Молодец, Саймон... Хороший мальчик.

— Посмотри на меня. — мольбы не слышно, но она существует. Так далеко, что до неё хочется достучаться, однако она и сама напоминает о той боли, которую причиняет ежедневно, которой пронзает и без того израненную душу. Да, сантименты. Без них тоже никуда, даже если ты — отслуживший слишком много лет солдат. Саймон просит не для того, чтобы Джон снова глянул на его израненное лицо, нет. Не для того, чтобы увидел какую-то жалость и уж точно не для того, чтобы её внушить. Он хочет, чтобы тот понял: он старается изо всех сил. Старается и будет стараться дальше, как бы гнусно оправдания не звучали. Всё дело в том, что Саймон Райли не умеет быть нежным. Он всегда спешит. Если трогает, то грубо и до синяков на коже, покрывающей рёбра, а если целует, то до удушья у обоих. Берёт всего, отдает по мере возможности. — Я знаю, Саймон. — и как бы Мактавиш не пытался показаться смелым и понимающим, на деле он рассеянный и потерянный. После вчерашнего секса на его горле остались пара заметных пятнышек: приложи туда руку и не удивишься, кому отпечатки принадлежат. Этой же самой рукой Райли сейчас держит мобильный, крохотный, допотопный, кнопочный. А сказать больше и нечего. Он уже извинялся. За то, что почти придушил, за слишком болезненные толчки, за быстрый темп и потом — за то, что Мактавиш полчаса пролежал, глядя в пустой потолок. Он знал, с кем связывается. Но, видимо, надеялся, что с ним всё будет иначе. Увы. Саймон усмехается скорее горько, без надменности и иных эмоций, приведших бы их обоих к ссоре или расставанию: ему мысль об уходе Джона претит, не вписывается в планы. Он не может вообразить, что он уйдёт. Он даже не в силах такое представить. Он его любит, пусть и немного отличной от общественного понимания этого слова любовью. Джон на их общей кровати цокает, а затем падает на подушку и зажмуривается так сильно и отчаянно, словно прогоняет ночные кошмары или их последствия. Райли поджимает губы, проводит рукой по коротким светлым волосам, отводит взгляд куда подальше. Ему тяжело. Настолько, что он борется с собой, с дрожью в руках, смотрит на правую, держащую мобильный, который вот-вот вывалится из длинных мозолистых пальцев. Да, Саймон. Ты — жестокая скотина, продукт армии, и ничто кроме. Никто кроме. Просто тот, кого хочет видеть Джон, умер ещё в детстве, оставив за собой вот такой гнусный зародыш. Нежность — что это? Райли желает Джону спокойной ночи, по просьбе делает кофе. Даже в рабочих моментах старается непредвзято оценивать, лишь бы их роман не просочился и в эту жизненную сферу. Саймон подползает к Мактавишу, рассматривая его спокойное лицо. Те пятнышки на шее такие… беззащитные. Маленькие напоминания о странной выходке. О жестокости, жёсткости, тихих мычаниях и стонах. — Ты же не просил, чтобы я остановился. — Райли говорит едва слышно, вина в нём сжигает остальные эмоции, — Почему молчал, если тебе было так невыносимо? В комнате прохладно, окно раскрыто наполовину, впускает холодный осенний воздух. Воздух, который душит Саймона куда сильнее, ем его собственная рука душила Джона той ночью. Жалеет ли он? Каждой клеткой тела. Но ничего не может поделать. — Мне же нравилось. — сглатывает Джон, но взгляд его получается таким неоднозначным, будто до этого Саймон пообещал вскрыть ему глотку за враньё. — Ты же меня боишься. — Райли морщит нос и звучно выдыхает, накрывая лицо руками, — Мать твою, Джон. Я не хочу продолжать. Это меня выматывает. — Что выматывает? — То, что я не могу дать тебе другого. А если и могу, то этого недостаточно, блять! — теперь