Маски

      В этот раз на встрече настаивает Ксюша. И хоть реальной необходимости в том не было — Мордор опровержение написал и всех идиотов, которые верили, что Тихомиров — крупный игрок и его возможности к стратегическому мышлению переоценивали, оно убедило. Только в то, что Z такой же была, Ксюша упрямо не верит, а потому решает объясниться лично. Не хочет, чтобы Z думала, будто Ксюша нарочно ей больно сделала…       Она уже приготовила в голове список аргументов, просчитала всё, что Z ей сможет сказать в ответ, и продумала, как будет выкручиваться, если потеряет контроль над ситуацией, которая должна была длиться не больше двух минут. На самом деле она справедливо ожидала, что всякие их отношения прекратятся, даже несмотря на опровержение. И, наверное, так и есть — Z сообщения не читает.       И это отдаётся в груди ноющим разочарованием.       В глотке стынет рык на собственную слабость. Наличие Z в жизни — Господи, безымянной женщины, которая играла ею в политику — переворачивает всё с ног на голову и заставляет нервно вилять хвостом.       Разбираться в этих чувствах Ксюша запрещает себе принципиально. Но на Площадь тащится, в противовес этому принципу думая, что если Z там не застанет — значит, не судьба.       Она, уже по привычке, замирает перед дверью в туалет и глубоко вдыхает. И чувствует чужой запах острее. Настолько, что она должна или носом Z в шею утыкаться, или та сейчас на подоконнике волком сидит. Ксюша вздыхает ещё раз: не почудилось ли, и заходит, взгляд в пол опустив. Запах усиливается, и Ксюша сжимает ладони. Раньше она только отголосок чувствовала, травянистыми духами перебитый — и даже им дышать хотелось, хоть ни с чем, кроме перманентного напряжения сладковатый аромат не ассоциировался. Сейчас в носу щекотно, и Ксюше страшно посмотреть и двинуться дальше. Ей за свои такие реакции неловко и стыдно перед самой собой — а Z ничего не говорит, Ксюша даже ухмылки не чувствует привычной, приветственной.       На подоконнике лежит гривистый волк, и у Ксюши перехватывает дыхание.       Видеть чужого зверя — табу, моветон, проще, наверное, нагишом на улицу выйти, чем в волчьем обличье. Кому-то даже неловко было дать понять, что он оборотень. И хоть они с Z никогда на эту тему не говорили, даже около, обе друг про друга знали, догадывались. Никогда не пытались вести себя так, словно чувствуют меньше, чем есть на самом деле.       Ксюша даже не пыталась представить, в кого Z могла бы обращаться, ведь у каждого — волк свой. Или собака…       Она дёргается, не решаясь подойти. Z морду под лапами прячет, сморит перед собой из-под полуприкрытых век, ни головы, ни взгляда не поворачивает. Прижатый к бедру хвост падает и покачивается свободно вдоль стены; Z вздыхает. Ксюша осторожно, словно та на неё кинуться может, подходит ближе, еле слышно ступать стараясь. Z должна была её и видеть, и слышать, и чувствовать — но она не двигается и можно было бы подумать, что дремлет, только это совсем уж странным было. Смелости окликнуть её Ксюша не набирается и просто рядом садится, не зная, что ещё делать. Разумно было бы уйти нафиг и потом сделать вид, что ничего подобного не видела, только Ксюше отчаянно не хочется.       Может, она и не должна была к Z привязываться, не должна была на её уверенность в Ксюше западать — потому что, во-первых, это не редкость, чтобы окружающие Ксюшу умной, сильной, волевой считали, Скворцова, вон, вообще, чуть ли не зависима была от её авторитетного мнения; а во-вторых, не таким уж значимым человеком Z была, тем более, что бросала столько раз, не верила. Но Ксюша, слово по старой привычке, словно собака Павлова и даже скорее «из-за», чем «вопреки» — привязалась.       У неё это, наверное, что-то совсем животное: людей в свою стаю записывать. И что совсем унизительно — ничего такого людям этим делать не приходилось. Дударь, хоть и идиот, а свой уже, выдрессерованный, и Илюша, как не бесит, как Ксюша не мечтает от него избавиться — а всё равно на задворках сознания о нём беспокоится. Про тех, кто хоть чем-то выделялся, и говорить нечего, а про тех, кому Ксюша душу мало-мальски открывала — страшно.       