Бес попутал

В монастыре отца Михаила приняли сразу, без лишних вопросов. Узнав, что грамотный, да ещё и в богословии поднаторел за годы служения, сразу поставили в книгохранительную палату — и переписчиком, и иллюстратором, и архивариусом. Маловато всё-таки знающих грамоту на такой большой монастырь. В основном все подвизались кто на пасеке, кто в просфорне, кто в пошивочной, а кто на огороде. В прошлом отец Михаил, ныне послушник, был уверен — если бы он умел, его бы и в переплётчики взяли. Наверное, надо было перестать себя называть отец Михаил. Даже мысленно. Сана его давно лишили. Уж скоро два года как. И скоро три года как умерла матушка Анфиса, упокой Господь её грешную душу. В его родной деревне кумушки, перемывая им косточки, говорили так: «А она-то, она-то, в лес ушла да там на осине и вздернулась! На осине! Как Иуда! И это матушка-то. С тех пор батюшку как подменили. С глузду съехал. За упокой когда молился, её имя всё повторял. Уж Анфиса-то у нас одна покойница, имя редкое. Его и по-хорошему предупреждали, и в епархию вызывали… А как он панихиду служить собрался — по самоубивице-то! — тут уж сам митрополит не выдержал. От церкви отлучил. И пошёл отец Михаил по миру. Котомку себе повязал, да больше его у нас и не видали. Наверное, на большой дороге сгинул. Даже жалко его, право, хороший батюшка был, уж больно мягкосердечный». В чём-то кумушки почти угадали. Он и вправду едва не сгинул на большой дороге, пока добирался до монастыря. Но бог миловал. Теперь, на втором году послушания, старые раны начали потихоньку затягиваться. Богоборческая ярость за то, что Анфиса его умерла, отступала постепенно, как море утихает после шторма, взбаламутив всё со дна. В грехе уныния он упорствовал дольше, но тут помогали долгие службы. Михаила пустили на клирос петь, и это приносило временное облегчение. По крайней мере, мимо монастырских погребов он теперь ходил без внутренней дрожи. По первости-то он тогда сильно за воротник закладывать стал. И вспомнить стыдно. Как пьяный вдрызг выходил за околицу ночью выть да кулаки о частокол стёсывать. Медведь-шатун. Злющий, голодный и облезлый. На минуту послушнику Михаилу показалось, что жизнь его приняла понятное и смиренное русло, совсем как прирученная вода в канавках для полива тыкв и огурцов у монастырских стен. Но тут он вошёл вечером в свою келью и обнаружил у себя на кровати беса. Это было так дико и неожиданно, что послушник застыл и не сразу начал читать молитвы. На потертом стёганом покрывале развалился на боку… человекокозёл? Больше всего он напоминал античных сатиров или фавнов. Благо монастырская библиотека была обширна и предлагала пытливому уму и переводы языческих легенд, и даже срисовки с древних амфор и кратеров. Михаил вздрогнул и стряхнул с себя морок, обративший его соляным столбом. Он схватился за нательный крест, стал мелко креститься и скороговоркой повторять затверженные молитвы. Бес сморщился, как будто ему луку под нос сунули. — Да что ж вы все такие скучные! «Да заступлением вашим сохраняеми невредимы, от бесов, волхвов и от человек злых пребуде-е-е-е-е-ем,» — издевательски прогнусавил бес и подмигнул. Отец Михаил с ужасом понял, что забыл, как там дальше. А уж он-то был уверен, что после четырёх лет семинарии и на смертном одре сможет повторить. Впрочем, может, вот она смерть и пришла. — Мииииш, ну ты чего весь белый-то? Как платки у этих… католичек. Ты присядь! Мне вот тебя только угробить не хватало! Струхнувший бесёнок подскочил с кровати как ошпаренный и за рукав потащил малахольного послушника к кровати, приглашая присесть. Вот это гостеприимство! Как ни странно, сидеть оказалось действительно лучше, чем стоять на подкашивающихся ногах. Михаил чуть подвигал конечностями, как бы проверяя: руки целы, ноги целы, голова на месте. Вроде это не сон. Наваждение никуда не желало пропадать. Сидело себе на его табурете у письменного стола и плевать хотело и на раскрытый Новый Завет, и на резное распятие. Что же делать? О! У него ведь за изголовьем припасены кувшин святой воды и небольшая чашка. Чтоб как встать — сразу сделать глоток, помолиться и с божьей помощью начинать день. Божья помощь ему сейчас очень пригодится. Дикой кошкой он метнулся через кровать, ухватился за глиняную ручку и широким взмахом окатил беса с головы до ног. Эффект это возымело грандиозный, но совсем не тот, на который послушник рассчитывал. Настырный бес и не думал шипеть, скукоживаться и развеиваться дымом. Он грязно выматерился, как не всякий грузчик в порту умеет, и обиженно уставился на Михаила. — Ты полудурок? Чего ты меня поливаешь? Холодная, еб твою мать. Только продукт переводишь! Совсем осатанел. — Перейдя от криков к дежурному ворчанию про то, как в этих богомерзких кельях холодно — всю жопу себе отморозишь — бес распахнул дверцу в шкаф в углу комнаты и беспардонно зарылся носом в первую же полку. Выхватил чистую рясу и давай обтираться, хекая и крякая, как тот толстый купец после крещенского купания. Впрочем, на того купца он похож не был. Интересно, бывают ли бесы-подростки? Отроком его назвать язык не поворачивался. А вот недорослью — возможно. Было у него в лице что-то мальчишеское и озорное. Не злое, а просто игривое. Бес вытирался, сосредоточенно сопя. Мокрые вихры липли на лоб, и оттого лучше были видны маленькие рожки, загибавшиеся назад. У козы вот можно просто посчитать годовые кольца и узнать, сколько ей лет. А тут как? Интересно, что при всей начитанности и набожности бывший батюшка до этого дня не мог вполне осознать неопровержимую подлинность адских созданий. Читать — читал, верить — верил. Но вот так знать — не головой, а пальцами — что можно подойти и пощупать рогатое отродье… Так люди и сходят с ума. Отродье тем временем вытряхнулось из кожаной жилетки и коротких портков, промокнуло голый торс и теперь ожесточенно терло — послушниковой рясой, между прочим! — кучерявые ляжки. Ну и руно себе отрастил! Козлиные ноги заканчивались маленькими копытцами. Их дробный перестук, как ни странно, привел отца Михаила в чувство. Судя по всему, святая вода попала бесу в ухо, и теперь он отчаянно прыгал, вытряхивая её. Экую трещотку тут развел — сейчас весь монастырь сбежится. А этого почему-то не хотелось. Сейчас, когда первый испуг сошёл, в отце Михаиле проснулась искорка любопытства. Та самая, из-за которой в семинарии его часто тягали за уши, приговаривая «Любопытство не порок». — Ты бес? Тот аж руками всплеснул от деланого умиления: — Ах, Юрий, сыночка наш такой толковый, не зря над книжками день