Пустота

Кошачье мяуканье раздается в тишине.... Его, кажется, выворачивает наизнанку. Кости ломаются под тяжестью новой, настоящей плоти. Та множится, липкой коркой ложится на не его кожу, заставляя привалиться к полу. Адам скребёт ногтями по полу, чувствуя, как под ногти забивается мелкая пыль, смешанная с собственной кровью. Спину разрывает от ненормальной боли, позвоночник ломается с громким хрустом, диски позвонков трескаются, пропарывают кожу, вырывая изо рта громкий, нечеловеческий вой. Треск телевизионных помех перекрывает мольбу о помощи, которую вытолкнуть изо рта практически нереально. Адам чувствует, как по щекам стекает что-то вязкое, тёплое. Трясущимися пальцами он касается лица, ведёт подушечками наощупь, понимая, что перед глазами — кромешная темнота. Сплошная пустота, которая заполняет всё его существо. Всё тело кажется нереально тяжелым, словно на руках кандалы. Под пальцами — пустота глазниц. Глазные яблоки лопнули под давлением происходящего, растеклись вязкой жижей по щекам, пачкая даже шею. Толстовка трещит по швам, рвётся, лохмотьями повисая на теле. Любимая некогда. Теперь же от неё больше вреда, чем пользы, ведь Адам путается в ней, теряется, словно загнанный в ловушку зверь. Ему хочется сбежать, хочется, чтобы он никогда не заходил в этот подвал. Только вот он вошёл. И сполна поплатился за своё решение. — Джона... — голос совсем тих, почти неслышен, потому что связки разорваны, они не подходят для его нового тела, им просто нет смысла существовать. По глотке стекает не кровь — зубы, проглатываемые вместе со слюной. На их месте вырастают новые, острее, опаснее. От них болят десна и Адаму хочется выдрать их из собственной челюсти, лишь бы не чувствовать этой боли, лишь бы прекратить мучительно медленную агонию, — Джо-н-а, пожа-луйста... "Вернись." Вернись, помоги, избавь от этой пытки. Адаму хочется, чтобы под пальцами были чужие, знакомые. Тёплые. Чтобы он слышал не кошачье мяуканье, а родной голос. Родные губы, которые более никогда не поцеловать, ведь у него самого вместо губ — оплавленная кожа. Она свисает ветошью между зубов, которые пропарывают щёки изнутри, кровь заливает глотку, неприятно булькает и Адаму кажется, что он скоро захлебнётся. Рёбра трещат, вторя шейным позвонкам. Он весь вытягивается, становится больше, тоньше. Адам помнит, как по новостям говорили об отличительных чертах Альтернативов. Теперь же собственное тело напоминает скорее месиво из костей, что пробили лёгкие, и мяса, что ошметками распадается по полу. На пальцах не ногти — когти. Он царапает ими холодный пол, жмётся к нему в попытках унять боль, которая разгорается лишь сильнее. Всё тело, кажется, сгорает в этом кровавом мареве, заполонившем подвал. С экрана телевизора на него смотрит кошачья мордочка, словно насмешка над страданиями, словно напоминание о том, что таким он должен был быть с самого начала. Что вся его жизнь до этого момента — лишь ложь, которой они позволили существовать. Теперь пришло время принять своё настоящее лицо. Он цепляется остатками человечности за ступеньки лестницы, оставляя ни них борозды. В голове бьётся одно-единственное имя, словно единственный, последний якорь, за который можно зацепиться. Джона. Ноги нехотя поднимаются по ступенькам, слишком длинные, чтобы нормально их переставлять. Когти цепляются за стены, рвут обои. В горле оседает ненормальное желание. То, которое Адам подавлял столь долгое время. То, которому не мог найти объяснения. Оно горит под кожей чем-то по-странному родным. Кошачье мяуканье замолкает.... Адам выходит из подвала.