Spiel mit mir

Мы делим на двоих кровать,

Братик мой, пора тебе вставать.

Братик мой, меня займи,

Что есть сил к себе прижми…

* * *

Тишину в их старой пыльной комнате изредка нарушал лишь легкий шелест, когда Ганс перелистывал следующую страницу несколько измятого журнала, лежа на кровати рядом с Саймоном. Он и раньше без спросу таскал их из отцовского комода, о чем каждый раз напоминали удары тяжелой руки. Приятно было осознавать, что теперь препятствием он не являлся. Воздух вонял прогорклым дымом очередной сигареты Саймона. Он вечно курил в их комнате, несмотря на постоянные упреки и запреты со стороны Ганса. Точнее, попытки запретов. Грубер-младший подозревал, что он делает это не из нестерпимой тяги к бумажкам, набитым никотином, а просто побесить. С той же целью Саймон ломал и все его самодельные модели, над которыми парень корпел не один час. А Ганс, в отместку, обливал все его тетради чернилами, швыряя в портфель осколки от пустых баночек. Отношения у них всегда были очень натянутые, но дорвать их окончательно никто из братьев не осмелился. Или просто не успел. Хотя в последнее время они стали безумно запутанными до самого конца. Из бесцельных размышлений Ганса вырвало тихое шипение и новая струйка сизого дыма. Опустив взгляд ниже, он с возмущением заметил, что Саймон потушил бычок прямо о страницу журнала. Впрочем, какая ему разница. Он все равно не его, а отдавать уважение отцу из братьев не собирался никто. — Ну и зачем? — просто спросил парень, не особо надеясь на ответ. Ожидаемо, его не последовало. Не очень то и хотелось. Ганс, равнодушно хмыкнув, перелистнул страницу, прикрывая прожженную дыру в старом мятом уголке и перешел к новой статье. — Просто представил, что это его рука, — вдруг откликнулся Саймон, потянувшись к пачке за новой сигаретой. Обнаружив внутри всего две, Грубер-старший раздраженно цокнул языком и выудил одну, поджег кончик старой зажигалкой с, по меньшей мере, сотней царапин и затянулся. Краем глаза он разглядывал своего младшего брата. Взгляд карих глаз, как всегда, сосредоточен, вчитывался в очередную информацию о жизни богатых американских ублюдков. И зачем только отец покупал их, раз сам читал с отвращением? Светло-русые волосы, в отличии от его, опрятно выглядели и не торчали ежиком во все стороны. Глядя на читающего Ганса, он в очередной раз отметил, как ужасно они похожи. Младший выглядел вполне спокойно, почти умиротворенно, опять погрузившись в статьи «Форбс». Саймон раньше даже не замечал, как тяжело ему было засыпать без него. Без Ганса подле кровати прорезалась темная червоточина, что беспощадно засасывала в себя всех падающих барашков и тщетные попытки уснуть. А взамен оставляла гнетущую тишину и напоминание о том, что он вырос, так и не повидав детства. Вместо переламывания домиков для моделей Ганса со скуки — план пересечь Берлинскую стену, тяжело осознавая, что теперь никто и никогда не отругает его за такое отношение. А брат не ребенок, коим никогда не был, как и он сам. Только в эти редкие моменты они были страшно благодарны друг другу за то, что так похожи. Они словно стали одним целым. Ганс дышал в унисон с Саймоном, засыпал вместе с Саймоном, курил вместе с Саймоном, одновременно умудряясь ненавидеть его — единственное напоминание о чертовой семье. Что, впрочем, было вполне взаимно. Старший из братьев захлебывался в собственной ядовитой неприязни. Неприязни к тому, что он вынужден делить с ним комнату и кровать. Неприязни к тому, что он так на него похож. Неприязни к тому, что их сердца бьются в одном извечном ритме. Еще один клуб медленно встретил старый потолок, растворяясь в воздухе. Ганс, не обратив внимания, перелистнул новую страницу старого, зачитанного до дыр журнала. Он мог назвать хоть все статьи в нем по порядку, на какой странице и какой ее части каждая расположена, кого именно восхваляли в этот раз. «Теперь ведь мне никто не помешает взять его в любое время, да, отец?»

