Маски

      Зоя сидит за рабочим столом, уставившись в пол — но не видит ничего, кроме того, что мозг перед ней разворачивает: как она в грёбаном одиннадцатом часу к Ксюше едет и выясняет, какого хера та ни на работе не появляется с начала недели, ни на телефон не отвечает, хотя в субботу и писала, и звонила, и голосовые ненавистные слала; видит, как Ксюша её посылает на всё тот же хер, и Зое с этим ничего не сделать. Сама виновата. Опять.       Горло спазмом сдавливает и она костяшку пальца закусывает, чтобы хоть как-то волнение умерить. Хочется себе по голове надавать, но возвращаться к селфхарму — не хочется, даже если она осознаёт, насколько это пагубно. По той же причине не обращается: хоть рассудок сейчас затуманен изрядно, если взвоет — соседи полицию вызовут нахрен.       Разочарование, обида и злость на Ксюшу за то, что она оказалось не той, за кого Зоя её приняла, очень быстро в самобичевания переросли. Потому что Ксюша из себя строить никогда ничего не пыталась: она откровенна была до зубовного скрежета, хоть не всегда это вслух говорила. У неё на лице написано было, что ей эта должность не каким боком не усралась — а уж тем более таким способом, какой Зоя ей — не предлагала — навязывала железной волей. Это у Зои иллюзии были — опять; это она себе картинку идеальную нарисовала — опять — и сама же разорвала. Восемь лет терапии коту под хвост, так глупо…       Она жмурится, убеждая себя, что в её случае всё так и будет, эффект в том, чтобы себя от таких мыслей уберегать, останавливать карусель, чтобы себя не травмировать — и близких. И как-то в этот год у неё это особенно херово получается. Настолько, что сам бог велел голову пеплом посыпать и даже не пытаться больше. И Зоя этому даже оправдание находит: потому что среди всех идиотов Ксюша, как единственная умная, так планомерно совершенно особенной стала.       О чём-то большем Зоя не заикается — боится, смелости хватает только на то, чтобы всё-всё Ксюше прощать — хоть ей это и не показывать, — чтобы телефон ей трое суток обрывать и на работу звонить, чтобы волком скулить в её объятиях.       Зоя усмехается сама себе: а чтобы поговорить об этом, чтобы сейчас лицом к лицу… Как была слабой, так и осталась.       И ей бы, по-хорошему, Ксюшу на самом деле спасать из всего того пиздеца, что Тихомиров устроил, пока она как соучастница не пошла, а вместо этого она только себя жалеет-жалеет-жалеет. Где-то глубоко внутри, потому что собственный голос уничижиельные фразочки бросает, клишированные почти — а всё глубже Зою зарывает.       Потому что как адекватно Тихомирова слить она за полгода так и не придумала, потому что в Саратов его отправить — её идея, потому что сначала по верхам пойдут и она Ксюше уже ни чем не поможет. Единственный вариант — перестать сопли на кулак наматывать и к Ксюше поехать. Сначала пиздюлей раздать за то, что — как минимум — трубки не берёт и Тихомирова вконец распустила — хоть она до него и достать не могла — а потом к себе прижать и не отпускать больше. И не говорить, желательно, но придётся, видимо…       Зоя же железная, у Зои яичники стальные, у Зои половина Площади и Набережной под каблуком, Зоя всегда на десять шагов впереди — а признаться, как в груди болит от того, что кто-то близким стал, силёнок не хватает. Так опасно это…       Зоя думает, что сейчас — очень хороший момент, чтобы всё до конца оборвать. Она об этом ещё после Мордора задумалась, только он опровержение написал — Нечаева это сообщение ей в личку переслала с тремя восклицательными знаками. Зоя расписалась в собственном бессилии — дважды, когда Ксюша её в обличье волка застала. А дальше терять уже как будто нечего было — страшнее было, что Ксюша уйдёт. Но рано или поздно приходится встать на две ноги и трезво оценить ситуацию.       Какой-то неясный шёпот Зое твердит: нихрена это не трезвая оценка, по пизде всё пойдёт, как обычно. Только тот пиздец, что в одиночку, какой-то более привычный, более простой. Был не раз и проходил, Зою из себя переломанную выплёвывая, и с этим она худо-бедно научилась справляться. А что делать, если она в жопе вместе с Ксюшей окажется, она не знает.       