“Ecclesia”

***

Приятная прохлада постепенно превращалась в жуткий, липкий холод, что обвивал не только Мишу, но и сам лес. Луны не было, скрылась за плотными облаками, а потому парень лежал в полной темноте, гадая, что приготовила для него на ночь шуршащая листвой чаща.

Он не чувствовал своих ног.

Он не чувствовал пальцев своих рук.

Миша лежал один, в кромешной, удушающей тьме. Его мерцающие желто-зеленые глаза в панике бегали по сторонам. Снег давно проскользнул сквозь тонкую ракушку, за шиворот, окутав тело холодом. Он даже не мог содрогнуться, он примёрз к мёртвой чертовой почве. Попытка перевернуться на бок привела к еще худшим последствиям. Его руки связаны не жесткими веревками, а смертельным морозом; его кожа не то, что трупного цвета, он её совершенно не чувствует. Он не чувствует себя как живой человек. Его зрачки бегает по верхушкам деревьев. Вокруг только снег. Снег, громоздкие ели и его жалко лежащее тело. Он не умирает, его пытает сама природа. Резко сорвался, громко каркнув, с ветки ворон, взмывая в небо, которое медленно, но уверенно затягивалось тучами, и Миша уже даже понадеялся, что, возможно, бог смилостивится над ним и даст последний шанс, но чуда не случилось. Лишь потемнело небо, а ветер усилился, раненым зверем завывая среди деревьев. Хлопнув крыльями, на ветку вернулся надоедливая птица, которая привела с собой еще несколько представителей своего вида. До Миши начинает доходить. Миша начинает медленно понимать что его ожидают. Он пытается кричать. Пытается, рвет себе связки, но его совсем никто не слышит. Птицы медленно приближаются, их умные глаза отражают насмешку и господство над человеческим отродьем, над простым мешком с мясом, валяющимся на снегу. А потом они медленно, постепенно изучая валяющийся объект, подпрыгивает к нему. Его сердце начинает колотиться сумасшедше быстро, пытаясь выбраться из клетки ребер. Мишу захлестывает страхом. Хочется заорать, попытаться отогнать воронов, но он не дурак, и прекрасно понимает, что ничего этим не добьется. Уже не добьется. Он уже слишком близко, они уже учуяли мясо и страх, что исходит от человека, а потому и хищник, и его стая уже не уйдут. Не уйдут, пока не отведают сочной и свежей человечины. Он чувствует каждый клюв на своей коже. Каждый, мать его, клюв. Первый был в руку, остальные, осмелившись, последовали. Он пытался напрячь свои мышцы, хотел вскрикнуть так громко, чтобы они улетели прочь отсюда. Ох, лучше бы он в снегу остался умирать, чем так! Даже вертя головой, птицам было эгоистически наплевать на его старания. Их не пугало подобное: они поняли что Миша - живая кормушка с интересным содержимым внутри. И они с удовольствием отведают то, что не может сопротивляться. То, что не должно здесь лежать. То, что не должно проявлять признаки живого. Они с удовольствием отведают его еще дергающийся труп, если он и не сейчас им стал. Вороны проклевали ему кожу. Кровь хлынула наружу и запачкала белоснежный снег. Миша жмурился от агонии и хватал воздух ртом, все еще пытаясь дергаться. Его сердце билось, ударяясь о грудную клетку быстрыми ударами. Ни-че-го. Эти обнаглевшие, не чувствующие сожаления и сострадания твари добивали его самым ужаснейшим способом из возможных, пока Миша не понял одно. Для них он буквально труп. Труп, лежащий на снегу, но с сознанием внутри. Его мысль проходит когда один из воронов начинает клевать его прямо в горло. Миша раскрывает рот и с ужасом хватает воздух. Его кончики пальцев наконец дергаются, но уже слишком поздно - клюв поразительно крепкий и острый, а он даже не в силах чтобы пискнуть. Обрамленный собственной кровью и невыносимой болью, его губы сжаты в немой просьбе о помощи. А в голове проносится только одно - такое жалобное и просящее:

«Я не хочу этого всего.»