А Z, она… как будто сама влезла. Её зубы поострее да побольше Ксюшиных оказались — в прямом и переносном смысле — только, в отличие от прочих шишек, она на Ксюшу как на человека смотрит. И хоть чаще не просьбы озвучивает, а приказы, хоть вопросы и предложения её выбора не оставляют — точно на цепи она Ксюшу держит и дёргает периодически, хоть чаще один на один с проблемами оставляет — у неё это так ласково получается, что Ксюша, до чужих нежащих рук голодная, ведётся. Глупостями, конечно, не занимается, не девочка уже, но сейчас вот рядом сидит и огненную шерсть, на загривке чернеющую рассматривает, лапы тонкие, длинные, чёрные, словно обугленные…       Коснуться и погладить между ушей так и тянет. Но это, во-первых, глупость, во-вторых — это оскорбительно, потому что хоть и зверь, но вести себя как с животным — непозволительно, даже если иначе никак, а в-третьих, ответной реакции Ксюша боится. В обличье зверя голос разума притупляется изрядно, проявляются отсутствующие у людей инстинкты и эмоции берут верх, вытягивая из глубин подсознания всё, что там подавлялось правилами, навязанными установками и моралью. Ксюша тяжело вздыхает. Менее волнительно было бы Z обнажённой увидеть — что, впрочем, вполне реально, если решит при Ксюше назад в человека превратиться. Одежда её аккуратно на двери ближайшей кабинки висит.       Эту картинку она из головы выбрасывает. Рот открывает — и закрывает тут же, потому что очевидно, что Z совершенно не в порядке — а никакой другой вопрос интонацией Ксюша передать не сможет. Да и что спрашивать?       Z вздыхает тоже и, наконец, отмирает. Встаёт, от Ксюши взгляд отводя, облизывается и потягивается. У Ксюши внутри всё скручивает от волнения, и она пальцами в подоконник вцепляется. И Z к ней вплотную подходит, и смотрит теперь в упор. Верхняя губа дёргается, точно оскал и рык предвещая, но вместо этого Z ближе подаётся. На секунду Ксюше кажется, что она сейчас в шею без предупреждения вцепится, истинно по-волчьи; а у Ксюши перед ней, как всегда, никакой защиты. Но она чувствует только прерывистое дыхание на коже, от которого жар к щекам приливает, а потом и торопливое касание тёплого языка. У Ксюши сердце бьётся оглушительно громко, все прочие звуки затмевая, а Z носом тычется, хвостом дёргает, едва на колени не садится — передней лапой по пиджаку скребёт, и из глотки её поскуливание рвётся.       Ксюша думает, что это — просьба, и сдаётся. Обнимает Z порывисто, крепко, голову её к себе на плечо кладёт и гладит-гладит-гладит, пальцами в мех зарываясь. Сама лицо прячет, вдыхая глубоко, и внутри дрожь пробегает: тоже в зверя охота превратиться, чтобы маски сбросить окончательно, чтобы на одном уровне быть. Тогда можно будет чужую морду зализать, прикусить за загривок, за плечо, лбом тыкаться и лапами неуклюже обнять пытаясь. Можно будет не ждать объяснений через рот.       Но они больше, чем на половину, — люди, и рано или поздно поговорить об этом придётся. Они — игроки на политической арене и не ясно, насколько друг другу доверять могут, у них за плечами — большее, чем просто какие-то амбиции и правила, и потому Ксюша позорно в человеческом обличье остаётся, прячет этот козырь у себя в рукаве, точно зная, что никогда по назначению его не использует. И ей хочется, чтобы Z об этом знала, раз уж та перед ней открылась настолько — от бессилия явно, а не от доверия. И одновременно хочется хоть какую-то почву под ногами иметь в отношениях с этой женщиной.       И теперь Ксюша в них тоже запуталась окончательно.       Обнимать волка — какое-то совсем уж странное занятие. Ксюша чувствует, что к очередному приступу дереализации близка — вот, ни до чего хорошего Z с работой этой не доводит — но прикусывает губу, чтобы в ответ не заскулить. Обнимать Z — во сто крат хуже. А ведь это именно она — её усилившийся сладко-кислый запах лежалых яблок, уже не затуманенный ароматом духов, её тепло, её сердцебиение, голос и взгляд — её, хоть всё это не человеческое совсем. И это она сейчас ластится, ёрзает в Ксюшиных руках, не давая ей перестать себя гладить — того и гляди снова лизать начнёт и зубы в ход пустит. Это её желание, не скрытое ни статусом, ни положением вещей в глобальной схеме, ни собственноручно возведённым «нельзя».       Обращаться в зверя при других — опаснее, чем вопросы после секса задавать.       