Душа на откуп

      Всё произошло стремительно, и Шелленберг не успел ничего толком осознать, как вдруг Исаев обмяк и начал заваливаться на бок. Вальтер рефлекторно подхватил его, но удержать не смог. Дальше всё походило на дурной, вязкий туман. С выпученными от ужаса глазами и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, парень сначала пытался докричаться до Максима — но тот не приходил в себя, не отвечал. Тогда он вбежал обратно в бордель, подлетел к Виталику и прокричал ему прямо в лицо:       — Звони в скорую, быстро! В Макса стреляли! — И тут же выскочил наружу. Вернувшись к раненому, он попытался взять себя в руки, не поддаваться панике. Но страх брал своё. Руки дрожали крупной дрожью, внутренности скрутило в тугой, ледяной узел, кровь застыла в жилах. Из последних сил он давил на рану, пытаясь остановить хлещущую кровь. Скорая приехала быстро. Штирлица тут же погрузили в карету, фельдшер принялся стабилизировать состояние. Вальтер запрыгнул следом и, скованный ужасом, молча наблюдал за действиями врачей.

***

       Исаева увезли в реанимацию, а Вальтер остался в приёмном покое. Не в силах сидеть на месте, он метался из стороны в сторону, хрустел пальцами, выламывал суставы. От нервов он прокусил губу — металлический привкус крови разлился по языку. Внутри колотило, органы сжимались, голова гудела. Как же ему хотелось, чтобы всё это оказалось просто дурным сном. Он неотрывно смотрел на дверь реанимации, надеясь, что она откроется. Вальтер изо всех сил пытался отогнать тяжёлые мысли. Время будто замерло — невозможно было понять, сколько прошло с момента их приезда до той секунды, когда наконец вышел врач. Казалось, минула вечность.       — Ну что с ним? — подлетел Вальтер к доктору, едва тот появился в коридоре.       — Успокойся, парень. Всё будет нормально. Пулю извлекли, благо она не задела жизненно важных органов. Сейчас он стабилен. Жить будет, — ответил врач успокаивающим, мягким голосом. В его тоне чувствовалась уверенность. Шелленберг с облегчением выдохнул. Тугой узел внутри развязался, позволив наконец нормально вдохнуть.       — К нему можно? — спросил юноша.       — Пока нет. Он ещё без сознания и очень слаб. Мы подержим его в реанимации пару дней, а там посмотрим по состоянию, — ответил мужчина. — Ты ему кем приходишься?       — Я… а… — Вальтер замялся. Другом? Вряд ли. Просто любовником — но так не скажешь. — Я… знакомый его.       — Ладно, знакомый. Оставь свой номер. Если что — свяжемся, — врач протянул парню планшетку и ручку, указав на графу «доверенный номер».       — Ему что-то нужно? Ну, там… лекарства какие-то? — спросил Шелленберг, записывая свой телефон. Доктор лишь отрицательно покачал головой и удалился, оставив Вальтера одного. В голове роились вопросы: «Кто стрелял?», «Зачем?», «Для чего?»… Как он добрался домой, не помнил. И ел ли он вообще? В памяти остался только душ, куда он зашёл на автомате. Все мысли были заняты только Исаевым. Вальтер вырубился почти мгновенно, едва коснувшись головой подушки. Но сон его был тревожным, разорванным. Несколько раз он вскакивал, тяжело дыша, а сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из грудной клетки.

***

      Говорят, смерть наступает быстро. Сначала боль прошибает всё тело, потихоньку начинает отключаться разум, в голове становится до ужасного пусто, все мысли вмиг куда-то пропадают, оставляя место белоснежному туману. Исаев многого не видел: почувствовав, как сил с каждой секундой становится всё меньше, он тут же глаза прикрыл, надеясь, что сейчас всё это наконец закончится. Боли он не боялся, не боялся и смерти. Всё-таки, столько лет находясь в таком ритме жизни, пролив столько чужой крови и загубив столько чужих жизней, потихоньку привыкаешь и к боли, и к крови, и к смерти. Потому и сейчас он совершенно спокойно принял факт того, что возможно умрет. Куда важнее для него было то, что он всё-таки смог спасти Шелленберга, закрыв своим телом от пули. Именно эта мысль являлась для Исаева главной и очень долгое время сидела в его голове. Всё остальное потихоньку ушло на второй план. Перед глазами мельтешило очень много ярких пятен. А затем, он точно не помнил, какое конкретно количество времени спустя, когда он открыл глаза, белизна больничных стен вмиг его ослепила. Тело по прежнему болезненно реагировало на всё происходящее: было тяжело сделать какие-либо даже малейшие движения, не говоря уже о том, чтобы действительно подняться и встать. Больничная койка скрипела от каждого его движения, саднила уши всем этим. Находящаяся в руке игла, дала о себе знать небольшой покалывающей болью, стоило мужчине немного двинуть рукой. Тяжело вздохнув, он почувствовал, словно проснулся от какого-то тяжёлого вещества: голова болела, в горле было ужасно сухо, а желание покурить едва ли не рвало на части. Когда к нему зашла медсестра, делающая стабильный осмотр тяжелобольного пациента, тут же своим звонким голоском залепетала:       — Слава богу, вы очнулись! Как вы себя чувствуете?       — Ну… Жив и слава богу, — саркастично хмыкнул мужчина, а затем продолжил. — Вы можете…позвонить… Кому позвонить то? Друзьям? А был ли смысл? Новоиспечённой жене? Больно она сейчас ему тут нужна, к тому же, делать вид, что он ей рад, Исаев сейчас уж точно не хотел. Потому нужный ответ в голову пришел сразу.       — Моему… Другу.       — Если вы про того, кто вас привез, то можем. Он как раз оставил нам свой номер. У Исаева сердце пропустило удар. Неужели Вальтеру действительно было на него не плевать? Неужели он действительно за него переживал? Раз даже свой номер оставил…       — Да, пожалуйста, милая, — постарался улыбнуться Исаев. — Скажите, чтобы пришел ко мне… Если это возможно…