***

— Миша! Он подскакивает, заглатывает комком воздух и давится; дышит часто-часто, словно бы надрывно, наполняя легкие живительным кислородом, с упоением чувствуя, как странно ноет его тело. Наверное, это ощущение должно было быть не из приятных, но парень чувствует себя счастливым. Его тело живое. Его тело ноет, болит. Он сжимает руку в кулак, внимательно следя за пальцами. Сжимаются. Работают. Его тело двигается, он существует! Существует, мать его! Его не заклевали, не оставили гнить в снегу! (хотя таким образом он бы смог хоть как-то быть полезным природе) — Миша, чертов ты крикун, сколько можно?! — молодая и худощавая девушка лет шестнадцати входит в комнату, на ее плечах небрежно наброшен темного оттенка платок. Однако взгляд ее был суровым и недовольным. — Всё утро кричишь и стучишь, а у бабушки горе случилось! Думаешь у меня есть желание с трупом собаки возиться? — огрызается девушка и выжидающе стоит у двери. Миша встряхивает головой.

Еще раз.

— Трупом… кого…? — он медленно встает с кровати и его ноги моментально подкашиваются, угрожая упасть. Миша хватается за край кровати и ставит стопу более уверенно, но как будто отойти от шока ему это помогает. — Юль, подожди, что произошло? Луч света проник в холодную комнату, заставив Юлю рефлекторно прищурить глаза. Утро было холодным. Сырым, серым и мерзлым. —Собаки, — проговаривает по слогам Юля и обходит Мишу стороной. — За ночь собака во дворе умерла. Выпотрошил ее кто-то. Бабушка сейчас с ума сходит, а ты, междупрочим, орёшь как резанный, то ли тебя потрошат, то ли дьявол вселяется. Его глаза в ужасе и недоумении расширяются, ранее испуганный взгляд становится еще более растерянным. Миша пару раз заикается, пытаясь что-то выдавить из горла, но как комки бумаги в него запихнули. Ужас вперемешку с коктейлем из страха и тревоги медленно, как зверь подкрадывающийся через обходные пути к добыче, зверь, накладывается на него. В голове рисуются картины, которые он может сейчас увидеть внизу: выпотрошенный труп собаки, неумело и наспех накрытый каким-нибудь мешком, или другой тканью. А может и останки, раскиданные по двору? — Прости… сейчас.. э…спущусь и подойду… — Не сейчас, а поторопись быстрее, мне за лечение ее нервов никто не хочет платить! — выталкивает Юля его из комнаты и парень со вздохом потирает переносицу, ощущая легкую показывающую боль. Только год назад, когда его родители развелись, еще в другой деревне, жизнь казалась иначе. В плохом смысле. Миша остался с отцом, выбора не было, но попотеть знатно пришлось. Постоянные выговоры, ограниченное общение, часы, проведенные в глуши леса. В один момент Миша тогда начал думать что стал не просто ненавидеть эту рутину, а проклинать: постоянные хождения в самой чаще, в поисках каких-то странных трав, и то, не только на лечения отца по предписанию врачей, а для их продажи и выживания. Растения запомнились ему не как уникальная зелень, кистью аккуратно разбросанные природой по лесу — а как настоящие мучители. Ягоды нагло укутывались под опавшими листьями и травой, как черти в аду издевались над его и так изнемогающей спиной. Ему казалось сплошным наказанием искать нужный цветок, а возвращаться домой только под вечер, слушая после доводы пьяного отца. Но всё изменилось когда его терпение лопнуло, а смелая душа заявила что хочет одного - перебраться в деревню, неважно куда, неважно за сколько верст от его дома, и неважно в каких условиях - куда угодно, но не оставаться в проклятом, протекающим по ночам, доме. Здесь он нашел Юлю. Или Юля его нашла. В общем, пересеклись они около прилавка с травами, она брала для себя, он хотел узнать по поводу работы. А потом Юля привела его в их с бабушкой дом; не такой большой, но это было лучше, чем кочевать по лесу и ночевать на промерзшей земле. Юля для него стала подобием младшей сестры, к сожалению, всегда болеющей. Антонина Павловна, после тиранства отца, была почти ангелом в его мученической жизни. Но и свои требования