Маски

      Зоя просыпается первая, чувствуя надвигающуюся опасность. Она поднимает голову резко, навострив уши, принюхивается, но во тьме собственного убежища ничего опасного не находит. Даже больше — Ксюша всё ещё здесь. Тоже головой вертит, потревоженная, моргает, и Зоя щекой о неё трётся, лижет, успокаивая. «Всё в порядке». Сигнала к пробуждению не было и нет, и Зоя уже обратно хочет устроиться, но Ксюша не ложится — смотрит в темноту настороженно. Зоя головой дёргает: «Что?» Ксюша неразборчивое что-то ноет коротко и встаёт; Зоя за ней подрывается, рану проверяет, носом тычась, но Ксюша её хвостом по носу бьёт и отходит, с кровати спрыгивает.       Зоя от обиды поскуливает и садится, не понимая, чего Ксюша хочет. Зачем? Она снова поднимается, махнув хвостом, смотрит: «Возвращайся, пожалуйста!» Ксюша фыркает только, головой трясёт — и оборачивается.       — Поговорить надо, — давит. — Ты сама хотела.       У Ксюши голос хриплый, неровный, и сердце стучит где-то в глотке. Потому что когда она к Z направлялась, она, конечно, не думала о последствиях. Наука утверждает, что она физически думать не способна была, и потому что на инстинктах действовала: до знакомого места дойти, а потом — по запаху в безопасность, сбиваясь постоянно, останавливаясь и принюхиваясь, потому что природа её вид острым обонянием, как сородичей, не наделила.       И всё же Ксюша дошла. И осталась. Осмыслив ситуацию, пока Z порез обрабатывала — хоть Ксюша, честно, не совсем об этом просила, она и сама могла бы, только стыд, отголоски приступа, исказившие всё напрочь, и чувства разрозненные возражать не позволили.       А теперь Z уже ни о чём не просит, кроме как рядом остаться: чует, что стоит им снова лицом к лицу встать и рот открыть, как эта хрупкая близость рухнет. Ну выяснят они, что Ксюша с катушек слетела, что отношения их из-под контроля вышли — и заканчивать надо бы. Не выйдет вот так вот прятаться больше, зверей своих только выпуская.       Ксюша вздыхает, подбирая с пола одежду, которую ей вчера Z дала — и её собственную, у ванны сброшенную на ходу, тоже, кладёт перед ней на кровать и в ванной прячется.       В одиночестве снова накрывает. Ксюша закрывает крышку унитаза и садится, слабость почувствовав теперь, когда адреналин выветрился. Ещё бы: сначала потерять счёт суткам без сна и адекватного питания, позволить приступу собой целиком и полностью завладеть, а потом раненым зверем по городу шляться, спасаясь от санитаров, из собственной квартиры сбегая. Молодец, Ксюш, всё, как доктор прописал.       Голова тяжёлая и ноет, тошнит, во рту сухо и Ксюша бы ещё часов двадцать проспала без задних ног. Она себя встать заставляет, одеться и умыться. Порез, хоть и тянет, но кровоточить, вроде, больше не планирует. Какая же она идиотка…       Спустя какое-то невыносимо большое количество времени в дверь стучат и Z спрашивает:       — Ксюш, ты там в порядке?       Ксюша мычит что-то утвердительное и для верности выходит. Сразу на Z натыкается и сбежать от неё уже не получится. Z её осматривает: и то ли Ксюше совсем хреново, что у неё кожа чуть ли не сероватая, то ли это в неровном свете кажется.       — Ты когда последний раз ела?       Ксюша пожимает плечами. Вздыхает.       — Не помню, когда ела, спала, таблетки пила, просто воду… — Z тяжело вздыхает тоже и отводит взгляд. — Я… не в порядке была.       — Это видно. Овсянку будешь? Могу яйца пожарить или тосты…       — Овсянка подойдёт, — выпаливает Ксюша, пытаясь скрыть удивление и смущение.       Она не знает имени этой женщины, она ей, вообще-то, до сих пор «выкает» — а они докатились до того, чтобы спать, в клубки свернувшись, и овсянку в четыре утра есть. И как будто это нормально.       Z о таблетках выспрашивает, и из всего огромного Ксюшиного списка у неё находится парочка, включая «Фенибут» и, конечно, обезбол. Это навевает мысль о том, какой у неё самой диагноз — и мысль это нервная, Ксюша её топит, про себя усмехаясь. Не хватало им свои болячки обсуждать. Но Ксюше приходится рассказать, нахрена она из окна выпрыгивала. Она слова от неловкости проглатывает вместе с ложками каши, запивает кофе с молоком — Z кивает и на лице её отражается тень сочувствия. Но вслух она ничего не говорит — не знает, как.       