И Ксюша с ужасом осознаёт, насколько Z изнутри сломанная вся. Здоровые люди так себя не ведут. Ксюша её бешено бьющееся сердце чувствует — наверняка под все триста ударов в минуту, наверняка по самым рёбрам бьющееся от дикого волнения. Ещё чуть-чуть и разобьётся, и Ксюше бы вслух уже сказать, что всё хорошо, всё в прядке — может, Z и не поймёт слов и, тем более, им не поверит, но спокойствие в голосе учует. Только нихрена Ксюша не спокойна и это Z сейчас ощущает лучше, чем лживые Ксюшины маски. Заговорить — как будто расписаться в том, что это всё по-настоящему и потом с последствиями разбиться придётся.       Ксюше бы уже Z от себя отодвинуть и уйти; у той наверняка остатки разума ещё должны остановить её, не дать за Ксюшей выбежать. Только уход этот равносилен предательству, и Ксюша физически не может Z сейчас одну оставить, хоть та никогда и виду не подавала, что с ней что-то не в порядке может быть, что она до такого дойти может — чтобы волком тяжело дышать в чужих объятиях и не пытаться скулёж на выдохах сдержать. Всё вскользь упоминала, между делом, как что-то незначительно — то про терапевта своего, то про трудный подростковый возраст, то про панические атаки — в шутку почти. И, наверное, её истерика из-за Мордора должна была всё вскрыть, только Ксюша тогда сама с трудом соображала ясно — и почти не заметила, как неадекватно звучал дрожащий голос, проседая местами, каким ненормальным был взгляд опухших и раскрасневшихся глаз, точно Z рыдала — потому что каждый Ксюшин проёб — её, слишком личная проблема. Как будто она тоже Ксюшу в свою стаю записала, хоть гривистые волки и одиночки. И Ксюша ещё не до конца сука, в ней обычное человеческое сочувствие не атрофировалось — и она, зная как больно это, когда бросают, — остаётся. Остаётся до тех пор, пока Z не успокаивается, не затихает — и только изредка головой боднёт, носом ткнётся, словно проверяя, реально Ксюша или нет. Ксюша её за ушами почёсывает лениво, жмётся ближе щекой: здесь она, здесь. И с каждой минутой отстраниться друг от друга всё сложнее, всё не понятнее как — как дальше себя вести? Как уйти спокойно?       Пошутить об этом не выйдет.       — Мне пора, — давит всё же из себя Ксюша хрипло, прочищает горло, но не двигается.       Z замирает. Отодвигается медленно, не уверенно, и Ксюша этим пространством пользуется, поправляя пиджак. Z понуро опускает голову, дёргает хвостом, прижимая его к боку, уши опускает. Скулит. И смотрит так, словно расплачется сейчас, и моргает. Отворачивается резко, с подоконника спрыгивает — как кошка, только когти о плитку бьются, и в сторону идёт неровным шагом, пасть раззявив, щёлкает зубами.       Ксюше очень не хочется вот так уходить — будто бы не попрощавшись, хоть она и понимает, что прямо сейчас Z в человеческое обличье ни под каким предлогом не превратится. Ксюша к ней подходит и на корточки садится уже безбоязненно — а сердце заходится. Она Z приобнимает, прижимается щекой к загривку — и ей бы сказать хоть что-нибудь… Она только в шерсть целует и сбегает почти, надеясь, что Z всё понимает.

***

      Ксюша возвращается домой, плюнув на необходимость работы, набирает горячую ванну и проводит в ней пару часов, выравнивая дыхание, пульс и приводя мысли в порядок. Она о случившемся старается просто не думать, зная, в какие дебри её может утащить собственное больное сознание.       Z ей, к счастью или к сожалению, не пишет, и когда они в следующий раз встречаются, и бровью не ведёт.       — А ты, кстати, чего зашла? Соскучилась или по делу? — и смотрит оценивающе, руки на груди сложив.       И Ксюше огромных усилий стоит не дрогнуть, потому что после вопроса этого долбаного осознаёт: на самом деле соскучилась. Но она смотрит на Z в ответ, судорожно оправдание пытаясь придумать — как унизительно! — и уже больше о ситуации с Тихомировым волнуясь, и не понимает, как с этой женщиной обниматься можно. Словно она физически даже на короткое прикосновение не способна…       Ксюша сглатывает, кивает сама себе: ошиблась, она в очередной раз ошиблась. И хоть она о Z лучше не думала, всё равно это — проблема. Всё равно в груди колет.       — Ксюш? — Z голову склоняет, вперёд подаваясь, пытаясь Ксюшин взгляд поймать.       — Да я уже всё, — бормочет себе под нос. — Тихомирова — в Саратов, — снова кивает. — Отличная идея.       Z в её голосе сарказм пополам с отчаянием игнорирует и снова губы в улыбке тянет: ну так давай, чего стоим? Ксюша опять сбегает, только на этот раз ни на какое понимание не надеясь.