она ставила, а иногда… отличалась странноватыми поступками. Дерево поскрипывает под его ногами, Миша в очередной раз разглядывает на своем пути уже перекосившие комоды. На них стояли запыленные фотографии и несколько не менее забытых книг. Ему была интересна судьба этого места: какая до этого здесь была жизнь, почему здесь так странно пахнет, почему с самого первого дня его мучают кошмары. Но каждый раз в попытке узнать, он получал или моргающие глаза Юли, или сердитый взгляд бабушки. Возле книг всегда стояла потертая временем и гостями ваза. В ней давно завянувшее цветы. Казалось, свежими они стояли там только вчера, но уже сегодня, спустя, возможно, несколько недель, они добавляли уныния и серости. Когда Миша чуть не доходит до гостиной, он замирает, вглядывается в тень Антонины Павловны. Ее брови озадачено нахмурены, морщинистые пальцы замерли над столом. В доме запахло гнилью. Миша переводит взгляд левее и понимает, откуда пахнет. Накрытое на собаку полотно закрывает все отвратительное зрелище, что проделал не менее отвратительный человек. Он представлял себе более кровавую картину. Однако с плеч до последнего позвонка Мишу все равно покрывает дрожь, она доходит до его сердца и заставляет сжаться так сильно, что он на секунду теряет ощущение реальности. Свет в комнату не проникал, оставляя старушку в мрачной тени. В тени он чувствовал горе. Он чувствовал исходящую злость, печаль. Молчание стало для него наказанием, поэтому Миша осмелился сделать шаг вперед. Он подходит медленно, острожно: как испуганный зверек, дабы проверить вблизи. Морда собаки прикрыта, он видит только торчащие клоки шерсти и ее очертание тела. Бабушка все также не реагирует, словно сегодня утром его смогла увидеть только Юля. — Антонина Павловна, — медленно начинает Миша и опасается, что прямо сейчас ему прилетит. Не важно за что. Тут нельзя предугадать, только увернуться. От накопившейся агрессии, или просто от того, что он прервал ее траурное молчание. Он пытается заглянуть в темные глаза, но они устремлены сквозь стол. Она придерживает свою голову рукой, не вздрагивает даже после его касания. Миша оглядывается назад. Юли нету и помощи по разговору с её бабушкой никто ему не даст. — Антонина Павловна, ну же, вы можете хотя бы… попытаться поговорить со мной? Миша садится напротив нее. Выжидает долго-долго, муторно-муторно. Мысль о каком-то там завтраке, раньше являвшейся его постоянной зависимостью, не посещает его голову совсем, то ли от увиденного ночью, то ли от рядом лежащего трупа, то ли от происходящего. Наконец, как сдавшийся пленник на допросе, Антонина Павловна отталкивается от стола и бормочет себе под нос пару невнятных слов. Ее длинные пальцы несколько раз стучат по столу перед тем как начать. — Не каждое утро, Мишенька, начинается так, как ты хочешь ожидать, — ее карие глаза просматривают узор дерева на столе — когда-то он был показателем его долгойжизни. — Всякое неприятное событие неожиданно, даже если к нему готовились. И вновь тишина. Теперь ее взгляд обращен к непоколебимо лежащему на полу трупу собаки. Во рту Миши пересыхает, только он хочет вставить свое слово, но на ум ничего не лезет. По его спине скребет странное ощущение, не то странная вина, не то чувство опасения. Если собаку не перегрызли волки, значит это мог сделать кто-то больше, кто-то ловче и явно знающий как мыслить. Но маньяк? В этой деревне? Звучит как настоящий анекдот, ведь каждый второй знает чем занимается его сосед здесь и какую потенциальную угрозу может составлять. Но опасения это не перекрывает. Лес хранит в себе не только продукты для жизни. Его лозы скрывают жестокие способы убийства. По крайней мере, так убедился Миша сегодня. Лес жесток. И может под своими кронами оберегать мигрирующего монстра, что взамен может принести ‘удобрение’ для обитателей. — Собаку, Миша, нужно отпеть. Слова врезаются в воздух резко и неожиданно, парень поднимает голову и ненароком думает, а не послышалось ли ему?