и ночь корпел. Вот они, плоды просвещения! — Ну есть бесы, есть черти, есть демоны, в конце концов. Хотелось бы знать всё-таки, кто пришел в мою обитель. — Оби-и-итель! — Гадина аж фыркнула от удовольствия. — Не думаю, что эту клетушку ещё кто-то так называл. Да бес я, бес, успокойся. Послушник молчаливо, но выразительно посмотрел на незваного гостя. Понимал ли он, насколько нелепы сами слова «бес я, успокойся»? — Ну а как мне ещё явиться? Записочку тебе на стол класть? Мол, такого-то числа сего месяца, при полной луне явится к тебе бес первого разряда Андрей. И оттиск копыта для верности. Такое бы тебя подготовило? — Андрей? А вас человеческими именами зовут? А как же Вельзевул, Асмодей, Маммон? Андрей от такой дурости только зубом цыкнул. — А тебя что же не Богуславом или не Гостомыслом кличут? Вы в каком веке там застряли? — А что такое разряд? — Ну как у ваших святош чины, кто святее — пресвитер там или диакон. — А первый — самый лучший, значит? Бес сразу сник. Брякнулся на табурет и голову повесил. — Если бы. Меня в следующий разряд не переводят. Так и хотят оставить мелким бесом. Чтоб на второй год не оставаться, мне последний шанс дали. Практику летнюю пройти. Ну вот я это… Тут. — А что за практика? — Да вот же! — Андрей широким жестом обвел келью. — Смущать ум доброго христианина, подстрекать его к чему-нибудь эдакому. Потом ещё отчёт писать. Отец Михаил даже не пытался переварить этот шквал новых знаний о мире. Просто закидывал беса все новыми вопросами. — А почему тебя именно ко мне послали? Ты сам выбрал? — Ты не зазнавайся, дядя! — хмыкнула глумливо нечисть. — Распределительная система. Чистый случай. Личное дело в зубы и вперёд, в грешный мир. Ещё немного поработать над его грешностью. Андрей встал, потянулся сладко и зевнул. — Слушай, я так-то люблю лясы точить, но переход из ада на землю — это вам не хухры-мухры. Устал я, мужик. На боковую пора. Задать храпака, — и, обогнув послушника, юркнул в постель под одеяло. Отец Михаил отшатнулся. И что теперь делать? Не с нечистью же в кровать ложиться. Набравшись смелости, он рванул к себе стёганое покрывало. Тут уж, видно, каждый сам за себя. Завернулся в него и улёгся на щелястый пол. Если он не простудится, уже будет божье чудо. Впрочем, пускай его положат в монастырский госпиталь и там напоят каким-нибудь целебным отваром, чтобы наваждение наконец спало. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй.

***

Божьего чуда не случилось. Послушник проснулся, громоподобно чихнув. Напротив бес аж подскочил в кровати. В его кровати, между прочим! Отец Михаил насупился и шмыгнул носом. — Ну ты и царь-пушка! Небось всех воробьев за окном распугал. Что ты сопли втягиваешь? Вредно же. Дожили. Бес давал ему советы по здоровью. Как некогда сельская травница Аглая, которая любила поохать и попричитать над его худобой. Что ж, жизнь и тут все поправила. Отец Михаил и поседел, и закабанел знатно. Он сел на полу и щепотью потёр переносицу. Утро вечера не мудренее. В его келье до сих пор бес. Причем раздражающе бодрый и свежий. Уже козликом поскакал в угол комнаты, побренчал там рукомойником и вытирался чужим полотенцем. Да сколько ж можно! Послушник вспомнил вчерашний казус со святой водой. Хорошо, что у него ещё крещенские запасы есть. Он отпил из плошки глоток и приготовился читать утреннее правило. Собрался с духом полностью игнорировать наглую тварь. — А мне плеснёшь? — тварь глумливо ухмылялась. Отец Михаил вспыхнул от возмущения. Да как он смеет! Сейчас силой ему в глотку эту бутыль затолкает. Чтоб знал, как над верой потешаться. Но это было поведение, недостойное будущего монаха. Михаил передумал и с вызывающей серьёзностью протянул бесу свою плошку. Ну что, выкусил, щенок? Андрей подскочил, сцапал плошку двумя руками и принялся жадно хлебать, чуть не похрюкивая. Шумно выдохнул. — Ух, забористая! Да мне все парни обзавидуются. Ик. Чтоб крещенскую, да холодненькую, да из рук батюшки пить… Это не всякому суккубу так повезёт. С ужасом отец Михаил понял свою очередную оплошность. Бесу действительно повезло. А ещё его ощутимо развезло. Как от студёного самогона в крепко натопленной бане. Покачнувшись, Андрей осел обратно на кровать. Щёки порозовели, глазки масляно блестели. И вообще больше всего он походил — с мстительным удовольствием отметил для себя Михаил — на ярмарочного порося, которого спаивали водкой и выпускали куролесить по селу. Ему правда всегда было жаль скотинку, и он загонял ее обратно в хлев отпаивать колодезной водой и кормить отрубями. Но жалость причиталась божьей твари, а не бесовскому отродью. Послушник почти осилил утренние молитвы, когда со стороны кровати раздалось: — Мииииииш, а где зубы растерял? — Не твоё собачье дело. — Фи, как грубо! Ик. А я думал, вам заказаны брань и сквернословие. Ой, как нехорошо получается! — Не думаю, что в священном писании христианину вменяется разводить политесы с чертями. Андрей мечтательно прикрыл глаза. — А я думаю, ты в отрочестве козла за бубенцы дёрнуть захотел, а он как тебя в харю лягнет — зубы по всей поляне собирали. Послушник стоял на коленях, буравил взглядом несчастную Богородицу на стене и отрывался от неё только для того, чтобы класть земные поклоны. Губы шептали знакомые молитвы. А что бес выдумывал — так это шелест листьев за окном, не более. Тем временем Андрей вполне освоился и устроился на кровати как можно уютнее. Покрывало свернул валиком под голову, ряса, которая ещё вчера была полотенцем, сегодня стала простыней. — Ха! Я понял. Ты мельничиху хотел оприходовать. Крепко сбитая баба такая. Только ей телогрейку расстегнул, как муж с мельницы явился и тебя оглоблей промеж зубов угостил. Отец Михаил скрежетал теми зубами, которые у него ещё оставались. Правда была постыдной, но куда более банальной. Зубов он лишился в пьяной драке, а как и с кем — даже не помнил. Это сразу после смерти Фиски было. Он тогда особо в себя и не приходил. — Не, Мишутка, я наконец прозрел. Какая мельничиха, сдалась она тебе! Это тебе мельник выбил, чтобы его «оглоблю» сосать было проще. — На слове «оглобля» бес выразительно задвигал бровями и чуть не ушами, чтобы даже самые недалёкие поняли, о чем он. Голова у послушника гудела от простуды. Колени затекли. От спанья на полу всё тело ломило. Издёвки поганца стали последней каплей. Отец Михаил встал, сжимая кулаки, и пошёл к кровати со вполне определенным намерением намять нечисти бока. А там уж будь что будет. Уже занеся кулак, он вдруг запнулся. Вся ярость сдулась, как лопнувший бычий пузырь. Эта