Ты со мной сыграй,

Ты мне руку дай и…

Словно почувствовав известный одним им импульс, руки обоих синхронно скользнули под тонкое одеяло, касаясь друг друга. Младший даже сейчас не убрал взгляда от журнала. Жалкая попытка в который раз спрятать чувства. Он почти видел, как из брата каждый день черным песком сыпалась тревога, по поводу и без. Саймон стряхнул пепел и швырнул предварительно потушенный окурок под кровать. Темпы движения ладоней были такие же одинаковые, как и всегда. За годы они запомнили, как лучше помочь друг другу заснуть. Нашли идеальный ритм для каждого, что оказался почти идентичным. От мысли об этом Ганса едва не рвало прямо на этот пол, усыпанный сигаретным пеплом и пылью. Даже осознавать мерзко было, насколько серым все стало. Насколько привычным стало то, за что отец года пол назад избил обоих до полусмерти под визги и всхлипы матери. Насколько он отчаялся сам, что спасение находил лишь в человеке, которого знать не хотел всю свою сознательную жизнь. Иногда Грубер-младший даже не совсем понимал, ради чего они делали это из раза в раз. Ради желания пойти против всего здравого смысла? Ради желания делать то, что было запрещено? Или он и правда начинал привязывать себя к брату? Привязывать себя к одному и тому же? Ну уж нет. И Ганс уверен, что Саймон отрицал также. Ну почему, почему, черт возьми, они так похожи? А Саймон опять злился. На себя, на Ганса, на свои чертовы желания, на то, что как огня страшился монотонности. На то, что порой был даже не против делить с братом их старую кровать. На весь этот несправедливый мир в целом. Почему он просто не мог родиться в нормальной семье и без этого мальчишки с умными карими глазами? От их сходства хотелось к чертям вырвать свои. Ощущение его плоти в ладони бесило и странно удовлетворяло. Но было все так же до ужаса непривычно. В детстве каждое прикосновение их друг к другу заканчивалось лиловыми синяками, содранной кожей и рубцами от ногтей. Как много иногда может измениться за два жалких года.

Болит у братика рука,

К стене ложится он пока.

Брат помогает мне чуть-чуть,

Чтоб я смог опять уснуть.

Едва слышный вздох Ганса и выдох Ганса для обоих были сравнимы едва ли не с воплями сотни младенцев, брошенных под каток. Раньше дома вечно стоял крик, так что могильная тишина устраивала обоих. Оба, не сговариваясь, решили, что так будет легче воспринимать все происходящее. Но, кажется, все в который раз свернуло не туда. Грубер-младший опустил взгляд на ладонь, растопырил тонкие, как прутики, пальцы, между которыми семя тянулось паутинной сетью. Тихо чертыхнувшись себе под нос, Ганс вылез из-под одеяла и направился в ванную. — Не ной, — проворчал Саймон вслед, зная, что ответа все равно не последует. Он взглянул на собственную запачканную руку. Развел пальцы, уставившись на ладонь почти завороженно. Зрелище вызвало укол извращенного удовольствия, радости свободы; растекшийся по каждой жиле, доходя до сердца и заставляя его пылать еще сильней. В следующее мгновение в мозгу мелькнуло что-то отрезвляющее, и он поспешно вытер ладонь об одеяло. Потянулся было к сигаретам, но отдернул руку, будто вместе почти пустой пачки теперь лежал клубок гадюк. Как же достало все это. Одно и то же. Хотелось вырвать глаза, чтобы они больше не могли пролить ни одной жгучей слезы. Вырвать сердце и вставить вместо него кусок ледяного металла, лишь бы не чувствовать грызущего опустошения. Адски хотелось вырвать руки к чертям, разодрать себя всего на клочки, лишь бы хоть на миг перестало быть так паршиво. Саймон лег лицом к стене, хмуро уставившись на нее, словно во всех его бедах был виноват кусок серого бетона. Благо, прилив знакомой усталости наконец соизволил появится. Из соседней комнаты еще пару минут слышался звук текущей воды, и парень наконец вернулся. Скрывшись под одеялом и поглазев на спину повернувшегося боком брата, Ганс вдруг подал голос. — Саймон? — М? — донеслось сварливое в ответ. Две пары одинаково пустых карих глаз встретились — Грубер-старший выжидающе смотрел на брата с равнодушием, которому позавидовал бы мертвец. — А если бы меня, например, скинули с тридцатого этажа, что бы ты сделал? — Ганс прекрасно знал, что ничто не бесило сонного Саймона сильней подобных идиотских вопросов, но желание разозлить брата всегда было сильней любого здравого смысла. Да и о каком здравом смысле касательно их жизни могла вообще идти речь? — Это был бы я, — съязвил тот в ответ и повернулся обратно лицом к стене, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Когда дыхание Саймона перешло в мерное похрапывание, Ганс осторожно потянулся к пачке сигарет и выудил из нее последнюю. Столь медленно, что казалось, что при первом же резком движении она ударит током. Поджег, наблюдая, как с каждым мигом она чуть уменьшалась в размере, пока не догорела до самого конца. Затушив окурок прямо об изголовье кровати, он швырнул его на пол, пустым взглядом уставившись на десяток таких других.

* * *

— Твой брат был мудилой, — прохрипел МакКлейн. Коп выглядел так, словно его пару раз выпотрошили, попутно перемолов половину плоти в фарш, но на залитых кровью губах все играла прежняя ухмылка, а в зеленых глазах плясали вызывающие огоньки. Тон Джона был такой, будто он вполне готов, что эти слова станут его последними. Грубые черты лица заметно повзрослевшего Саймона на миг потяжелели, прежде чем тот расплылся в острой улыбке и засмеялся. — О, ты заметил? Самым настоящим.