***

В последнее время с Антониной Павловной творилось что-то странное. Не то ‘бесы посетят Юлю’ и она оставит несчастного подростка мерзнуть под крыльцом в часов так 11 вечера, когда луна зашла на небо, а с леса на деревню пошел туман, не то Миша наблюдал как она кресты чертит в углу комнат и развешивает пучки трав. Миша был убежден что Антонина Павловна хорошо знает религию. Миша был уверен что хотя бы в этом она не совершит иррациональных действий. Миша мог поклясться своим сердцем что она не станет творить глупостей, особенно в таком священном месте. Но принести труп собаки на отпевание стало новым уровнем маразма женщины, которая его приютила. Миша сидел на скамье, где-то в углу и на этот раз он был более чем благодарен, ведь учавствовать в самой абсурдной дискуссии в его жизни было наименьшим, чем он хотел заниматься в данный момент. — Антонина Павловна, ну сколько ж вам повторять! Не созданы животные по образу Божию, нет у них бессмертной души. Ни пороков человеческих, ни достоинств… вот каким образом вы представляете ее отпевание? С виду молодой священник уже какую минуту выяснял отношения с пожилой женщиной, на руках которой была собака. Судя по лицу работяги, и по повисшему в воздухе запаху, он уже понял что там конкретно держит бабуля, и что от него не отстанут. Миша не знал кому ему больше жаль: неопытного священнослужителя или саму собаку, вынужденную терпеть даже после смерти подобное отношение. — Но как вы не можете понять! Я же не прошу вас о чем-то фантастическом! — взмахивает свободной рукой она ивпритык стоит к растерянному мужчине. Тот в свою очередь испугавшимися глазами смотрит на полотно и подавляет ругательства, застрявшие в горле. — Антонина Павловна, походу мне придется повторить еще раз, но я не могу… — А вы попытайтесь! Их активный спор растворяется, проходит мимо ушей парня, скучающе сидящего на скамейке. Внутри церкви царил полумрак, нарушаемый мерцанием свечей и ароматом ладана. Мрачные каменные стены нависали над ним, как могильные плиты, а тусклый свет, проникающий через узкие окна, отбрасывал длинные тени на старые скамьи. Он чувствовал, как на его коже покалывает от неуютного присутствия, как будто невидимые глаза наблюдают за каждым его движением. Лавочка потрескивала под малейшим движением тела. Проследив за одной из длинный теней, которая отбрасывала колонна, Мишанаткнулся взглядом на стоящий около стены силуэт. Парень несколько раз переглянулся: сначала к священнику, стоявшему около Антонины Павловны, а затем к загадочной тени. Это был высокого роста мужчина с длинными, как минимум длиннее лопаток, волосами, собранными в хвост. Несколько, как понял Миша, светло-серого цвета прядей выбились из небрежно собранного хвоста, словно человек от кого-то убегал или торопился. Холодный свет подчеркивал четкие и острые черты лица, со стороны придававшие мужчине большего недоверия. Он стоял там несколько минут. Сначала нахмурив брови смотрел на Мишу: так пристально, что он ненароком подумал, а не натворил ли он чего, а не нарушил что, а может на этой скамейке сидеть нельзя было?… Но потом он молчаливо смотрит на другого священника, находящегося в самом разгаре открытых оскорблений от Антонины Павловны. Миша пристально наблюдает за ним, за каждым вздохом, за каждым, возможным (ведь зрение и освещение не позволяло так детально рассмотреть) подергивающимся нервом. Но единственное что делает этот священник — качает головой и уходит окончательно, торопливым, быстрым шагом, оставив парня в замешательстве. Миша впервые не ленится подняться с места и даже как следует вытянуть шею, чтобы посмотреть куда ушел заинтриговавший его незнакомец, но не попасться на глаза своей бабушке. Сколько бы он здесь не жил, на его памяти еще ни разу не было случая, чтобы он замечал этого мужчину, по крайней мере в деревне.