гадина нежилась в его кровати и мечтательно улыбалась. Как кот, тайком налакавшийся сметаны. Вот же сволочь! Послушник в ужасе отшатнулся. Его прошило догадкой. Если бесу святая вода за водку сошла, вдруг ему и побои слаще ласки? Руки дрожали, как будто это отец Михаил водку литрами глушил. А бес только потягивался, стукаясь копытцами в изножье и светя курчавым мехом в подмышках. От него тянуло тёплым козлиным мускусом. Фу! Ещё только не хватало жить в хлеву. — Так! — рявкнул отец Михаил, постаравшись изобразить голосом приказчика на инспекции урожая. Он кинул взгляд в келейное окошко. У горизонта желтела узкая полоска. До утренних колоколов ещё полчаса. — От тебя шмонит. Такого я терпеть не намерен. Срочно мыться. Каждый день, окунаясь в ледяную воду в купальне, послушник благословлял игумена. Тот был бывший доктор, сложной судьбы человек. А потому первым делом отменил обет не мыться и не стричься. Ибо знал, как в других обителях монахов косят хвори. Он положил всем мыться единожды в день, произнеся горячую проповедь об укреплении духа через укрепление тела и связи чистоты телесной и духовной. Погружаться в ключевую воду можно было действительно только сжав зубы и помолясь. Так что противники этой реформы даже не могли роптать, что игумен призывает к сибаритству и угождению телесным слабостям. Андрей, угождающий телесным слабостям в теплой кроватке, даже моргнуть не успел. Строгий послушник вздернул его на ноги и поволок за собой из кельи. Конечно, можно было и взбрыкнуть. Боднуть Михаила в грудину или просто моргнуть да растаять дымом между пальцев. Но сердце Андрея ликовало и выплясовало бесовскими огоньками. Дело сдвинулось с мертвой точки. Его трогал настоящий монастырский послушник! Отец Михаил пробирался за руку с бесом, как заправский воришка. Извилистыми коридорами, заранее выглядывая из-за угла, чтобы не наткнуться на случайного монаха или трудника, страдающего бессонницей. Он так потешно таился и чихал в рукав рясы, что Андрей только спустя минут пять этих ужимок шепнул ему: — Дядь Миш, вы ведь в курсе, что меня кроме вас никто не видит и не слышит? И даже потрогать не может. Только вы, — и сжал своими пальцами лапищу послушника. — Я тебе не дядя, — угрожающе рыкнули сбоку. — А кто ж вы? Тётя? Хотя, может, если столько лет носить чёрное платье в пол… Лапища поддернула Андрея и втащила в боковую дверь. Как куль с мукой. Никакого уважения. — Всё. Пришли. А потом его вероломно толкнули под лопатки, и он полетел рогами вперёд прямо в воду. Пока отец Михаил спокойно раздевался, своды купальни оглашались воплями вперемешку с площадной бранью. Ему пришлось себе не раз напомнить, что эти визги резаной свиньи слышит только он. Едва Андрей пришел в себя и полез вверх по шаткой лесенке, как ушлый батюшка спрыгнул в воду и утянул его обратно. Этот помешанный захватил его со спины рукой за шею и принялся щекотать под мышками. Знатно ошалев от такой экзекуции, Андрей мог только всхлипывать, корчиться, пуская в воду пузыри, и умолять о пощаде. Почему-то запахло горными травами. Беспощадная щекотка прекратилась, но жилистая рука не отпускала. — На. Под хвостом потрешь сам, — в руку вложили какой-то скользкий брусок, вонявший лавандой. — Ттттты охуел? Тттебе ннадо, ты и тттри, — изображать грозного беса было очень сложно, когда стоишь по грудь в ледяной воде, а сзади этот тронутый верзила. Заломал его и не заметил. От такого неприятно засосало под ложечкой. — Ну ничего. Можем подождать. Я никуда не тороплюсь. «Вот же сука!» — почти восхищённо думал Андрей. — «Даже голос у него не дрожит». Он неохотно взял мыло и принялся надраивать между ног. Брусок пенился и норовил выскользнуть. Вода обжигала даже сквозь шерсть. Будь это баня, у Андрея бы давно и крепко стояло. Уж он-то бы показал этому святоше-чистоплюю вакханалию. Но в воду как будто колотого льда насыпали. Дышать удавалось через раз. Андрей понял, почему девятый круг ада самый страшный. Хоть ни разу там и не бывал. А теперь даже и на экскурсию не пойдет. Нетушки. Наконец Андрея отпустили из медвежьей хватки. Он стрелой взбежал наверх и принялся растираться полотенцем. Уже третий раз за сутки. «Какая-то комедия положений, ей-богу. Только нихуя не смешно. Далеко им до Вильяма Шекспира». Отец Михаил же как-то вальяжно вылез из купальни и вытирался неспеша. «Ври больше, фарисей! У самого-то вон как яйца скукожились,» — мстительно думал бес. По крайней мере, можно было невозбранно разглядывать послушника. Не так он представлял свою первую жертву. Думал, что его ждёт трепетный инок, худенький, с тонкими пальцами и ломающимся голосом. А получил отмороженного медведя. В плечах, конечно, широк. Этого не отнять. Но горбится. Пузцо себе уже отъел на монастырских харчах. Руки-ноги все в бугристых венах, извилистых, как дубовые корневища. Зубов недосчет. Да и волосы уже с проседью. Хлипкие всё-таки эти людишки. Быстро старятся. В ответ послушник не удостоил его и взглядом. — Может, тебе к нам, в пытошную надо? Ты неплохо справляешься. Как раз для адских мук подойдёт. Отец Михаил был, как всегда, после купальни в приподнятом расположении духа и забыл, что обещал себе игнорировать беса. — Это ты ещё трапезы монастырской не пробовал. — А мне необязательно. Могу есть — могу не есть. Могу пить — могу не пить. Могу спать — могу не спать. Очень удобно. — Можешь разговаривать… Значит, и помолчать можешь? — Михаил оскалился своей щелястой улыбкой. — Не дождёшься! Тут послушник так оглушительно чихнул, что, казалось, рябь по воде пошла. — Ну и зачем ты простуженный в воду полез? Разболеешься — тебе не до прегрешений будет. Разве что к самоубийству тебя склонять. — Наглый бес скроил кислую мину, как будто лимона пожевал. — Закаливание помогает. А от тебя теперь зато козлятиной не несёт за три версты. — Ой ли. Голые коки ты тут себе закалил разве что. Ну или застудил. А вдруг теперь всё — не встанет? — Андрей угрожающе выпучил глаза, как будто это самая страшная участь на свете. Отец Михаил невесело усмехнулся и промолчал. А бес всё продолжал трепаться как помело. — С такими соплями до пола ты бы всё равно ничего не учуял, дурило. Отец Михаил хмыкнул и молча придержал бесу дверь. Запас монашеской разговорчивости пока что иссяк. «Ну ничего, это мы ещё посмотрим», — подумал Андрей и пройдя отвесил галантный поклон. Уже почти в дверях общей трапезной он запоздало понял, что всё время ледяной пытки мог моргнуть и исчезнуть. А зловредный послушник загребал бы руками пустоту и крестился. Эх, видимо, холод все мозги отшиб.

