За гранью моего отражения

Я считаю, что стал тем, кем я есть, в тринадцать. До этого была жизнь, размытая, как старая фотография, выцветшая на солнце. Казалось, всё наладилось, но потом – бац! – события, перевернувшие всё. Эти пять минут в кабинете директора детского дома «Кокиё» врезались в память, словно выжженный на коже знак. Я был в каком-то трансе, но каждое слово, каждый жест, каждый луч света, пробивающийся сквозь бумажные шторы, отпечатались на моей душе. Комната была скромной: низкие деревянные столы, строгие стулья, пол, блестящий, словно отполированный до зеркального блеска. За столом сидел директор, а напротив – два кресла. На одном восседали мои будущие опекуны, Мицуко и Такаши Сакамото. Я сидел на другом, опустив голову, как загнанный щенок. Сакамото… интересная история с этой фамилией. Оказалось, что муж тёти отказался от своей, приняв фамилию жены. Странно, но Мицуко не возражала.

***

Но сначала… Кавасаки, префектура Канагава. Мой город. Потом, в пять лет, мы переехали в Асигахару. Тихая, сонная деревня, в сорока километрах от суеты большого города. Помню рисовые поля, запах влажной земли, прохладную тень леса за деревней. Всё это – другая жизнь, словно сон, который я почти не помню. В моей памяти лишь обрывки – смутные образы, запах свежескошенной травы… Всё остальное – пропало, будто растворилось в тумане. Ключ от той двери потерян навсегда. Детский мозг, наверное, заблокировал слишком болезненные воспоминания. В двенадцать всё рухнуло. Маму арестовали за покушение на убийство. Она напала на того мужчину… того, кто… до меня домогался. Я не понимаю, почему он выбрал именно меня. Я был обычным ребёнком, ничего особенного. Может быть, мои светло-серые глаза, наследие от отца, которого я даже не помню. Единственное, что я знал о нём – это то, что у него такие же глаза, как у меня. Отец исчез из нашей жизни ещё до моего рождения, отказавшись от ответственности. Его имя так и осталось неизвестным. Маму лишили родительских прав. И я оказался в "Кодоку-ин" – временном приюте для детей, брошенных родителями. Не больница, а место ожидания. Обследования, бесконечные вопросы, ощущение… пустоты. Полгода. Адские полгода. Одиночество, тревога, гнев, страх… Целый мир эмоций, слишком тяжёлых для ребёнка. Я скучал по дому, по Асигахаре, но больше всего пугала неизвестность, то, что ожидает меня в будущем.