***

— Знаешь, Миш, ты беспокойный в последнее время. Дергаешься, не спишь. Какими сказками тебя опять запугали? — Юля тихо усмехается и активно мешает ложкой чай в стакане. Ее брат сидит с менее веселым настроением, подперев голову рукой. Было только три часа дня, но Миша чертовски хотел спать и надеялся, что дальнейшая прогулка около леса поможет ему хоть немного освежиться. Он чувствовал себя странно после той встречи:кончики пальцев были ледяные, грудную клетку сдавливало, а живот немного подкручивало. — Та… не знаю я, спать может раньше лечь сегодня… — бормочет брюнет под нос. Его мысли заняты не о сне, не об этом разговоре. Слишком странный сегодня получился день. Лес, собака, незнакомец в церкви. Все это заставляло его губы сжиматься, а по спине к рукам пробегал жуткий холодок. — Юль, а ты… Парень замирает, когда звуки битья ложки о кружку прекращаются и в комнате становится подозрительно тихо. Он поднимает голову и оглядывается. Юли рядом нет. Стакан стоит пустой. Миша сглатывает ком в горле и еще раз зовет её. — Юля, ты где?.. Но ответа не следует. Тихая атмосфера на кухне с разом нагнетается, заперев его в клетке темных углов, выворачивающихся теней и шума повсюду. Это ощущалось как резкая смена давления, только Миша не подозревал насколько это мучительно. Его колени подкашиваются, тело медленно бросает в жар, а сердце стучит в ушах. Он не понимает что происходит, он не понимает где он. Знакомая комната уходит из под ног, сердце сжимается, и ведь в самом настоящем смысле! Ему становится труднее дышать, воздух тяжелеет. Мише приходится заглатывать ртом чтобы дышать, ему приходится хвататься за стол чтобы жить. Когда он опускает свой взгляд на руки, он теряет дар речи. Гниющие, не похожие на человеческие части тела, изуродованные обрубки. Паника нахлестывает на него как при шторме, он трогает свои пальцы, пытается прощупать то что видит, падает на пол и ползет к стене. Каждое легчайшее касание казалось ему ожогом третей степени, любой малейший ветерок заставлял парня чуть ли не разрывать себя от боли. Он пытается содрать черную кожу. Он пытается содрать то, что уже не исправить. Он пытается стать нормальным, живым человеком, он хочет, мать его, жить, а не страдать! Юля оборачивается, когда слышит тихий стук. Миша, бешено дышащий как после марафона, цепляется за стол и смотрит ровно в одну точку - где-то между его побелевшими от силы сжатия пальцами и краем стола. — Спасибо на этот раз без оглушительных криков, — она ставит чай рядом и отцепляет его пальцы от дерева. — Ты понимаешь что это — не нормально? Миша ее игнорирует. Хмурится, пытается отойти от ее вмешательства, но чувствует щипок. —Ай! Та не дурак я знаю, знаю… Ему никогда не казалось, что однажды он будет благодарить эту жизнь за возможность дышать. Не задыхаться и глотать воздух в припадке, а спокойно, равномерно дышать. Сердце постепенно успокаивается и входит в привычный ритм, но вот яркие моменты от произошедшего только что осколками бьют по телу. — Миша, я знаю, что ты знаешь, — тихо усмехается Юля. Так по-родному. — Но сколько подобных приступов мне еще осталось терпеть? Если бабушка узнает, она тебе такую процедуру по изгнанию бесов устроит, будешь фамилии священников наизусть знать! Его передергивает от последних произнесенных слов, и мысли возвращаются к воспоминанию в церкви. Тот самый силуэт, человек, холодно смотревший на него светло-коричневыми глазами. — Юля, ты знаешь… священников в церкви? Девушка моргает, заправляет темную прядь за свое ухо и несколько секунд делает, прежде чем ответить: — Самолечением не осмелишься заниматься? А так… знаю