Украденный поцелуй

      Рассвет не принёс облегчения. Он лишь высветил грубые контуры правды, от которой не было спасения. Рацио провёл ночь в саду, не в силах вернуться в опустевший дворец. Каждый лист, каждый лепесток розы напоминал ему о блеске в глазах Авантюрина — блеске, который он сам же и погасил.       Он не пытался искать оправданий. Факт был неоспорим: его губы коснулись другого. И этот другой, Блэйд, оказался не случайным незнакомцем, а холодным расчётливым игроком, чью маску Рацио даже не удосужился сорвать. Глупость и доверчивость жгли его изнутри жарче стыда.       Тем временем Авантюрин стоял у высокого окна в комнате для гостей вместе с Сандеем. За спиной тихо потрескивал камин, но его не мог прогнать ледяной холод, сковавший душу. Он смотрел, как первые лучи солнца золотят крыши города, и думал о том, что всего несколько часов назад этот мир казался ему сияющим и полным обещаний.       — Ты должен перекусить, — тихий голос Сандея вывел его из оцепенения. Он стоял рядом, держа в руках чашку с дымящимся чаем и блюдцем, на котором скромно лежало печенье. В его глазах не было торжества, лишь глубокая, почти болезненная забота.       — Я не могу, — честно ответил Авантюрин, и голос его звучал хрипло и непривычно для него самого. — В горле стоит ком. Кажется, если я проглочу хоть крошку, я задохнусь. Сандей не настаивал. Он просто поставил чашку на стол и занял место рядом, создавая тихую зону поддержки без лишних слов. Его молчаливое присутствие было единственным, что Авантюрин мог вынести сейчас. Любое слово о Рацио, о произошедшем, раскололо бы его на тысячи острых осколков.       Рацио всё же нашёл в себе силы подняться. Он брёл по пустынным залам, и каждый его шаг отдавался эхом в его собственной пустоте. Он должен был найти Авантюрина. Должен был объяснить. Но что он мог сказать? Что его поцеловали без спроса? Звучало как жалкая отмазка, не стоящая и гроша. Он направился в комнату для гостей, уже зная, что не найдёт его там. Дверь была распахнута, комната пуста. На полу у кровати лежал смятый платок — тот самый, с кружевами, который Авантюрин так любил. Рацио поднял его и сжал в кулаке. Ткань хранила едва уловимый аромат его духов — теперь этот запах причинял физическую боль.       Слуга, проходивший мимо по коридору, с испугом посмотрел на бледное, искажённое страданием лицо Рацио.       — Господин Авантюрин... он покинул дворец с господином Сандеем на рассвете, — робко прошептал слуга, отвечая на немой вопрос в глазах Рацио.       Вот и всё. Финал. Сандей. Конечно, Сандей. Тот, кто всегда был рядом, терпеливо ожидая своего часа. Теперь этот час пробил. Рацио почувствовал приступ такой яростной, такой бессильной ревности, что ему стало дурно. Он прислонился лбом к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях.       — Ищете того, кого сами же и потеряли?       Голос прозвучал сзади, тихий и насмешливый. Рацио резко обернулся. В конце коридора, прислонившись к косяку двери, стоял Блэйд. На нём не было маски. Его лицо оказалось молодым и поразительно красивым, но в глазах стояла такая пустота, что по спине Рацио пробежали мурашки.       — Убирайся, — прошипел Рацио, сжимая кулаки. Гнев был единственным, что могло заглушить боль.       — О, нет, — Блэйд покачал головой, на его губах играла лёгкая, почти невинная улыбка. — Я пришёл поблагодарить тебя. Ты был очень... сговорчив. Моя миссия выполнена блестяще. Союз Рацио и Авантюрина, столь крепкий и неудобный для некоторых, расторгнут. А виноваты в этом будете только вы сами.       — Какая миссия? Что ты несёшь? — шагнул вперёд Рацио, но Блэйд лишь рассмеялся — коротко и сухо.       — Ничего не поделаешь, любовь. В большой игре такие мелкие пешки, как ваши чувства, — всего лишь разменная монета. Передай Авантюрину, когда увидишь его... если увидишь. Желаю ему счастья с Сандеем. Кажется, тот куда более надёжная гавань.       Прежде чем Рацио успел что-либо сделать, Блэйд развернулся и растворился в полумраке коридора, словно призрак. Его слова повисли в воздухе, ядовитые и обжигающие. Всё это была игра? Чья? И при чём здесь Сандей? Мысль о том, что его старый друг мог быть как-то причастен к этому кошмару, показалась Рацио чудовищной и невозможной. Но теперь он не был уверен ни в чём.    