Тишина между ними повисает неуютная. Следующая тема: судорожные звериные нежности, и словами через рот — это слишком громко будет, слишком страшно.       — Я не знаю вашего, — Ксюша это притяжательное голосом выделяет, а губы кривит не нарочно, — имени.       Z морщится, словно от головной боли, и руку ко лбу прикладывает. Ксюша чувствует себя хуже, чем когда с незнакомым парнем голая в одной постели просыпалась после ночи, которую не помнила.       — Зоя, — говорит одними губами, глаза прикрыв, повторяет чётче: — Меня зовут Зоя. Костромская Зоя Викторовна, — добавляет, словно просто имени недостаточно — и это на самом деле так, когда она сама на Ксюшу почти досье имеет. — Глава департамента внутренней политики. И я вообще на два года младше, так что оставь этот официоз при себе. Давно могла бы…       — Как-то случая удобного не представилось, — язвит Ксюша в ответ, но внутри тепло чувствует. Как будто эта стена из незнания тоже — пустой формальностью была, всего лишь непрочитанным сообщением, которое над иконкой мессенджера раздражало.       Они молчат — опять. Зоя убирает посуду. Время медленно приближается к шести утра, а в семь уже можно потихоньку на работу собираться. Ксюша не может сообразить, как далеко от Зоиного дома до собственного — не пойдёт же она на работу в чужой пижаме.       Это уже на сюрреалистичный сон похоже, а проснуться у Ксюши никак не выходит. И зацепиться будто бы не за что. Реальность из-под пальцев вытекает разрозненная, рассыпчатая, в голове ещё мутно. Ксюша чувствует, какое у Зои дыхание неровное. Раньше они за долгом прятались, за выдуманными границами «нормального», за самообманом, а теперь эмоции не прикрыты ни рабочими образами, ни репутацией, ни мордами своих зверей. Не отвертеться уже.       — Странно видеть тебя растерянной, — бросает она будто бы в воздух, пока Зоя, отвернувшись, тарелки моет. — Казалось, что у тебя всегда есть план.       — Не для моей личной жизни, — усмехается та, даже не пытаясь защищаться. — Я не умею быть с кем-то.       Ксюша усмехается горько:       — Я тоже.       — И ты думаешь, что это хорошая идея?       Зоя к ней поворачивается, руки на груди сложив, смотрит, брови выгнув — точно Ксюша очевидного не понимает. Ксюша опускает голову, смотрит в пол. Забавно: Зоя говорит так, словно кто-то что-то уже предложил, словно это само собой разумеющееся. И, наверное, это действительно так.       Ксюша выдыхает тихо, дрожь в голосе скрыть пытаясь:       — Я думаю, что если я не попытаюсь, мне будет пиздец как плохо.       Вслух это страшно признавать — словно всю душу до конца выложив, но разве может быть хуже? Разве осталось между ними что-то скрытое, не показанное? Они меченые уже, запахи друг друга впитали, доверились уже друг другу, животы подставив и покорно виляя хвостом. Они так боятся слов, хоть те значат куда меньше поступков, какая ирония.       Ксюша поднимает на Зою взгляд, замечая её смущение. Она снова какую-то ответственность за неё чувствует, как когда та своего зверя показала невольно — и невольно в чувствах признавалась. Может, Ксюше это всё привиделось, и плевать Зое было, кто там с ней на подоконнике окажется, но теперь верить в обратное — в собственную ценность в её жизни — проще. Ксюша к ней подходит близко, в глаза заглядывает. Зое страшно. Ладони на плечи кладёт — и та сложенные на груди руки опускает, подаваясь вперёд, в объятия, и сама за талию обнимает, голову на плечо кладёт, жмурясь.       — Мне тоже, — шепчет на ухо.       Ксюша её по спине гладит: странно это, так странно… И ещё страннее осознавать, что она на это право имеет, что Зоя отныне — не о чём-то запретном, угрожающем, что чувства собственные — не уязвимое место. Ксюша вздыхает судорожно. Зоя теперь пахнет, как спокойствие.       — Спасибо, — вырывается у Ксюши сдавленное — и она надеется, что Зоя её не расслышала. Та не отстраняется, чтобы в глаза посмотреть, но вздрагивает от усмешки:       — За что?       — За овсянку, — бурчит хоть что-то. — И за то, что приютила.       Зоя вздыхает шумно.       — Если бы ты трубки брала, могла бы раньше…       — Если бы ты брала… — тянет Ксюша; в ней отголоски обиды сидят, но начинать канитель с перетыкиванием она не хочет, и Зоя её обрывает:       — Завали уже, Нечаева, — и обнимает крепче. Ксюша только жмурится довольно.