вроде… их у нас всегда было и есть двое, удивительно что ты только сейчас узнаешь, — в шутку фыркает она и пододвигает чай с ароматными травами ближе. Парень разглядывает там свое отражение. Напряженный взгляд, сжатые в тонкую полоску губы, нахмуренные брови. — А ты о ком? — Я не уверен видел ли его раньше, — все же смелится начать. Откидывается назад, еще раз взглядом пробегается по знакомому узору дерева. — Вроде… с белыми волосами… точно длинные были, да, длиннее лопаток. Но он словно сквозь душу мне смотрел.. Эй, не смейся, я серьезно! Ты вообще уверена что он священник, уж больно подозрительный для такого святого места! Но как бы Миша не пытался построить свой рассказ серьезнее, Юля уже опиралась на стол и кашляла, чтобы сдержать смех. Парень скрестил руки и закрыл глаза, отсчитывая секунды до того, как её тихая ‘истерика’ наконец прекратиться. — Ты, конечно, прости меня, но ты так говоришь словно Агафонов типичный злодей из сказки… ой господи, Миша, ну, с твоих странных мыслей невозможно не смеяться! — Агафонов? Звучит еще страннее. Эту фамилию он точно нигде не слышал, хоть и знаком с большей частью деревни. — Миш, признайся честно, ты вчера родился? Ну же, Сергей Агафонов, припоминается что-нибудь? Он отрицательно качает головой, сидя в абсолютном недоумении. Юля закатывает глаза и стучит пальцами по своим бледным губам, желая что-нибудь придумать для ассоциации. Когда в голову так ничего и не пришло, она качает головой и опирается на локти, смотря ровно на своего друга. — Тебе повезло что ты подобное спросил у меня, а не у кого-нибудь другого. Все его знают, один ты еще сидишь машешь головой! — Так ты можешь наконец рассказать о нем, а не доводы мне читать? Юля замолкает. Немного виновато кивает головой и расслабляет плечи, отзеркалив позу и также подперев голову рукой. — Сергей Агафонов священник в нашей деревни и единственный лучше всех разбирается в травах и лечении. Конечно есть еще, занимающиеся фармакологией… но сам знаешь. Он вообще-то тут уже давно, к нему все за помощью обращаются и он всегда… — Да, да, обязательно, еще добавь что он эту деревню построил, у него дом из золота и вообще в церкви его икона стоит, но это так, для красоты, — саркастически парирует Миша и ловит на себе гневный взгляд. Спасибо хоть не пощечина! — Я кому рассказываю? Если бы ты имел хотя бы чуть-чуть уважения к старшим, то может быть и понял! — слушая Юлю, он закатывает глаза. Неужели все оказались под таким влиянием ‘трав’, спонсируемных церковью? Тогда ситуация в деревне была более трагичной, чем он себе представлял. — И вообще-то он бы мог тебе помочь с твоими приступами. Помочь? С приступами? Честно, звучит как анекдот, в котором Миша, к сожалению, главный герой. — Юль, ты меня конечно прости, может я в иных условиях был воспитан, но этому человеку я не сильно хочу доверять, и у меня тем более все в порядке. Все лечится хорошим сном! — подбадривает он ее, но видя сосредоточенное выражение лица с поднятой бровью, вздыхает и продолжает. — Хорошо. Если этот ваш Агафонов такой невинный, то почему он не помог своему коллеге с Антониной Павловной? Оставил этот стыд ему? Девушка моргает и смотрит на Мишу озадаченными глазами. — Во-первых я не могу проникнуть к нему в голову. Во-вторых может быть у него были дела. И в-третьих, Миша, я ведь тебя не заставляю, я рекомендую! Что будет если ты один раз сходишь к нему и просто попросишь совета? Не помогут травы, так не будешь принимать! Парень еще несколько секунд обдумывает предложение Юли. Входная дверь открывается и в комнату входит Антонина Павловна, направившая резкий взгляд на девушку.

