его положении возможно, и мягко сжал его прохладную руку своей горячей. Приятное тепло разлилось по всему телу, стоило мужчине своими огрубевшими пальцами почувствовать мягкость его кожи.       — Первый новый год, который действительно пройдет не так, каким всегда был раньше, — констатировал он, поднимая на Вальтера глаза. — Сколько себя помню, всю жизнь думал, что никогда и ничего не сможет изменить мою жизнь на все сто восемьдесят градусов. А сейчас… Я женат, — он усмехнулся, вытягивая губы в горькую ухмылку. — Имею любовника, — он едва заметно засмеялся, поднимая голову к потолку. — Лю-бов-ни-ка блять! Кто бы сказал мне об этом ещё год или два назад, я непременно проломил бы ему череп, чтобы не нес всякую хрень. Но сейчас, — Исаев вновь впился своим уставшим взглядом в глаза юноши и провел большим, шершавым пальцем по его внутренней стороне ладони. — Сейчас я, кажется, жить не могу, не думая о том, когда вновь смогу тебя увидеть. Мужчина почувствовал сильный ожог. Словно кто-то ударил его электрическим током. Он вдруг понял, что не стоило говорить всех этих слов, всей этой нежности, что всегда была ему не присуща. Исаев понимал: Вальтеру он был не нужен. Такой, как Шелленберг, вряд ли хоть когда-нибудь всерьез заинтересуется таким, как Исаев. Да и вообще вряд ли заинтересуется хоть кем-то. Макс был уверен, такие, как Вальтер, люди-услуги жили ради денег, ради денег готовы были и умереть. Такие люди не способны на чувства. По крайней мере, Исаеву думалось именно так. Он достаточно резко встал, из-за чего почувствовал резкую, жгучую боль в районе груди и спины, именно там, куда и попала пуля. Нахмурившись, он очень жалел о том, что не имеет возможности покурить. Сейчас курение было ему слишком необходимо. Смотря в окно, он провел рукой по волосам, глубоко вздохнул и снова перевел взгляд на пионера. Ему ведь действительно нужно что-то сказать, хоть как-то объясниться перед ним.       — Ну, не забивай этим голову, — хмыкнул мужчина, стараясь перейти на полный сарказма тон. — Я вообще последнее время несу какую-то чушь. Наверное, так часто ложиться под пули и литрами терять кровь, все же дает о себе знать. Ты лучше расскажи про свои планы на новый год. Есть с кем встречать его? — Макс говорил быстро и сбивчиво, старался как можно скорее сменить тему, чтобы его фраза о том, что он без Вальтера не может жить, растворилась в бесконечной нити их приятного разговора. Чтобы она забылась и превратилась в пыль. Вальтер смотрел в окно на падающий снег — пустым, невидящим взглядом. Смотрел и слушал. Внимательно, жадно слушал всё, что сейчас говорил Исаев. Каждое слово эхом отдавалось в голове, билось о стенки черепа, проникало прямо в мозг, а затем — в самое сердце, заставляя его стучать быстрее, а дыхание сбиваться и учащаться. На лице расплылась глупая, светлая улыбка — как у ребёнка, которому наконец купили давно желанную игрушку, как у школьницы, получившей комплимент от старшеклассника, по которому она тайно сохла. Он молчал и слушал. От резкого стона боли Вальтер повернул голову к Исаеву и посмотрел на него всё с той же глупой, счастливой улыбкой. Смотрел с нежностью, с тревогой — так смотрят на самого близкого и дорогого человека.       — А я тоже… — наконец подал голос Шелленберг, отвечая на тот поток любви и откровений, что только что излил на него Максим. Внутри всё кипело. Вальтеру очень хотелось верить в то, что сказал мужчина. И он верил — или пытался заставить себя поверить, понимая, что врать Исаеву сейчас не было ни смысла, ни нужды. Сердце бешено колотилось, дыхание участилось, настроение взлетело до небес. От удовольствия внутри всё перевернулось и связалось в сладостный узел. Нельзя передать словами всё то, что чувствовал парень сейчас — ведь меньше всего он ожидал услышать такое.       — Планов ни-ка-ких… — на выдохе произнёс юноша, опуская взгляд в пол. — Обычно я с мамой праздновал, а теперь… — Он замолчал и снова уставился в окно. Воспоминания о матери больно разбились в голове, впиваясь острыми осколками в мягкие ткани и душу. Челюсть сжалась до скрипа, на лице заиграли желваки. Нет, он не имел права плакать сейчас — не здесь, не перед Исаевым. Поэтому, глубоко вдохнув, он продолжил: — А теперь один, наверное, буду. Приготовлю салат и буду «Иронию судьбы» смотреть. Чем не праздник? — Шелленберг мило улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла лёгкой. — Ты с Элей будешь? Зима в этом году была снежной. Большие, пушистые снежинки кружили за окном, будто в вальсе. И вместе с ними Исаева охватывала странная тоска и горечь. Всматриваясь в пейзаж за