он рычит сквозь зубы, не в силах удерживать клокочущий гнев. Как же так, сука, вышло? Как получилось, что его руки просто не могут удержаться от насилия даже ради Джона? Или могут, но… — Саймон. — уже спокойно зовёт Мактавиш. Он двигается ближе, сильные руки берут другие. Ладони сухие и тёплые, вопреки всеобщей атмосфере. Он склоняет голову, пара прядок ирокеза падает на лоб. — Давай я в этот раз буду командовать. — вновь говорит Джон, и Райли от неожиданности хмурится. — О чём ты? — О том, что я буду решать, что делать. Это не значит, что ты бесчувственный мудак, но просто попробуй. Вдруг тебе тоже понравится никуда не спешить. За нами никто не гонится. Пока. Смысла в размышлениях мало. Райли кивает. Он порядком взведен, но старается приглушить пагубное влияние разбитой психики, ведь это не позволит ему расслабиться. — Согласен. — он втягивает воздух и тут же его выдыхает, — Но как начать? Мактавиш меняется в лице, его покидает усмешка, он становится задумчивым и заинтересованным. Мелкая морщинка меж бровей, губы чуть скривлены. Саймон смотрит на свои руки, недавние татуировки, покрывающие обгоревшую кое-где кожу. Он думает о том, могут ли они дарить что-то, кроме смерти и мучений. — Не всё так плохо, Сай. Хватит себя закапывать. — Прости, Джонни. Я просто устал. — Я вижу. Мактавиш касается его затылка, проводит рукой по стриженной светлой голове. Райли подаётся навстречу, но на полпути замирает. Джон целует его в лоб, как ребёнка, но делает это не настолько наивно. Он примыкает губами осторожно, медленно и липко, растягивает секунды. Затем опускается вниз, трогает скулу, подбородок, и Саймона прошибает шквалом дрожи. — Эй, эй… — он почти вырывается из хватки Мактавиша, но тот его держит, крепко и бесспорно грубо. — Положи руку мне на грудь. — просит Джон шёпотом. Саймон слушается и трогает его сквозь мягкую хлопковую ткань синей футболки. Под ней бьётся грохочущее сердце. Так гулко и громко, так приятно. Повинуясь рефлексам, Райли уговаривает себя не спешить. Он едва заметно движется вверх, сгребая футболку Джона в пальцах, пока его собственная грудь начинает вздыматься всё чаще и чаще. Неужели такое неспешное действо настолько сильно заводит? Райли слышит, как Джон звучно открывает рот. Он целует его в шею, плотно обхватывает кожу губами, упирается носом, налегает. Значит, нужно быть противоположным. — Молодец, Саймон… Хороший мальчик. Это неожиданно, но приносит мурашки. Они такие оглушительные, что Райли на момент становится подростком. Он сглатывает, кладёт вторую руку на плечо Мактавиша и проникает пальцами под футболку. Гладит осторожно, чувствуя, как от губ Джона на своей шее возбуждается сильнее, чем когда-либо. Зубы небрежно покусывают, язык плотно прилегает к оставленной метке, размазывает слюну. Он правда так его назвал? «Хорошим мальчиком»? Обычно всё наоборот… Райли растерянно приоткрывает губы и с неприсущей нежностью носом поддевает подбородок Джона; он выпрашивает, чтобы тот отвлёкся. — Поцеловать тебя? — голос Мактавиша звучит по иному, он полон такой неприкрытой жажды, что Райли видит перед глазами мелькающие огоньки. Всё так медленно. И это даже не секс. — Да. Он не осознает, что происходит. Всё в тумане, и туман этот густой, приятный, почти обжигающий. Кожа Мактавиша под пальцами тоже в мурашках, никто и никуда не бежит. Саймон продолжает его гладить. Джон молча целует. Сначала нижнюю, затем верхнюю, иногда не попадая и вовсе, но Райли и этого хватает, чтобы застонать от нетерпения. Это тоже приятно до одури. Даже приятнее, чем он ожидал. От его