И, утвердившись в этой болезненной мысли, она в ванну идёт. Пора уже душ принять и спать лечь, завтра на работу как никак… Только от намеченного маршрута отвлекает что-то, в дверь входную скребущееся. Даже не очень настойчиво — будь Зоя на кухне или за рабочим столом — и не услышала бы, наверное. Она в глазок смотрит, но ожидаемо не видит ничего: слишком мал ночной гость. Зоя вздыхает, думая о том, что с бухим вхламину соседом ей разбираться не хочется. И она ложку для обуви — длинную, металлическую — берёт на всякий случай и дверь открывает. А перед дверью не знакомый бульдог, а странный енот — енотовидная собака, наверное, всё же, — и пахнет вдруг до одури знакомо. Если стойкий запах крови отмести.       Кровавый след за зверем неровный тянется, и она лапку переднюю жмёт к груди, дышит тяжело. У Зои дыхание перехватывает, ложка из рук падает, заставляя собаку дёрнутся и уши к голове прижать. Она чёрными глазками затравленно смотрит, и Зое кажется, что это всё — нереальное. Ну не бывает так. Зоя на корточки перед ней садится, морщится от усилившегося запаха и спрашивает глупо так:       — Что случилось?       Собака садится, заваливается, лапы растопырив и носом в живот с окровавленным мехом тычется, вылизывает, поскуливая. На Зою смотрит.       Твою-мать-твою-мать-твою-мать…       Зоя её, как ребёнка, на руки берёт осторожно — тяжёлая, блять — к себе прижимает, дверь захлопнув ногой, понятия не имея, что делать. Под кожей липкий страх ползёт, потому что теперь убеждать себя в том, что это какая-то левая, незнакомая собака, не получается. Ксюшин запах сейчас остро в нос бьёт — и он у Зои на подкорке отпечатался. И от этого совсем гадко становится: надо было, надо было приехать!..       За густым мехом рану разглядеть не получается. Зоя жмурится, пытаясь мозг работать заставить — и не придумывает ничего лучше, чем Ксюшу на кровать посадить и найти телефон, чтобы в скорую позвонить. Ксюша в один момент рядом оказывается и кусает её за лодыжку. Зоя ногой дёргает рефлекторно, не сдерживается:       — Нечаева, блять!       А Ксюша отпускает легко, даже не думая сильнее челюсти сжимать, но рычит угрожающе, лапой по ноге скребёт, не давая ничего сделать. Зоя думает, что Ксюша издевается. Это животные так лучше кровопотерю переносят, шок у неё или же состояние не настолько плохое?       Зоя откладывает телефон на стол; Ксюша перестаёт рычать. А рядом с ней снова кровавые следы.       — Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла — тебе обратиться придётся, — шепчет сдавленно, замерев от ужаса, и повторяет, кистью вертя: — Обратиться, Ксюш.       Она Ксюшу на кровать возвращает аккуратно, думая, что пледу вместе с постельным хана теперь, и в ванную идёт за аптечкой, давая возможность наедине обернуться. Лично Зое в присутствии кого-то невозможно было это сделать. И вернувшись, Ксюшу видит уже в человеческом облике, кровью перемазанную, на самом краю кровати сидящую и губу прикусившую.       У Зои перед глазами плывёт. Она крови никогда не боялась — но и в таком количестве на живых людях её не видела. Вдыхает глубже, и только хуже делает. Подташнивать начинает.       Ксюша её взгляда избегает.       — Ляжешь? — шепчет Зоя, ближе подойдя. И Ксюша ложится покорно, морщится от рези натянувшейся кожи и грудь неловко прикрывает.       На животе у неё один порез длинный, от самой грудины до лобка почти; кровь из него вяло сочится, незаметно почти и это, наверное, хороший знак. Зоя внутреннюю сторону щеки закусывает, эмоции сдерживая, руки не дрожать заставляя — страшно касаться, так беспокойно и тошно, хоть Ксюшиной жизни сейчас вряд ли что угрожает. Она даже не бледная, не бледнее обычного; а Зоя никогда не думала, что проблемы подобного толка могут у них возникнуть.              Зоя убивает почти рулон ваты, чтобы порез от крови очистить, промокает осторожно — Ксюша дёргается, морщится, внутреннюю сторону щеки прикусывает, стараясь звуков не издавать. Зоя дует на порез, перекисью обожжённый — не такой глубокий, по счастью, как она боялась.       — Где ты так? — спрашивает тихо, «Левомеколем» смазывая, когда кровь сочится перестаёт окончательно.       — Из окна разбитого выпрыгнула, — говорит хрипло, тихо, всё так же отвернувшись. — На осколок напоролась.       Спрашивать, нахрена Ксюша через разбитое окно прыгала — страшно уже. А помимо этого ещё узнать хочется, как она до Зоиной квартиры добралась — как её нашла, точнее. И почему вообще к ней пошла… Кажется, что это и не нужно. У них ведь всегда так — всё из недомолвок. Зоя марлевую повязку накладывает, пластырем прилепляя. Может, это лишнее уже, но лучше она переусердствует…       Она встаёт, на Ксюшу угол пледа накинув. Её бы помыть ещё по-хорошему надо, но идти той наверняка больно будет. Зоя грязную вату выкидывает и, разложив всё по местам, возвращается к Ксюше с тазиком тёплой воды, чистой губкой и полотенцем. Та уже сидит, в плед закутавшись, и на Зою смотрит недоуменно.       — Ты вся в крови, — объясняет Зоя. А ещё в грязи — ладони и стопы, хоть на ноги её Зоя и не смотрела. — Давай, а то сама в ванну пойдёшь.       И, может, Ксюша бы и пошла, только Зоя сама с неё плед снимает и, смочив губку, подбородка касается осторожно, смывая кровавый развод. Ксюша замирает — и только послушно шею открывает и руки подаёт. Зоя вспоминает, как она правую лапу в груди прижимала; касается осторожно самых пальцев:              — Не сломана?       Ксюша пальцы сжимает и разжимает уверенно, медленно запястье гнёт, вертит кистью.       — Ушибла.       Зоя кивает и с раскрытых ладоней высохшую грязь счищает — и так хочется поцеловать в самый центр. Обнять хочется, утешить.              Полотенцем Ксюша уже сама вытирается, пока Зоя в шкафу рыщет в поисках подходящей одежды. Она, на самом деле, знает, что Ксюше нужно — размер-то у них одинаковый должен быть, — только снова с ней нос к носу встречаться страшно. Потому что придётся или обсудить то, что Ксюша остаться должна и рассказать всё, или то, что она уйдёт — а дальше непонятно что.       Свой изначальный план оставить всё это Зоя нахуй шлёт.       Она футболку с шортами сжимает с тяжёлым вздохом — и Ксюше несёт. Отдаёт и снова сбегает: таз сполоснуть, самой душ принять наспех. Ксюша бы и свалить могла за это время, обернувшись, и от этого факта Зою едва ли не пот прошибает. И она действительно Ксюшу в виде собаки у двери застаёт. Дверь у Зои защёлкивается автоматически — а ключ провернуть у Ксюши не получается, лапы у неё волчьи, не цепкие.       Зое вздыхает тяжело, рядом на пол садясь, внимание Ксюшино на себя обращая.       — Нет, если ты уйти хочешь, то сначала поговорить придётся. Поговорить, словами — через рот, сечёшь?       Ксюша голову склоняет, в смысл сказанного вникая, и бредёт обратно к кровати. Видимо, разговаривать она не хочет. Зоя фыркает, скидывая с себя одежду, обернувшись пока Ксюша не видит, нагоняет её в два прыжка и легко задевает плечом, побуждая за собой следовать. На кровать забирается, обнаруживает там одежду и дурно пахнущую слетевшую повязку; скидывает всё на пол и плед вместе с одеялом за углы к центру тянет, лапами приминает, удобную лежанку подготавливая. Ксюша тоже на кровать неуверенно запрыгивает — и Зоя чувствует обострившийся запах крови.       Она Ксюшу обнюхивает, тычется носом в бок, отчего та вздрагивает, пятится, хвост поджав, а Зоя языком мех трогает: влажный и горький от крови и мази. Зализать надо, зализать рану. Она Ксюшу в плечо бодает настойчиво, наступает, лечь заставляя, лапой давит, пока Ксюша не сдаётся, не ложится покорно на бок. Зоя её на спину переворачивает и мех вычищает языком, фыркая и головой мотая от резкого запаха какой-то гадости и её вязкой горечи, зализывает рану, пока не чувствует, что кровь не выступает больше. Только Ксюши касаться переставать не хочется. Зоя носом ведёт, родной уже запах впитывая. Рядом ложится; Ксюша на живот переворачивается, подползает вплотную и сама в плечо утыкается, ласитится, лбом и щекой трётся, поскуливая: «к тебе хочется»; Зоя её морду лижет, загривок — куда достаёт. Ближе-ближе-ближе к Ксюше, не отпускать, не отходить, упиться, пока возможность есть — и больше совсем ничего не надо.       Они лежат, тесно друг к другу прижавшись. Зоя Ксюшу телом огибает, голову ей на спину положив, Ксюша свою — Зое на бедро. И сон в тепле и уюте быстро приходит, крепкий и спокойный.