***

      Когда девушка вернулась на свою стойку, что находилась в коридоре, она тут же взялась за телефонную трубку и набрала нужный номер, листок с которым у нее уже который день лежал на столе.       — Здравствуйте, вас беспокоит медсестра из приемного отделения. Пациент Исаев пришел в себя. Он просил передать, чтобы вы к нему пришли. У нас приемные часы с шести до девяти. Всего доброго. До свидания.

***

      Часы тянулись ужасно медленно. Исаев в принципе не любил находиться в больнице. Он в целом был одним из тех людей, кто очень безответственно относятся к своему здоровью. «до свадьбы заживёт» — не раз говорил Исаев и себе, и кому-либо, когда видел какие-либо раны на своем теле. Всё действительно заживало. И даже не требовало каких-либо серьезных врачебных вмешательств. Достаточно было продезинфицировать рану спиртом или водкой, либо же, если всё было действительно серьезным, то можно было обратиться к его близкому товарищу Виктору, который нередко мог подлатать его, зашив и обработав глубокие раны. Но сейчас всё было куда сложнее — сейчас вместо привычного дивана викторовской гостиной, он лежал на больничной койке. И если в гостях у личного лекаря вместо обезболивающего ему давали бутылку крепкого спиртного, то здесь же в его вену вливали какой-то лечебный препарат, который, вероятно, должен помогать и способствовать восстановлению и заживлению всех ран. Мужчине повезло, его тут же опять начало клонить в сон и он смог потратить несколько часов своего нахождения здесь, на это. А когда он очнулся, тут же увидел перед собой сидящего рядом пионера, которому он был неимоверно рад. Всё-таки действительно глупо было отрицать свои чувства к нему. Ведь сейчас именно его нахождение здесь заставляло Исаева не закрывать глаза и смотреть исключительно на него, внимательно и не моргая. Заметив, что Исаев открыл глаза, он спросил:       — Ты как? — В голосе слышались нотки тревоги, которые юноша даже не пытался скрыть. Он был просто рад, что Максим остался жив — единственный человек, к которому Вальтер привязался и ради которого всё ещё держался. Больше у него никого не было. — Я тебе тут… поесть привёз. Если хочешь, конечно…       — Ну, как видишь, жив остался, — усмехнулся Макс, отвечая на поставленный перед ним вопрос. — А ты как? Надеюсь, тебя не задело? Он говорил это с действительным переживанием. Ведь и правда переживал, и потом, случись с Вальтером хоть что-то, непременно корил бы себя за это. Тронув своими сухими пальцами влажную юношескую руку, мужчина улыбнулся и продолжил явно мягче. Как мог, пытался сгладить свой тон, чтобы не навредить. Хотя получалось плохо.       — На самом деле… Я не знаю, кто и зачем в тебя стрелял, пионер, но я… Я разберусь с этим. Я не прощу себе, если тебя опять из-за меня кто-то тронет, — проговорил он значительно тише, едва ли не одними лишь губами.       — Я в порядке. Отделался лёгким испугом… Ну, как лёгким… — сказал юноша, прыснув, но смех вышел нервным, натянутым. — Слава богу, что ты сейчас относительно в порядке… Вальтер смотрел на мужчину взглядом, полным тревоги и благодарности — ведь именно из-за него он сам сейчас жив, цел и невредим. Но в душе ворочалась и совесть: опять, именно из-за него Исаев лежит в больнице с дырой в теле. Кто, зачем и почему стрелял — оставалось загадкой, которая тяжелым камнем давила на сознание. Парень заметил, что Максиму трудно говорить: каждая фраза давалась с одышкой, голос звучал глухо и слабо. Поэтому он лишь спокойно, почти успокаивающе произнёс:       — Ты сначала со своим здоровьем разберись, пожалуйста, а потом уже будем что-то думать. — Он улыбнулся и подошёл ближе к койке. Шелленберг достал из пакета контейнер с блинами и термос, аккуратно расставив всё на тумбочке у кровати.       — Поешь, пожалуйста, — сказал он своим мягким, кошачьим тоном, в котором слышалась и просьба, и ласка. Исаев выглядел чуть лучше, чем труп. Впалые щёки — хотя прошли всего сутки, — серые, потускневшие от усталости глаза, синяки под ними, которые, конечно, были и раньше, но сейчас на бледной, почти прозрачной коже лица проступали особенно резко. Вальтера захлестнула жалость. Внутри всё сжималось от этого вида — больного, обессиленного, несчастного человека, которого он знал совсем другим. Кошки скребли душу, было гадко и тоскливо.       — Что врачи говорят? Какой прогноз? — спросил юноша, наливая чай в крышку термоса и протягивая её мужчине. Он помог ему приподняться, поддерживая за плечи, чтобы тот мог сделать глоток. Белизна больничных стен ослепляла, а обшарпанный их вид добавлял неприятного ощущения. В воздухе витал запах медикаментов, запах крови, Исаеву моментами казалось, что даже запах смерти тянулся с коридора — оттуда, куда на операцию поступают особенно тяжело больные люди. Впрочем, еще совсем недавно от Исаева и самого несло этой поганой смертью, но к счастью, всё было позади. Вскоре до ноздрей мужчины, что всё это время лежал в том состоянии, которое сложно было назвать нормальным, донесся сладкий аромат блинов. Обильно выделяющаяся слюна заполонила всю его глотку. Никогда не отличавшегося особым аппетитом мужчину сейчас захлестнула волна такого простого и такого сильно ощутимого всеми внутренностями голода. Он и не помнил, когда ел хоть что-то адекватное в последний раз. Кажется, это была очередная чашка кофе?       — Да что врачи, — Исаев нервно и обрывисто вздохнул, чувствуя, как в голове потихоньку начинает появляться белое полотно тумана, а сознание уходит на второй план. — Молчат, как партизаны. Еще и вечно что-то на своем балаболят! Ты говорил про еду? Поможешь? Никогда бы блять не подумал, что хоть когда-нибудь так сильно захочу жрать, — он хрипло усмехнулся. Стоило в его руках появиться тонкому, чуть маслянистому блинчику, мужчина глубоко вздохнул и сделал первый укус. Вероятно, упавший после операции сахар, сейчас наконец начал потихоньку приходить в норму, ибо мужчину со временем начало отпускать — голова становилась свежее, мысли яснее, а тело перестало пробивать на холодный пот.       — Блять, — нервно усмехнулся он, делая очередной укус. — Повезет твоему будущему мужику, пионер, бля буду. Ты так вкусно готовишь! Кстати, ты больше в Наливных не появлялся? Бронежилетку тебе купить, что ли? Чтобы не переживать за тебя, — полная нежности и веселья улыбка появилась на его лице, когда он доел блинчик и посмотрел на парнишку. — Еще один блинчик дашь, что ли? Уж больно вкусные они у тебя! — Исаев вновь глянул на парня и усмехнулся. Шелленберг, слегка смутившись от неожиданной похвалы, опустил глаза. Он молча наблюдал, как Исаев ест — с каким-то почти детским удовольствием, явно наслаждаясь каждым кусочком блина. Взгляд Вальтера смягчился, в нём засветилась нежность. На душе стало легче, будто весь ужас последних дней хотя бы на мгновение отступил, отпустив свою хватку. От услышанного юноша рассмеялся — тихим, светлым, почти беззаботным смехом.       — Ага, повезёт. Иметь парня-шлюху — это везение высшего уровня, — фыркнул он, но без горечи, скорее с самоиронией. — Но спасибо, я старался. — Вальтер улыбнулся, заглядывая Исаеву в глаза. Он аккуратно передал ему ещё один блин — маслянистый, сложенный аккуратным треугольником, — и произнёс с наигранной манерностью:       — Да ну… бронежилетки не модные. Как ты себе это представляешь? Она точно не пойдёт под мои шорты, — он усмехнулся, качнув головой. — В «Наливных» не был. Взял выходной на сегодня. Пионер ненадолго замолчал, отвёл взгляд к окну, за которым медленно падали снежинки, кружась в предновогоднем вальсе. Потом, после короткой паузы, снова подал голос:       — Скоро Новый год… — А ведь и правда, за всей этой суматохой, за беготней и страхами, он и забыл, что уже совсем скоро наступит новый год. И тут же сердце пронзила игла грусти и боли — от осознания, что в этот раз всё будет по-другому. — Надо бы хоть ёлку купить… Шелленберг перевёл взгляд на Исаева — нежный, добрый и в то же время полный тревоги:       — Выздоравливай, пожалуйста. И постарайся, блять, больше не умирать. По возможности, — фразу сопроводил лёгкий смешок, но глаза оставались серьёзными.