***

В тринадцать я уже сидел в этом кабинете. Свет проникал сквозь шторы, освещая блестящий пол. Мицуко и Такаши были моими будущими родителями. Как я знал, они – верующие Нитирэн-сю. Их вера… это было нечто большее, чем просто религия. Она постепенно заполнила их жизнь после суда и известия о заключении родной сестры Мицуко в тюрьму, а также неудач в бизнесе Такаши. Буддизм стал для них не утешением, а ответом на все вопросы, искуплением, смыслом жизни. Эта всепоглощающая вера, казалось, излучала странный свет, и я не знал, что ожидать. Нездоровый свет, как мне кажется сейчас. Я был просто ребёнком, который ничего не понимал, но чувствовал всё это с какой-то недетской проницательностью. И я ждал. Ждал, что будет дальше… Я думаю, директор Накамура, опытный человек, как мне казалось, внимательно наблюдал за ними. Его лицо оставалось невозмутимым, но в его глазах читалось понимание. Он точно понимал, что чрезмерная религиозность может быть как благословением, так и причиной серьёзных проблем для ребенка. Запах ладана, еле уловимый, но всё же присутствующий в воздухе, возможно, напомнил ему о других семьях, которые с подобной верой искали спасения в религии. — Господин и госпожа Сакамото, — начал Накамура, голос его был тих и вежлив, свойственный японской культуре, — понимаете ли вы всю ответственность, которую берёте на себя, принимая опекунство над Кенджи? Он пережил непростой период и нуждается во внимании и поддержке, чтобы адаптироваться, — он ненавязчиво положил перед ними документы, сложенные аккуратно в стопку. Мицуко ответила с уверенностью, свойственной глубоко верующим людям: — Да, мистер Накамура. Мы молимся о том, чтобы Кенджи обрёл мир и просветление. Мы будем воспитывать его в духе Нитирэн-сю, приобщая к практике медитации, чтению сутр, к традициям нашей веры. Мы верим, что это поможет ему найти свой путь, — её голос звучал мягко, но в нём слышалась непоколебимая уверенность. Такаши кивнул, его взгляд был сосредоточенным и немного отстранённым. Чётки из тёмного дерева, перебираемые в его руках, издавали едва слышный шелест. Его фанатичный блеск в глазах заставил Накамуру ещё внимательнее присмотреться к документам. Накамура подробно прошёлся по всем вопросам: финансовая стабильность семьи Сакамото, их готовность к сотрудничеству с моей школой, планы на мое образование. Он задавал вопросы не торопясь, тщательно следя за реакцией супругов. Он спрашивал об их понимании моего травматического опыта, о готовности предоставить мне психологическую поддержку. Думаю, он понимал, что потеря матери и полное отсутствие отца создали в моей жизни глубокую пустоту. Я сидел молча, взгляд устремлён в пол. Мои мысли были где-то далеко, в тумане прошлого, смешанном с тревогой о будущем. Накамура предложил им подписать документы – соглашение об опеке, мой медицинский отчёт и соответствующие постановления суда. Супруги Сакамото с благоговейной серьёзностью взяли ручки, аккуратно поставили свои подписи, затем приложили свои личные печати «hanko». Движения были медленными и размеренными, пропитанными глубоким религиозным смирением. После подписания документов Мицуко и Такаши глубоко поклонились Накамуре в знак благодарности, собираясь уходить. В тот момент мне показалось, что свет в кабинете директора «Кокиё» был уже совсем другим, не таким тёплым, как было по началу. Теперь он казался холодным, как блестящий лакированный пол под моими ботинками. Мицуко и Такаши ушли вперед, оставив после себя запах сандалового дерева от их чёток и лёгкий отпечаток их фанатичной веры. Накамура проводил меня к выходу; его лицо было непроницаемым, как всегда. —Удачи тебе, Кенджи-кун, — тихо сказал он, и в его голосе я услышал нечто большее, чем просто пожелание. Он, наверное, уже знал, что меня ждёт. Хотя что я мог знать тогда? В тринадцать лет горизонт кажется бесконечным, а будущее — чистым листом.

***

Выйдя из кабинета директора, я чувствовал себя так, словно меня выпустили из клетки, но при этом бросили в океан. Жизнь с тётей Мицуко и дядей Такаши… она была… особенной. Их дом пах ладаном и чем-то ещё, неясным, похожим на запах старой бумаги и прелой земли. Молитвы, медитации, чтение сутр — это стало фоном моей жизни, неизменной, монотонной мелодией, которая всегда звучала где-то рядом. Я научился притворяться. Притворяться, что все эти ритуалы заполняют меня, что я чувствую то же самое, что и они. Но внутри… внутри оставалась пустота, огромная, бездонная дыра. Их фанатизм по Нитирэн-сю был… подавляющим. Их религиозность была чем-то вроде бесконечной молитвы, затянувшегося пения церковных колоколов. Она пронизывала всё – от утренних молитв до вечерних проповедей, от выбора одежды до выбора друзей.  Я научился скрывать свой скептицизм, свою пустоту, свою неспособность верить в то, во что верили они. Они искали в своей вере не просто утешение, а ответы на все вопросы. Они искали искупления, объяснения своим несчастьям. Для них это было убежище, может быть, и нездоровое. Я же… я был просто Кендзи, мальчик со светло-серыми глазами, незаметный, словно призрак, живущий в их доме.  — Я счастлив, потому что у меня снова есть семья, – повторял я, как заученную мантру, чувствуя, как эти слова, избитые и фальшивые, застревают в горле горьким пеплом. Эта ложь стала моей броней, моей маской. Моя правда была проще: я – неверующий в доме фанатиков. И это было единственное, в чём я был уверен. Переезд в Токио, где жили мои опекуны, сопровождался токийской школой… кажется, я провел там целую вечность, потерянный в сером потоке лиц, бесформенном и безликом. Как в «Кодоку-ин», только масштабы больше, людей больше, а пустота внутри – та же самая. Уроки – монотонный гул, однообразный и скучный, как жужжание мух в летний день. Одноклассники – шумный фон, не более чем тени, мелькающие на периферии моего зрения. Рёта Ито – единственное яркое пятно на этой тусклой картине. Он был бурей, ураганом, воплощением жизни, которой мне так отчаянно не хватало. Его друзья вращались вокруг него, как планеты вокруг солнца, а я… я был просто незаметным спутником на окраине этой солнечной системы. Наша дружба – тонкая нить, сплетённая из молчаливого понимания и общих интересов. Рёта был одержим «Jujutsu Kaisen». Чтобы быть ближе к нему, я тоже начал читать мангу. Сверхъестественное казалось мне выдумкой, чем-то далёким от моей реальности, но история… история захватывала меня. Я помню тот день, как сейчас, тогда мы уже были на втором году старшей школы. Мы сидели в кафе после учебы, когда Рёта узнал о скором завершении манги. Его взрыв был потрясающим. — Пять глав?! — взревел он, швыряя том на стол. —Это преступление против человечества! Как можно так обрывать историю?!— его ярость была настоящей, живой, и я смотрел на него, чувствуя смесь сочувствия и зависти. Зависти к этой бурлящей энергии, к этим мощным эмоциям, которых мне так катастрофически не хватало. «Jujutsu Kaisen»… мир, который раньше был лишь развлечением, теперь стал чем-то большим. Мегуми Фушигуро – мой любимый персонаж. В нём я видел отражение себя – спокойствие, скрытую силу, умение хранить тайны. Юдзи Итадори был слишком шумным, Нобара Кугисаки – слишком резкой. А Гето Сугуру… он был другим. Загадочный, пугающий, и в то же время… притягательный. В его образе была та самая пустота, которую я носил в себе, но его пустота излучала какое-то странное очарование, манящую, запретную красоту.