***

Монастырские дни шли все так же размеренно — как скрипучие телеги на широком тракте. Послушник Михаил вставал, молился, ел в трапезной, переписывал труды святых отцов, пел на службах, причащался. Ни одна живая душа не знала, чего ему это стоит. Ну кроме самого рогатого изверга, который перекопал его жизнь сплошными ямами да ухабами. Интересно, а у беса есть живая душа? Он вообще живой? И может ли умереть? Но предаваться богословским измышлениям было не с руки. Вертлявая тварь снова не давала проходу. — Ну Мииииш, ну куда ты снова к этим томинам? Скука смертная. Пойдем в саааад. Хоть воздухом подышишь, а не книжной пылью, — бес наседал, тянул за руку, подталкивал в спину, вис на нем бесстыдно, как репей. — Хочешь гулять — иди гулять. У меня есть работа, — отец Михаил шел размашистым шагом к библиотеке и чуть не волок на себе нечисть. Надоел хуже горькой редьки. «Главное как Китоврас. Идти прямо и ни о чем не думать. В диспуты не вступать. Делать то же, что и всегда», — послушник положил себе это за правило, наученный горьким опытом препирательств. И про себя радовался, что был рослым и дюжим. Беса он мог в бараний рог скрутить, но старался до такого не доводить. Отчего-то не мнил он себя святым Иеронимом, который смог заковать демона в железные вериги. Как будто сам он с бесом не боролся, а братался. Отец Михаил знал про себя, что даже поколотить всерьёз это недоразумение не сможет. Наверное, это всё потому, что даже с рогами и копытами было видно — юнец желторотый. Как такого бить, даже если он враг рода человеческого? Хотя воспитательную затрещину дать иногда руки чесались, что уж скрывать. — Так у меня тоже работа! Ты моя работа, между прочим. Унылая, как постные щи. Как вы только это хлебаете! Три капустных листа и жижа. — А мне казалось, козлам должна нравиться капуста. Не ты ли вчера с огорода листья гороха воровал? Бес от возмущения аж отпрыгнул и перестал болтаться на послушнике котомкой. — Да сам ты козел! Просто стручки ещё не созрели. Листья тоже съедобные! Лучше бы вместо своих житий бесконечных в поваренную книгу заглянул. Там должно быть, — буркнул Андрей. Он аж пятнами пошел. Мохнатые уши мотыляли, как будто он отгонял мух. Мелко это было и недостойно служителя церкви. Но за последний месяц отец Михаил сказал и совершил много недостойного, в чём ни на одной исповеди не повиниться — не поверят. Ему нравилось в ответ смущать беса, злить, доводить до белого каления. Словно он влип в какую-то мальчишескую проказу, где надо было на спор делать что-то глупое и опасное. И чем опасней, тем больше удали. — А я камешком в дупло к сове попаду. — А я под ноги приказчику, да так, что он и не заметит. — А я в фортку в девичьей! Вот смеху-то будет. Звон разбитого стекла. Визги девок. Розги. Повадками Андрей до смехотворного походил на козлика-подростка. И отец Михаил грешен — не забывал ему об этом напоминать. — Конечно! А ещё в поваренной книге рецепты из сныти, кипрея, подорожника… Ты ещё ветки яблоньки молодой пообглодал недавно. Думаешь, я не вижу? Хорошо, что на ту поляну пускают настоящих коз. А то была бы всему подворью загадка. Какое-такое чудо-юдо мать-и-мачеху под корень вывело? Андрей сник. — Это ты в аду не был. Там ни травинки. Послушник устыдился и потупил взгляд. Жалко его, бедолажку. Пускай поест, пока можно. Всё-таки тварь божья. «Так. Какая ещё тварь божья? В том-то все и дело, что не божья тварь, а дьявольское отродье. Которое меня всеми силами с собой в ад утащить хочет. Но не зря же написано — любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас…» Андрей не очень походил на врага. Со своими этими ушами, которые болтались, как лопухи. Иногда рука сама тянулась их потрогать. Но отец Михаил себя останавливал на полпути и вместо этого крестился. — Ладно уж. Что мне, жалко что ли? Только больше траву в кровать нашу не тащи! У меня уже скоро в бороде сено будет, — отец Михаил поморщился. С каких пор у него язык поворачивался говорить «наша кровать»? Ну а кто на ней спит… Эта битва была позорно проиграна. На второй вечер простуженный отец Михаил опять смиренно лег на пол. Но не тут-то было! Злокозненный бес кипел, негодовал, рыпался его дотащить до кровати (безуспешно), дробно перестукивал копытами и додумался-таки до беспроигрышного решения. Улёгся рядом и послушника бесстыже приобнял. Мол, греться надо. По полу вон как дует! Отец Михаил от него мигом на кровать — бес за ним. Он на пол — бес на пол. Только похохатывал, что бесы и без сна могут. А вот послушники не могут — Михаилу нельзя над манускриптами носом клевать да кляксы ставить. На пятом-шестом кругу этой возни он вдруг понял, что выхода нет. Спать надо. Даже если бес его во сне обесчестить вздумает, он все равно не может бесконечно отбиваться. С тяжёлым сердцем Михаил улёгся в постель. У него за спиной ворочался бес, наверное, пытался поуютнее примостить на жёсткой кровати свой мохнатый зад, что-то довольно мурлыкал себе под нос, слишком жарко и близко дышал в шею. Наконец, стиснул его в крепком объятьи и заснул. Михаил не спал и не шевелился. Лежал, сгорбившись, как увечный, и дышал вполсилы. Ни одна молитва в голову не лезла. Так и провалился в сон, скорченный, как коряга. А когда проснулся наутро, уже лежал на спине, привычно раскидав руки-ноги. Только придавленный сверху тушей. Туша грела, как тулуп, и мирно похрапывала, не слыша колоколов к заутрене. Так кровать и стала их общей. Послушник тяжко вздохнул, отгоняя воспоминания, и потянул на себя массивную дверь в библиотеку. Впереди был трудный день, полный язвительных шуточек, похабных рисунков на полях святцев и влезания под руку с байками, личными вопросами и непристойными предложениями. Как всегда. Отец Михаил перекрестился.