окном, он пытался уловить взглядом каждую из снежинок. На деле же старался делать все, чтобы отгонять от себя странные мысли, неприятно липнущие к нему изнутри. Упоминания об Эльвире заставили его нахмуриться. Словно что-то холодное и противное коснулось его кожи. А ведь это была его жена. Его молодая и красивая жена, к которой — в чем Исаев сейчас был действительно уверен — он не чувствовал ровным счётом ничего. Разумеется, была какая-то жалость, какую чувствуешь, когда приводишь домой брошенного щенка. Были, быть может, и едва уловимые отголоски тихого уважения к ней. Уважения к той, кто не отвернулась, кто приняла его мир — хотя, впрочем, попросту не могла не принять — кто не устраивала истерик и сцен ревности. Она спокойно и покорно ждала его. И именно за это он и был ей благодарен. Мужчина хотел сделать многое, возможно отдать всё, что у него было, лишь за то, чтобы провести эти сутки, а быть может и несколько суток вместе с Вальтером. Уехать куда-нибудь за город, не говоря никому о том, куда он собирается. Это было чем-то сродни мечты. На деле же все было куда сложнее — нужно было делать хоть что-то, чтобы их с Элей семья выглядела действительно так, как и должна — с полнейшей идиллией и спокойствием внутри. Словно семья кандидата в мэры — до боли сладко и ужасно приторно. Впрочем, пусть в мэры он и не метил, однако Мяснику следовало видеть, что у Исаева действительно все было с женой в порядке. Один раз попавшись к нему на разделочный стол, мужчина не хотел повторять этого снова — дважды Мясник ошибок не прощал. Исаев тихо вздохнул и все ж нашел в себе силы повернуться к Вальтеру. Посмотреть ему в глаза было куда тяжелее. Внутри давило. Где-то там, сидящее под ребрами. Непрестанно и гулко стучало, разбиваясь вдребезги.       — Да, с Элей, — наконец выдавил он из себя и даже попытался улыбнуться. — Ты, наверное, уже устал от вечных проблем из-за меня? — отчего-то Исаев вмиг посерьёзнел. Его взгляд стал до ужаса простым, а оттого ещё больнее пугающим. К голосе не было привычной угрозы или ядовитой язвительности. Была лишь усталость. Банальная, будто бы совершенно не свойственная людям такого «типа» каким был Исаев, усталость. — Я постоянно лезу куда-то не туда… И совершенно не знаю, зачем всё это. Мужчина не приближался — так и продолжал стоять у окна, касаясь кожи Вальтера лишь взглядом. Вальтер смотрел в окно, что было за спиной Исаева, не решаясь перевести взгляд на самого мужчину. А затем запрокинул голову и тихо засмеялся — на лице его расцвела улыбка, светлая и почти облегчённая.       — Ты идиот, Исаев, — сказал он без тени грубости, без желания упрекнуть или обидеть. Сказал просто, на выдохе, и в его словах просочилась нежность, такая естественная, будто они имели право на неё. — Ни от чего я не устал. В палате снова повисла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Шелленберг встал. Он сделал шаг — медленный, почти незаметный, но этот шаг сократил расстояние между ними до невыносимой близости, хотя физически они всё ещё были разделены.       — Подумай сам, — продолжил он спокойно, на низких децибелах. Улыбка с его лица исчезла, но в глазах осталась та самая щемящая нежность, волнение и переживание. — Если бы я устал, стоял бы я сейчас здесь, в этой белой палате, и слушал бы, как ты обнажаешь душу? Вальтер сделал ещё один небольшой шаг, сокращая расстояние почти до касания. Он молча смотрел в серые Максовские глаза, будто пытаясь заглянуть всё глубже, будто ища там что-то важное, сокровенное. Тишина снова заполнила пространство — натянутой, звенящей нитью, готовой вот-вот лопнуть.       — Мне пора. Если захочешь, я приду завтра, — тихо сказал парень, отводя взгляд в сторону и разворачиваясь на пятках. — Поправляйся. И… ляг в постель. Я сомневаюсь, что после пулевого ранения можно так долго напрягать организм. — С этими словами Шелленберг вышел из палаты, не обернувшись. Юноша шёл по заснеженной улице, а перед глазами всё стояло измученное лицо Максима — с огромными тенями под глазами, с серой, почти прозрачной кожей. Он не видел ничего вокруг, погружённый глубоко в свои мысли. Не замечал, как ветер со снегом безжалостно хлещет по щекам, как он инстинктивно прячет лицо в воротник куртки; не чувствовал, как ботинки промокли, а в них набился снег; не видел, как руки замёрзли и покраснели. Не заметил даже, как быстро добрался до дома — ноги несли сами. Шелленберг долго переваривал всё сказанное Исаевым. Всё то признание. Максим выложил ему душу на блюдечке с голубой каёмочкой — открылся, доверился. И Вальтер не имел права подорвать это доверие. Ни малейшего.