***

Запыхавшись, Агафонов держится за ближайшую полку, которая под давлением его руки ломается и её косит вниз, из-за чего все грамотно сложенные книги одним рывком летят вниз. — Да чтоб черт его побрал, я же просил починить! — стукает кулаком по несчастному дереву священнику и полка с горем пополам встает обратно на место. Сергей фыркает и поспешным шагом возвращается к столу. Если черт и пришел по чью-то душу, то скорее всего он стоял первым в очереди. Его пальцы неконтролируемо стучат по столу, хотя лицо светловолосого противоречиво спокойное. Своей обычной, не дергающейся, рукой он хватает одну темно-бордовую книгу и быстро листает страницы до надоедливо узнаваемой взглядом. Тихо бормотание наполняет маленькое пространство. Зрачки быстро пробегаются по словам, его пальцы второй руки пытаются ухватиться за что-либо, не завися от его движений и мыслей, в попытке унять терпеливого священника. «Ты не убежишь дальше своей судьбы. Тебе все равно придется найти душу» Хриплый, надоедливый смех поглощает его голову в мучительной агонии. Агафонов сводит брови и повышает тон, которым он читал молитву. Когда его рука унялась и обмякла, он оборачивается к левому плечу. — Найди себе постояльца поглупее, может справишься. Входная дверь с ударом открывается и, удивительно, что не слетает с петель. Агафонов передергивается и мгновенно оборачивается, подумав, что не уж то тот демон так быстро нашел замену и пришел по его душу. Но в одно мгновение его лицо меняется: брови опускаются, губы сжимаются, а подбородок вздергивается. В его памяти всплывают собранные по кусочкам фрагменты, в одном из которых он припоминает паренька: такие же темные, немного завитые на концах волосы, яркие глаза и с трудом заметные веснушки. Какое славное совпадение, и прямо тогда, когда ему оно совершенно не нужно. — Здравствуйте, мне… — Напомню, что нерабочее время от словосочетания «не работаю». Приходи завтра, сейчас я занят. Миша с удивлением наблюдает как священник не в прямом намеке посылает его куда подальше, а затем занимается своими делами. Заменяет одну книгу другой, располагая их в определенном порядке, и расставляет их по местам. — Да нет ведь, послушайте… меня к вам Юля послала, порекомендовала обратиться. Сказала что вы точно поможете! — Миша с легкой опаской пытается следовать за Агафоновым. От него тянуло сухим смолистым ароматом, совсем как ладан. Может быть, маслянисто-зелеными нотами. Он почувствовал отчетливые отблески шалфея, хвойных деревьев и еще нескольких трав в перемешку, которых он не смог разобрать. Но слишком сильно отвлекшись на запах, он позабыл что не до конца договорил. — В общем… в последнее время я вижу странные вещи, и у меня проблемы со сном. — Поменьше сказок страшных читай и спать пораньше ложись, не будет тебе никаких галлюцинаций, — занято отвечает Агафонов, словно его собеседника в этом помещении и нет. Миша разводит руками и поднимает брови, но решает сохранять вежливость. — Что ж… Может быть, вы посоветуете все же что-нибудь получше? Я не уверен что происходящее со мной связано с книгами и плохим сном, — Миша пытается вывести своего собеседника на нормальный диалог, но у Агафонова или железное терпение, или он накапливает раздражение. — Дурные сны от дурных мыслей. А теперь пошел прочь и не мешай мне! Миша опешил от подобного обращения. Он раскрыл рот в негодовании и хотел вставить что-то умное, но, случайно оперевшись рукой на ближайшую полку, он создал за собой настоящий хаос. Древесина, только недавно вставленная священником на место, хрустнула и с оглушительным грохотом упала на пол, потянув за собой стопку книг и Мишу впридачу. У Агафонова дергается глаз. Он набирает кислород в легкие. Медленно, спокойно. — Скажи мне пожалуйста, что было непонятного в словосочетании «не мешай мне»? — его тон противоречиво ласковый, а голос такой тихий и тянущийся как мёд. Миша знает что мёд отравлен, а спокойствие трескается как лед под ногами. — Может тебе порекомендовать побольше спать не только, чтобы голова в порядке была, но а чтобы серым веществом думать, м? Парень в страхе стоит перед разгневанным священником. Ногой он пытается аккуратно запихать книгу на нижнюю полку, но к его горю слышит вдобавок; «Вы посмотрите на него, еще и ногой пинает!». Щеки стыдливо краснеют, его не учили что делать в подобной ситуации. Он решает отойти назад, наблюдая как Агафонов пристально на него смотрит, с еще большим недовольством. — Ты мне всю комнату разгромить хочешь? Давай, пожелаю тебе успехов! — закатывает он глаза и поднимает на руки полку, а точнее — подобие полки. Проще назвать потрепанной деревяшкой, чем полноценным предметом шкафа. — Но… выслушайте меня пожалуйста. В последний раз, я… — Миша не знает как начать, а если еще точнее — как сказать. Он не был уверен, стоит ли ему вообще озвучивать это вслух. Он понял как может отреагировать Агафонов, а еще хуже - рассказать обо всем Антонине Павловне, чтобы она окончательно с ума сошла. Воспоминания о галлюцинациях сегодня, когда его руки гнили, тело бросало в жар, а сердце колотилось, как запертая птица в клетке, заставляли каждый раз осязать больший дискомфорт. Миша чувствовалсейчас на себе пристальный взгляд. Агафонов смотрел все также: высокомерно и безразлично. Тихо откашлявшись, он на всякий случай сделал шаг назад и опустил голову. — В последний раз, то есть сегодня, я видел как мои руки гниют. Мне было так плохо… в один момент я не знал реальность это или нет. Это длилось несколько минут, но ощущалось как настоящий час. Юля говорит мне, что в последнюю неделю я начал кричать во сне и странно вести себя со стороны. Агафонов внимательно слушает, но тем не менее его взгляд остается таким же пристальным и недовольным. Однако что-то меняется. Он не говорит что-то саркастически резкое, как мог ожидать Миша. Он хмурится, не оглядываясь назад хватается за потрепанный мешочек и с легкой брезгливостью протягивает его Мише. —В течение дня. Пьешь по состоянию, но не перебарщивай, в течение несколько дней. А теперь пошел наконец отсюда прочь! Агафонов выталкивает Мишу и закрывает дверь прямо у него перед носом. Парень опускает свой взгляд вниз и открывает мешочек. Небольшая прозрачная селяночка, местами побитая, внутри была темная жидкость. Миша жмет плечами, бормочет тихое «спасибо» и разворачивается, чтобы уйти, однако холодные длинные пальцы обхватывают его горло, надавливая. Его зрачки сужаются.