***

Дождь лил как из ведра. Ночной Токио, размытый и нереальный под светом уличных фонарей. Я бреду по мокрому асфальту, одной рукой придерживая зонт, другой, дрожащей от нервов и холода, пытаюсь прикурить сигарету. Стресс. Черт, как же я устал. Хотелось просто остановиться, перевести дух, выдохнуть весь этот сдавленный воздух, наполнявший меня до краёв. Этот бесконечный серый поток жизни, похожий на затянувшуюся пьесу абсурда, давил, выжимал все соки. И вдруг — свет фар, ослепительная вспышка … резкий, оглушительный удар… и…темнота. Только бесконечный, тягучий, липкий сон, из которого нет выхода. Проснувшись, я увидел не своё тело. Комната, незнакомая, пахнет чем-то странным, приторно-сладким, с примесью чего-то… горького. Мои руки… бледные, изящные, с тонкими, почти невидимыми прожилками, как на старинной гравюре. Не мои. Совсем не мои. Я подошёл к зеркалу – первому попавшемуся на глаза предмету – и увидел его. Его проницательный взгляд, режущий не хуже ножа – темно-карие, почти черные глаза, полные холодного понимания…принадлежащие ему, Гето Сугуру. Ужас, пронзивший меня до костей. Я умер. И это было… как-то странно спокойно. Как будто я просто вернулся домой. Домой, в совершенно незнакомое место. — Твою мать, ебал я это все… Холодный блеск лакированного пола, запах ладана, всё ещё витающий в воздухе… воспоминания о кабинете директора «Кокиё» были свежими, как будто всё это произошло только вчера. Но жизнь, как стремительный поезд, уже умчалась далеко вперёд. Я – в теле Гето Сугуру. Невероятно. Странное ощущение: знакомый мир манги "Jujutsu Kaisen", который раньше был просто развлечением, теперь стал моей реальностью. Моя прежняя жизнь – тихая, неприметная, как пылинка в солнечном луче – исчезла, растворилась, как утренний туман над рисовыми полями. Осталась только пустота, которую я так долго таскал в себе, как тяжёлый камень. И новая жизнь. Новая, неизведанная, полная опасностей, чудес… и, возможно, искупления. Что это значит? Я ещё не знаю. Но я чувствую – это не случайность. Это… загадка. И я – в самом её центре. Я — Гето Сугуру. Или… кто я? Кенджи Сакамото? Эти вопросы висят в воздухе, тяжёлом и неотступным. И я иду дальше. В неизвестность. В мир проклятий и магии. В мир, который я знал только по страницам манги. В мир, где я буду искать не только ответы, но и самого себя. — Интересно, что же меня ждет завтра?