***

За этот месяц отец Михаил обучился искусству лжи, умалчиваний и укрывательства. Может, в этом и был злокозненный замысел? Он запирал свой ящик на ключ, потому что тот полнился стопками намалёванных непотребств. А ключ вешал на грудь, на цепочку от крестика. Было в этом что-то богохульственное, но что поделать. Послушник боялся даже помыслить, что будет, если бесовские художества обнаружит преподобный Арсентий. Да хоть другой переписчик. Хоть столяр Тимофей. Скандала не избежать, епитимьи, всеобщего поругания, если не отлучения от монастыря. И куда он потом с тёмным прошлым и дурной славой? Вначале он пытался сжигать рисунки в печи, но чуть не был пойман местным истопником с поличным. Толстая стопка бумаги все никак не хотела заниматься. Не будь истопник слепым, как крот, пришлось бы объясняться. Человеческий уд с крылышками, как воробей, в небе вьётся и в незадачливых прохожих семенем брызгает. Ведьма голышом на метле. Эта же ведьма своим помелом парня промеж ног щекочет. А парень голову назад закидывает и рот разевает. Какое-то чудище морское с щупальцами. Только в самой сердцевине вместо щупалец женское лоно раскрытое. То ли грифоны, то ли химеры, сплетающиеся в соитии, вылизывающие друг друга, кусающиеся за загривок. Иноки, трепетно целующиеся при свете лампадки. Старый поп подглядывает за ними из притвора и разнузданно предаётся блуду. Глазки масляные, борода лопатой, скуфья от старания на бок сползла. Михаила аж передёрнуло. Набросок был не лишен портретного сходства с диаконом Сергием. Не епитимья, а анафема его ждёт. А-на-фе-ма. Непристойными картинками его больше не пронять, как бы Андрей ни старался. А он старался. За своими почеркушками ёрзал на скамье, цокал языком, подрагивал кончиком хвоста в возбуждении, голову то так, то эдак наклонял. А когда заканчивал, так торопился Михаилу показать — через широкий дубовый стол тянулся и на него животом и плюхался, сшибая стопку пыльных фолиантов. Смотрел снизу вверх и радостно, и нахально, и пытливо, и вызывающе. Как кот, который принес хозяину дохлую крысу и ждёт за это то ли сливок в блюдце, то ли лаптем по лбу. «Ну похвали меня! Хорош же, хорош, чертяка! Ну? Ждал ты от меня такого? Красивый статный хуй, навытяжку стоит, аж венки выпирают. Сам в митрополичьем облачении, а на головке богато украшенная митра. Каждую жемчужинку на ней прорисовывал. Как и жемчужную капельку, скатывающуюся с головки. Аж слизать хочется. Хочется ведь, Мишенька?» Но послушник в ответ на жадный бесовский взгляд только глаза закатывал. Как будто где-то там, под сводами, действительно сидел всеведущий бог, которого можно было призвать в свидетели, что ему эта похабщина уже в печенках сидит. Отцу Михаилу это всё и вправду в печенках сидело. Хотя иногда он и ловил себя на том, что любуется мастерством. Рука у Андрея была лёгкая, штриховка живая. Свет и тень падали небрежно, но до того правдоподобно, что в каждой картинке проступала глубина. Этот бы дар божий да в правильное русло. Хотя какой же он божий, если от лукавого… Но в целом Михаила действительно было уже не удивить ни потиром, полным семени, ни расписными мужскими яйцами к Пасхе, ни причудливыми позами, в которые ещё согнуться надо, не то что совокупляться… Руки у него начинали дрожать от другого. От обычных, до странного целомудренных, набросков самого отца Михаила. Бес пожимал плечами и говорил, мол, надо же ему с натуры рисовать учиться. А натура тут день-деньской только одна перед глазами маячит. Отец Михаил согнулся над фолиантом — на лбу морщинка, пол-лица занавешено волосами. Отец Михаил приоткрывает губы, готовый к причастию. Доверчивый взгляд вверх, руки молитвенно сложены на груди. Отец Михаил за трапезой с кем-то оживлённо говорит. В поднятой руке краюшка хлеба. Нос морщится от смеха. Щёки растянуты, как у хомяка. Смеётся с набитым ртом, а у самого хлебные крошки на губах. Отец Михаил спит. Лицо во сне умиротворённое и даже благодушно-туповатое. Волосы разметались по подушке. Из-под одеяла торчит кадык. Вот это было самое странное — почему Андрей каждый раз останавливал набросок на уровне плеч. Бес много раз видел его голым. Да и точно хорошо рисовал по памяти. А уж мужская обнаженная натура — это вообще его конёк. Может, пожилой послушник слишком сильно отличался от тех юных вакхически-необузданных тел, которые Андрей привык рисовать? При этой недостойной мысли хотелось куда-то попятиться, втянуться в самое себя, как рак-отшельник. Не хватало ему ещё этого козлоногого поганца стыдиться. Тот-то ничего не стыдился! Эти наброски у Михаила не поднималась рука ни жечь, ни рвать, ни в выгребную яму потихоньку выкидывать. Он по наитию клал их в самый низ стопки и смутно тревожился, что же будет делать, когда ящик перестанет закрываться. — Мииииш, ты же понимаешь, что если я никому не видим, то и рисунки мои никому не видны? Рисую для одного зрителя, да и тот неблагодарный, — бес театрально вздохнул и почесал пером за ухом. — Ты почему раньше не сказал, стервец? — Вот сейчас бы, сейчас бы треснуть его прямо по рогатой башке житием св. Амвросия Оптинского! Житие-то увесистое, насыщенная жизнь была у старца. — Да ты и не спрашивал, — Андрей злорадно ухмылялся, развалясь на скамье. Последнее терпение Михаила кипело, бурлило и испарялось с каждой секундой. Вот она какая на самом деле, Геенна огненная. Он рванул ключ с груди, с нажимом провернул в ящике и схватил злополучную стопку. Сидел и молча методично рвал лист за листом на мелкие кусочки. Только руки ходуном ходили, как у пьяного. Через пять минут всё было готово. Если бы сейчас в комнату вошёл игумен, было бы сложно объяснить, что произошло. Как будто первый снег засыпал дубовый стол белым. И посреди всего этого всклокоченный послушник с безумными глазами. Немного придя в себя, он собрал все клочки и обрывки в корзину для бумаг и только тогда понял, что бес-то куда-то делся. И это всё? Неужели этого было достаточно, чтобы развеять дьявольское наваждение? А он тут целый месяц голову ломал. Отец Михаил даже тихонько рассмеялся от облегчения. А всего-то надо было отвергнуть грех со всей решительностью. И вот испытание позади. Бес сам испарился. Даже не сказал ничего. Единственное, конечно, после приступа ярости отца Михаила не спешила наполнить ни благодать, ни радостное спокойствие от того, что он на праведном пути. Наоборот, пока он продолжал выписывать чернильные буквы, его одолевало все больше сомнений. Не надо ли и свои портреты разорвать? Он даже открыл ящик и бережно выудил стопку листов потоньше, которую прятал отдельно, на самом дне, под Библией. Рвать наброски почему-то решительно не хотелось. И думать о причинах тоже. Голова невнятно ныла, зубы все ещё были сжаты. С бумаги на него смотрел какой-то другой отец Михаил. Как он, только лучше. Там, где он склонялся над книгами, во взгляде читались ум и сосредоточение. Там, где улыбался, всё лицо становилось светлее, как будто лампадку затеплили. Там, где он спал, с лица смывало все скорби и тревоги, и он выглядел моложе лет на