Он остался один в пустом коридоре, с платком Авантюрина в руке и с хаосом в душе. Он потерял любовь. Он стал пешкой в чужой игре. И самое страшное было то, что у него не осталось ни малейшего понятия, как собрать себя и этот разбитый мир обратно. Казалось, он провалился в вакуум, где не было ни звуков бала, ни собственных мыслей — лишь оглушительная тишина отчаяния. Он не почувствовал приближения шагов, не услышал скрипа двери. Сначала лишь чья-то железная хватка сомкнулась на его плече, вырывая из оцепенения. Потом ещё одна. Два крупных силуэта в ливреях, чьи лица были бесстрастными масками, взяли его под руки, даже не удостоив взглядом. Его тело, одеревеневшее от горя, не оказало сопротивления. Оно просто позволило себя увлечь, как безвольную куклу. Последнее, что он видел, прежде чем его втолкнули в темноту, — это крошечная крупинка звёздной пыли, упавшая с платка Авантюрина на полированный паркет.       Рацио уже и не помнил, как оказался в машине, судя по салону подобие лимузина. Отстранённое оцепенение, в которое он погрузился после слов Блэйда, сменилось резким и грубым пробуждением, когда двое крепких мужчин в ливреях, не отвечая на вопросы. Блэйд занял место напротив, его лицо в полумраке было бесстрастным и холодным.       — Что происходит? Это похищение? — попытался возмутиться Рацио, но в его голосе звучала больше усталость, чем гнев.       — Это забота, — парировал Блэйд, не глядя на него. — Твои родители крайне обеспокоены твоим... падением. Они уполномочили меня обеспечить тебе надлежащий уход и оградить от дурного влияния.       Сердце Рацио упало. «Родители». Это слово прозвучало как приговор. Он всегда чувствовал их лёгкое, а затем и всё более явное неодобрение по отношению к Авантюрину. Они считали его ветреным, легкомысленным, недостойным конкурировать с их древней фамилии. Но чтобы до такой степени...       Машина остановилась у высоких железных ворот на самой окраине города, где особняки тонули в тени вековых деревьев, а улицы были пустынны и безмолвны. Здание, в которое его привели, было мрачным и внушительным, больше похожим на крепость, чем на жилой дом.       Его провели по бесконечным холодным коридорам и втолкнули в просторную, но бездушную комнату. Мебель здесь была дорогой, но строгой и неудобной. На стенах — ни одной картины, лишь тяжёлые портьеры, наглухо закрывающие окна с решётками.       — Тебе здесь будет лучше, — констатировал Блэйд, оставаясь на пороге. — Здесь тихо. Ничто не будет отвлекать тебя от мыслей о твоём будущем.       — Мой телефон, — вдруг вспомнил Рацио, сунув руку в карман. Он был пуст.       — В нём больше нет необходимости, — голос Блэйда стал твёрже. — Все нежелательные контакты будут прерваны. Твоя связь с тем... хлюпиком... Авантюрином, окончена. Твои родители видят тебя рядом с кем-то, кто обладает силой и решительностью. Со мной.       Последние слова прозвучали с ледяной уверенностью. И в этот момент Рацио всё окончательно понял. Это не было просто местью или игрой. Это был холодный, расчётливый брак по договорённости, устроенный его собственной семьёй. Блэйд — «серьёзный и властный мужчина», которого они для него выбрали. А сцена с поцелуем... это был лишь предлог, идеальный способ разорвать старые узы, опозорив Рацио и выставив его жертвой, а Авантюрина — ненужной помехой, которую «великодушно» убрали.       — Они заплатили тебе за это? — тихо спросил Рацио, глядя в пол. — Или ты просто получил то, что хотел? Блэйд усмехнулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на уважение.       — Умнее, чем кажешься. Не делай из этого трагедию, Рацио. Авантюрин — слабость. Я — сила. Твоя семья выбрала силу. Рано или поздно ты сам за это поблагодаришь. Дверь с громким щелчком замкнулась. Рацио услышал поворот ключа. Он медленно подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и упёрся лбом в холодные прутья решётки. За ними лежал чужой, ухоженный сад, окружённый высокой стеной. Красивая тюрьма.       