слюны на коже остаются прохладные следы. Хочется сжать кулаки. Саймон зажмуривается, когда язык Мактавиша медленно следит по его ушной раковине. Его всего трясёт от возбуждения и клокочущего желания кончить. Даже так. — Сними с меня футболку. — Джон выдыхает прямо в ухо, Райли вслух охает, но слушается. Теперь его ладони на туловище, а Мактавиш неожиданно сверху. Он садится… — Блять… Прямо на бёдра, накрывая задницей уже вставший член. Теперь он упирается так сильно, что любое движение может привести к окончанию. Любое. Даже этот чёртов взгляд. Они, кажется, и в правду поменялись местами. В Райли вспыхивает ранее знакомый гнев, и он, взяв Джона обеими руками за туловище, дёргает его к себе. Тот сваливается, но успевает выставить руки. — Сиди в клетке. — напоминает Мактавиш с укором, — Я не разрешал грубить. — Я молчал. — Твои руки. Делают. Больно. Если ранее это заставило бы закатить глаза, то сейчас Саймон смотрит на Джона так, будто только что услышал что-то немыслимое. Он, кажется, понимает, к чему всё идёт. — Я покажу тебе, что можно делать всё медленно. — вновь говорит Мактавиш, пропадая с кровати на несколько секунд. Теперь уже сам Райли смотрит в потолок. От возбуждения, наверное, уже промокли даже джинсы, но сейчас он готовится к другому. Джон возвращается, опускается к его губам; Саймон охотно вливается в неспешный, плавный поцелуй, пока ему расстёгивают и стягивают штаны. Холодок покрывает кожу вслед за прижавшимся ртом Мактавиша к шее. — Я буду аккуратно. В ответ — молчание. Райли отворачивает голову. Становится ещё холоднее. Джон раздевается вслед за ним, нависает сверху. Саймону не страшно. Но это будет в новинку. Тем более, если Джон сделает всё так, как говорит. — Просто дыши глубже. Дыши глубже… — сбитым шепотом говорит он, прижимаясь к уху и медленно входя. Прохлада, вот откуда она. Это смазка, и её очень много. Даже первое прикосновение ощущается болезненным. Всё вокруг сводится к одной точке, когда Мактавиш в него проникает. Саймон мычит, воздух в груди дёргается, он давится им до боли в горле. — Дыши, Саймон. Дыши. — напоминают ему. Голова кружится даже сейчас, когда всё до жжения осторожно и неспешно. Джон целует его в висок, толкаясь глубже, но всё ещё с трудом. От первичной боли хочется зарычать, но Саймон держит себя в руках. Дышит. Вдох и выдох, так же медленно. Джон восторженно выдыхает в ответ, когда входит почти до конца и останавливается. — Никогда ещё не видел тебя таким смущённым. — говорит он возле уха, но продолжает двигаться. Теперь Райли понимает. Всё это — как заторможенная съемка, замедленная до ужаса. Та скорость, с которой Джон в него входит, сносит крышу. Приводит в немой восторг. Он кончит совсем скоро, но становится ещё медленнее. — Джон… — вздыхает он, — Это… — Приятно. — не даёт договорить Мактавиш, толкается чуть сильнее, но вновь останавливается. Тянет движения, липкие и глубокие, доводит до неслышных стонов, — Быть в тебе. Саймон закрывает глаза, но рот прикрыть уже не может; Джон проникает в него языком, плотно прижимается бёдрами, член остается в Саймоне до самого основания. От боли до кромешного удовольствия — доля секунды. Становится совсем глухо. Звуки меркнут, остаются лишь общие стоны и пот, текущий по щеке к губам, закатанные от нашедшего оргазма глаза. Он не замечает, как кончает, прижавшись губами к груди Джона, целуя растянуто и словно в трансе. В нём всё ещё двигались, но теперь стало слишком… наполнено. И горячо. — Я в тебя кончил. — с досадой шепчет Мактавиш. Райли стыдливо хмурится и следом выдыхает: — Этого я и хотел.