пять. Уже и не помнил себя таким. Нельзя сказать, что бес ему льстил. Спутанные волосы с явной сединой, беззубые усмешки, даже намечавшийся второй подбородок, который вообще-то было необязательно так прорисовывать, — всё было на своих местах. Просто всё это было так бережно очерчено и оттенено. Как будто Андрей икону писал. «Ну уж», — осадил себя послушник. — «Ври да не завирайся. Просто бес хотел к тебе так в доверие втереться, поймать тебя на слабости себялюбия. Кому не понравятся такие картины! Много у дьявола ловушек для христиан. Это просто одна из них». Но листы Михаил аккуратно пригладил и вернул на место. Пусть лежат. Есть не просят. В трапезной смутное беспокойство стало нарастать. Как будто загривок покалывает невидимыми иголками. А отчего, непонятно. Квашеная капуста в рот не лезла, хотя была с клюквой, как он любил. Отец Михаил уныло ковырял картофелины и пихал горячие куски в рот, не замечая, как жует. Ему не хватало беса. «Тихо. Погоди. Это не страшно. Просто ты привык за месяц к постоянной компании. К собеседнику привыкаешь, каким бы он гнусным ни был и какие сальные шуточки бы ни отпускал. Нужно просто поговорить с людьми. Ты очень давно не говорил с людьми. Вот есть переписчик Алексий, тоже послушник. И два новых трудника за последний месяц прибыло. Можно у них узнать, что на свете творится». Но как бы отец Михаил ни убеждал себя, новости из большого мира его совершенно не интересовали. К счастью, жизнь послушника расписана по минутам, и времени предаваться греху уныния нет. Зазвонили вечерню, и вереница монахов и послушников потянулась в церковь. К несчастью, ежедневное расписание столь однообразно, что в минуту волнения и смуты не может по-настоящему отвлечь. Михаил стоял на клиросе, открывал рот, повторял нужные распевы и даже попадал в ноты. Но мыслями он был непростительно далеко. Его особо мучила одна мысль. Как заноза, впившаяся глубоко и обломившаяся так, что не подцепить ни ногтем, ни иголкой. Понятно, что практику свою Андрей не сдал. И в отчёте писать ему нечего, кроме того, что послушник ему достался дубовый и ни к каким искусам не восприимчивый. А что бывает с бесами, которые не сдают практику? Просто оставляют сидеть за той же партой — или что у них там — на второй год? Как дурачка Тихона в церковно-приходской школе? Так и зевал над катехизисом годами без видимых успехов. А если их там наказывают? Под ложечкой засосало. Но это уж был совсем лихорадочный бред. Из-за такого обычно вызывают попа соборовать, чтобы успеть до того, как больной богу душу отдаст. Михаил не собирался испытывать чувство вины за то, что какой-то бес не смог выполнить свое поручение. «Не какой-то бес, а Андрей», — приговаривала его больная воспаленная совесть. Губы сами складывались в слова: «И не уклони сердец наших в словеса или в помышления лукавствия…» А сердце в ту же минуту неумолимо клонилось к лукавым помыслам, как пшеница к земле в ливень с градом. В голову настырно лезли воспоминания о том, как уютно было просыпаться последний месяц. Потом его, конечно, подкидывало с постели обжигающим стыдом, и он опрометью сбегал в купальню. Но эти сладчайшие десять минут, когда нет сил разлепить глаза, а на грудь что-то приятно давит. Оказалось, что давит пшеничная голова. Потому что Андрей за ночь накатился на него, как оползень с крутого берега, и придавил. Шею холодило, потому что этот обормот её во сне всю обслюнявил. А ноги, наоборот, вспотели от мехового покрывала. Он ещё подумал на досуге спросить, как Андрею самому не жарко. Однажды с утра отец Михаил допустил простительную объяснимую слабость и погладил беса по рожкам. Любопытно же. С пол-ладони в длину, тупенькие на концах и чуть ребристые. А ещё неожиданно тёплые. Послушник был уверен, что бес спит. Тот лежал сверху мешком картошки, да ещё и похрапывал басовито. Поэтому отец Михаил чуть не подпрыгнул, когда бес в ответ низко застонал. На него смотрели заспанные полуприкрытые глаза. «Ещё!» — потребовал Андрей и боднул его в руку. Отец Михаил как в мороке всё падал и падал внутрь себя, одновременно придавленный к кровати пудовой головой, дышал через раз и безвольно гладил кончиками пальцев рожки. Андрей жарко дышал ему открытым ртом прямо в грудь, оставляя на подряснике мокрый отпечаток, и постанывал. Опять поднял пьяные глаза и спросил: — Мишууут, ты ведь знаешь, что у бесов рога очень чувствительны? Не трогают их просто так. Представь, ты бы проснулся от того, что я тебя за яйца нежно так жамкаю? — И бровь вскинул. Тут послушника так подкинуло с кровати, что его и мельничный жёрнов на груди бы не удержал. Он позорно бежал с поля боя, стараясь навсегда стереть это происшествие из памяти. Но весь день только краснел, бледнел, ломал перья и путал буквы в словах, пока бес над ним не сжалился. — Ну что ты такой нудный! Пошутил я. Пошутил. Ты ж в деревне вырос, среди коз да коров. Как рога могут быть чувствительными? Сам посуди. Ими же бьются. Ещё скажи копыта чувствительные! Вот тут отцу Михаилу и захотелось впервые дать бесу по рогам. Раз уж они специально для этого приспособлены. Вообще убегать из комнаты надо было ровно с пробуждением Андрея. Проснувшись, первым делом он сладко потягивался и брал в руку свой конец, непринуждённо надрачивая себе, как будто никакого Михаила тут и нет. Понятное дело, сложно вырасти в деревне, ходить со всеми в баню, провести всё отрочество в семинарии среди таких же обалдуев и ни разу не увидеть стоящий хуй. Или грех рукоблудия. А если не видел бы, так Андрей с три дюжины набросков нарисовал, как всё происходит. Хуй анфас, хуй в профиль, хуй в чьем-то крепком кулаке, трогательный опавший хуй почти спрятан в чьей-то пятерне, кто-то щекочет хуй перышком, чей-то язык плотно прижимается к хую… И ещё множество вариаций на тему. Отец Михаил изо всех сил старался не видеть, нарочно потолочные балки пересчитывал, пока одевался, чтобы юркнуть за дверь. Но бесстыжий бес все равно маячил где-то сбоку. Поэтому правдивые подробности крючьями вцеплялись в память. Чем ближе, тем нетерпеливее хвостик подергивался и хлестал по бедру. Начинал бес с наигранной мечтательной улыбкой на лице, а вот когда распалялся всерьёз, складывал губы буквой «о» и словно бесконечно молча ее тянул, до самого конца. Зато иногда в конце раздавался глухой стук. Когда Андрей со всей дури выпрямлял согнутые ноги, стукаясь копытами в изножье. Ожидая за дверью, послушник дергался, хоть и знал, что беса кроме него никто не слышит. Что ж, ещё пара минут на дребезжание рукомойника и отмывание пятен с козлиных штанов, и можно было зайти к себе в келью. Бес будет выглядеть относительно прилично, хоть и неприлично довольным собой. А теперь вроде и можно было спокойно открывать дверь в келью, переодеваться там, не сгорая от стыда, занимать лёжа всю скромную постель, но отчего-то было тошно. И возвращение долгожданных покоя, свободы, одиночества не радовало так, как должно. Отец Михаил допел свое последнее «Слава тебе Боже наш, слава тебе!» и медленно поплёлся к себе. Куда теперь торопиться.

***

Для человека, которого, по его личному мнению, уже ничем не удивить, отца Михаила удивить было всё-таки до смешного просто. Он представить не мог, что у него в кровати будет лежать, свернувшись калачиком, бес. Лежать, замотанный в одеяло, зубами к стенке. Ничего не понятно. Послушник аккуратно сел на краешек кровати и неуверенно произнёс: — Привет. — Пять хуев тебе в омлет! Отец Михаил был неприятно поражён. Из беса всегда бил неудержимый поток сквернословий, тут ничего нового. Но в нём никогда не было такой разъедающей злости. А ещё бес явственно гундосил. — Андрей, ну ты что? Ты расстроился, что я тебе всю практику испортил? Ну я не знал, что тебе так важны все эти… чресла на картинках. Ну так жизнь сложилась. Ты бес, у тебя работа такая, соблазнять мирян и духовенство на грех. Ну попался тебе я, непригодный к соблазнению. В другой раз попадется кто-то, кто оценит твои, кхм, таланты, — отец Михаил и сам не ведал, какую околесицу нёс. Просто от вида сгорбленного беса, уткнувшегося в угол, было откровенно плохо. И надо было что-то срочно исправить, он и сам не знал, что и как. Когда слова закончились, протянул руку и положил примирительно на одеяло, где должны были быть лопатки. Бес вскинулся, как ошпаренный, и сел в кровати. Лицом к лицу. Опухший и злой. Если не видеть покрасневших глаз, можно было подумать, что он трое суток святую воду без закуски хлестал. — Ты совсем юродивый? Срать мне на эту практику! Ты те мои рисунки зачем порвал? Так воротит от всего, к чему я прикасался? Как будто я не человек, а личинка какая-то! Гниль с компостной кучи… — Бес шмыгал носом и ожесточенно тёр глаза, но это не помогало. Отец Михаил предусмотрительно не стал упоминать, что он — эээ, нуууу — и вправду ведь не человек, а перешёл сразу к главному: — Те рисунки — это рисунки меня? Я их и не рвал. Лежат у меня в ящике, целёхонькие, вот те крест! — Наверное, было смехотворно клясться бесу на распятии. Но это сработало. Андрей вылупился на него во все глаза, как будто впервые видел. Тут жизнь послушника снова полетела кувырком, на этот раз окончательно в тартарары. Бес сшиб его, повалив на кровать, вжался всем весом и поцеловал. Это было как древо познания добра и зла, только наоборот. Как будто из него вышибло любые знания о том, что есть добро и что есть зло. Остались только пухлые губы, и тёплый настойчивый вес на нём, и смешное сопение и шмыганье носом, и собственные руки, которые предательски тянулись шебуршать в волосах. И наконец-то можнобыло трогать мягкие трубочки свёрнутых ушей. Андрюша хихикал и щекотно ёжился от такого, но продолжал вылизывать ему губы, просился внутрь. И послушник сдался. А кто бы не сдался? Бес припал к открытому рту, как жаждущий в пустыне. Память услужливо предлагала: «Иже пиет от воды, юже Аз дам ему, не вжаждется во веки, реки от чрева его истекут воды живы». Как же хорошо! Даже если они вместе с кроватью сейчас в ад провалятся. Чрево его действительно будто оживало, наливалось теплом, жаркая волна подступала к самому сердцу. Андрей так трепетно прокатывался по лесенке нёба, щупал выступавшие клыки и провал между ними. Господи, кому может быть приятно трогать этот кривой частокол? Но бес почему-то трогал, и сомнений в его искренности не возникало. Отцу Михаилу в бедро упиралось весомое подтверждение, елозя по черной ткани. От ужаса и восторга хотелось зажмуриться, и сбежать, и остаться тут навсегда, влипнув по уши. Даже если у него на Страшном суде потом будут выпытывать, зачем он сам полез рукой в курчавую шерсть выискивать там стоячий бесовский уд. Тут уж никак не оправдаться. Андрей немного отстранился. Щёки горят, взгляд захмелевший. Волосы стараниями Михаила взлохмачены. Уши от нетерпения дрожат. «Егоза какая!» — успел подумать отец Михаил, но тут бес вставил ему в рот свой палец, и лишние мысли покинули его. Палец вольготно гулял по дёснам, как у себя дома. Андрюша нежно и с любопытством поглаживал ему язык, как будто это был какой зверёк диковиный. Вроде и глупость, а вроде и мир весь накренился. Однажды, ещё в бытность алтарником, Михаил служил в душный августовский вечер. Стены за день накалились, кадило, которое он старался держать на вытянутых руках, всё равно нестерпимо пыхало фимиамом прямо в лицо. В какой-то момент воздуха не стало, и молодой служка сполз по стене на пол. Расписной потолок вращался и показывал чудесные картинки, как калейдоскоп. Сейчас было так же. Вынырнув из этого омута, отец Михаил перехватил чужую руку и принялся за нее всерьез. Посасывал пальцы, выискивал языком мозоли от карандашей и гусиных перьев, припадал губами к открытой ладони и целовал каждую костяшку по очереди. — Мииииш, я так больше не могу! Можно тебя раздеть? — В голосе слышалось плохо сдерживаемое отчаяние. По лицу послушника пробежала словно судорога, и в ответ раздалось глухое «Ага». Бес быстро стянул с него обувку и долго возился с широкими полами рясы, пока не выпростал из неё Михаила. Бледного, враз погрустневшего и решительно невозбужденного. Как бы он ни поджимал колени к груди и ни прятал свое естество, краем глаза Андрей успел увидеть, что все его ласки не возымели никакого действия. Послушник походил на медведя, который пытался съёжиться до размеров кошки, и упорно избегал смотреть в глаза. Нашла коса на камень. Андрей решительно тряхнул ушами и полез разбираться. Прямо на колени к этой пугливой глыбе. — Мииииш, Миииишка, хороший мой, что ты скуксился? Не хочешь — не нужно ничего. Мы же просто поцеловаться можем — помиловаться. Ты же только что мне сам так руки целовал — я думал, на том и кончусь. Отец Михаил вскинул на него затравленный взгляд и выпалил: — Да хочу я, хочу! Просто не могу. Пару лет уже так. Старый я и ломаный-переломанный. Ты же сам говорил, что людишки квёлые всё, чуть что — и окочурились. Зачем я тебе такой? Андрей залился смехом, аж похрюкивая и хватаясь за бока. — Ой не могу! Умора! Мишутка, вот ты вроде добронравный христианин, тебя оседлал страшный-ужасный козлоногий бес, явно тут с тобой не каноны на два голоса распевать собрался, — и для пущей убедительности бёдрами двинул, — а ты больше всего переживаешь, что у тебя хуй не стоит? Насупленный медведь не выдержал и сам засмеялся. Обхватил Андрея и уткнулся ему лицом в грудь. Оттуда послышалось приглушённое: — Ты не страшный-ужасный. Ты милый. Прежде чем бес успел возмутиться, отец Михаил стал целовать его всюду, куда губы дотянутся — в грудь, в шею, в кудрявую поросль подмышкой. Руками он оглаживал бока, словно норовистую лошадь успокаивал. Хотя успокаивал этим явно себя. Наконец, расхрабрившись, наобум полез рукой туда, где между мохнатых бёдер торчком стоял уд. Бархатистый на ощупь. Как бархотка, которой серебряные оклады полируют. Только он успел как следует обхватить, со всех сторон пощупать, приладить к своей ладони поудобнее, как Андрей зашипел, вцепился ему в плечи со всей дури, взбрыкнул пару раз и залил всю руку. Потом они лежали, переплетясь руками-ногами, и уже неторопливо целовались. — Мих? — М? — Предположим, у тебя не стоит. Но тебе будет приятно, если я тебя вылижу там? — Где? — Отец Михаил со своими этими вылупленными глазами больше всего походил на филина, и бес без зазрения совести потешался. Ведь какая у бесов совесть! — В пизде! Только у тебя ее нет. Хуй есть, яйца есть, жопа есть. Вот там и вылижу. Отец Михаил дошёл до нездорового пунцового оттенка и заодно разучился говорить. Он пытался протестовать, но только хрипел попусту, потому что бес опускался языком по животу все ниже, прикусывая за складочку, вылизывая пупок. Может, конечно, не стоило так мучить своего человека (про себя бес так послушника и называл — мой человек), но уж больно сладко было смотреть, как он вертится ужом на сковородке. Весь месяц Андрей подсовывал этому святоше все более изобретательный рисованный разврат, а тот и бровью не вёл. Ни румянца, ни бегающих глаз, ни выступившего на лбу пота. Холодный, как рыбина на льду в погребе. Как будто каждый день видит, как русалки в пруду резвятся и друг о друга трутся. Или как феечка единорога ублажает. А тут, значит, стоило только сказать, как отец Михаил робел, рдел, как маков цвет, и жалобно скулил. «Как кутенок!» — подумал Андрей и на пробу лизнул обмякший член. В ответ раздалось задушенное пыхтение. Андрей глянул наверх и насмешливо приподнял бровь. Этот стыдливый медведь жевал лапу, лишь бы не проронить ни ползвука. Мол, я не я, дрочка с бесом не моя. Так дело не пойдёт. — А положи-ка руки мне на рога. Если что не по нраву будет, сможешь одёрнуть. А может, и притянуть захочешь, — в улыбчивых глазах плясали шальные искорки. Лицо послушника на мгновение омрачилось сомнением, будто он ожидал подвоха. — А они точно… Ну, нечувствительные? — Мих, ты только что меня за хуй дергал. Там тебя чувствительность не пугала. Но вообще нет. Будешь так шугаться — забодаю! Почему-то угрозы успокоили послушника, и тот без рассусоливаний схватил беса за рога, как сказано. Хоть рога честно-пречестно были как волосы или когти, в паху все равно приятно заныло от знания, что его держат и никуда не отпустят, а может, Мишенька распалится и наоборот притянет его к себе, к самому своему сраму. Андрей принялся не спеша вылизывать мягкий трогательный хуй. Время от времени он зарывался носом в кустистые черные волосы и просто дышал. Бесу было тепло, бездумно и уютно. Словно язычки пламени расцветали в груди и грели изнутри. А отец Михаил наоборот наверху страшно мучался, мелко трясся бедрами и надсадно стонал, вцепившись в рога. «Ничего-ничего, ты у меня распоёшься, Мишенька. Ангельские хоры позавидуют. Я же знаю, как ты умеешь», — подумал бес и двинулся ниже. Отец Михаил терялся и не знал, куда себя девать. Ему казалось, что он сейчас выплывет из больного оспяного жара, проснётся в липком поту, а ему игумен тряпицей лоб утирает. Не может же это быть на самом деле. Как будто он в одну из бесовских картинок с головой окунулся. Он хватал воздух ртом как в последний раз. Рёбра ходили ходуном. На крещенском купании так из проруби вылезают. Но тёплый язык раз за разом возвращал его в неотвратимость правды. Бес его ненаглядный, Андрюша его, творил немыслимое и богомерзкое, но такое сладкое. Вылизывал ему яйца с собачьей преданностью, носом в них тыкался. А потом просиял куражистой улыбкой, от которой сердце екало. Что он там удумал? Вдруг по яйцам мазнуло кисточкой хвоста. И ещё раз. И ещё. Пока отец Михаил опомниться не успел. Бес осмелел — шлёпал легонько по члену, щекотал за яйцами и дальше, где Михаила никто никогда не трогал. Легонько, маетно, так что потом внутри всё свербит и чего-то просит. Непонятно чего. Андрей был более догадливый. Свернул своего послушника в бараний рог и язык ему внутрь загнал. А тот и вправду стал послушный. Не ерепенился больше, захлебнулся в калёно-красном стыде и похоти и только всхлипывал оттуда со дна. Жалостливо так, словно просил помочь. Ну Андрей и помог. Вставил палец и стал растирать внутри бугорок, приговаривая: «Да, вот так, пой, Мишенька, сейчас будет всё, потерпи, милый мой, чуточку ещё, вот так!» Отец Михаил неверяще смотрел на белёсую лужицу на своем животе. Пока бесстыжий бес не слизал и её, словно ничего и не было. Выглядел он как кот, налакавшийся сметаны и знающий, что ему за это ничего не будет. Раскатал послушника по кровати, а сам сверху угнездился. И сладко зевнул. — Андрей, я не думал, что ещё могу… — Это ты просто не пробовал. Знаю я вас, ханжей монашеских. Чем истовей постятся, тем обильней разговение. Но отец Михаил все равно смотрел на беса как на чудо божье. — Нет, это всё ты. Необыкновенный. Бесу явно было привольнее между ног, чем под этим взглядом, полным удивлённой нежности. Он стушевался и уткнулся послушнику в шею: — Давай на боковую. Поздно уже. — «Могу спать, могу не спать», а то я не помню! — Отец Михаил вдруг посерьёзнел и спросил дрогнувшим голосом, — Ты завтра не пропадёшь? Ты ведь, получается… сдал практику. — Точно юродивый! Куда я теперь денусь от тебя, дурило? Мне в ад путь заказан. Мне там такой пизды вломят, когда узнают, что я в человека влюбился! Лучше уж на птичьих правах тут сидеть. Так что придётся тебе меня и дальше терпеть. Отец Михаил помолчал, словно прислушиваясь к чему-то, и сказал: — Я тоже. — Что тоже? — Влюбился тоже, дуралей. Спать давай. Это ты можешь всю ночь барагозить, а мне завтра житие Св. Спиридона Тримифунтского переписывать.