Он был отрезан от всего мира. От Авантюрина, который, наверное, ненавидит его всем сердцем. От друзей. От своей жизни. Его воля, его чувства, его любовь — всё это было объявлено недействительным, как просроченный документ.       Рацио сжал кулаки, но не в ярости, а в полном бессилии. Он не просто потерял Авантюрина. Он потерял себя. И тишина в комнате была настолько оглушительной, что в ушах начинало звенеть. Он был пленником не Блэйда, а воли своей семьи, их холодного расчёта и предрассудков. И из этой клетки, казалось, не было выхода.       Спустя несколько часов дверь открылась. На пороге стояла его мать, Аглая Веритас. Но это была не та Аглая, которую Рацио знал всю жизнь — безупречная, холодная, с позвоночником из стали и взглядом, способным заморозить лаву. Платье на ней было по-прежнему строгим, но волосы, обычно уложенные с безупречной точностью, сейчас были слегка растрепаны. И в её глазах, всегда таких твёрдых, читалась непривычная, леденящая душу растерянность.       — Мать? — голос Рацио сорвался на шепот. Он не видел её такой с того самого страшного детского вечера, когда она, застуканная им в кабинете отца, рыдала в голос, а потом, заметив его, в одну секунду снова превратилась в статую и выгнала его с ледяным: «Не смей никогда входить без стука».       Воспоминания нахлынули волной. Бесконечные упрёки за «недостойное наследника Веритас поведение», за мечтательный взгляд, за пятно на школьном мундире. Она никогда не была для него источником утешения, лишь источником вечного несоответствия. Но сейчас... сейчас она выглядела... сломленной.       — Не смотри на меня так, — её голос дрогнул, выдавая ту самую уязвимость, которую она пыталась скрыть. Она сделала шаг вперёд, и её руки слегка тряслись. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не вижу страх в твоих глазах?       За её спиной в дверном проёме, как тень, возник Блэйд. Его присутствие было тем самым холодным одеялом, что набрасывают на кипящие эмоции, чтобы их подавить.       — Мы спасаем тебя, Рацио, — продолжила она, и в её словах прозвучала отчаянная, почти истеричная убеждённость. — Мы спасаем всё, что осталось от нашей семьи. Ты не понимаешь... ты не мог тогда понять...       Она замолчала, глотая воздух, и Рацио впервые увидел, как по её щеке скатывается единственная, предательская слеза. Она тут же смахнула её с яростью, словно это было проявлением непростительной слабости.       — Пять лет назад, — голос её стал тише, но от этого лишь пронзительнее, — твой отец был на грани. Не просто банкротства. Позора. Тюрьмы. Нас могли уничтожить. Все те, кто улыбался нам в лицо, отвернулись. Я... я умоляла их на коленях. И мне отказывали. Она посмотрела на Блэйда, и в её взгляде была не просто благодарность, а животный, невысказанный ужас перед той бездной, из которой он их вытащил.       — Он был единственным. Он не дал нам денег. Он дал нам жизнь. Ценой собственной репутации, ценой рисков, о которых мы не смеем и говорить. Наш долг перед ним... — она снова посмотрела на Рацио, и её глаза умоляли, требовали, приказывали понять, — это не просто цифры в бухгалтерской книге. Это долг чести. Это долг крови. И он просил так мало. Всего лишь... наш союз. Нашу верность. Тебя.       — Так это и есть цена? — прошептал Рацио, и его собственный голос показался ему чужим. — Я — расплата за ваше спасение?       — Ты — наша надежда! — выкрикнула она, и в этом крике слышалось отчаяние загнанного в угол зверя. — Ты — последний Веритас! Твоя жизнь — не твоя прихоть! Она принадлежит роду, который я... который мы едва спасли! Я не позволю тебе, своим легкомыслием, разрушить всё это снова! Ни за какого Авантюрина! Она резко вышла, не в силах больше смотреть на него. Её плечи вздрагивали, и она прикрыла лицо рукой, прежде чем исчезнуть в темноте коридора. Это зрелище ранило Рацио больнее, чем все её прошлые упрёки, вместе взятые. Он впервые увидел не строгую мать, а напуганную женщину, готовую на всё, чтобы защитить свой дом, даже на то, чтобы принести в жертву собственного сына. В комнате снова остались он и Блэйд.       — Теперь ты видишь? — тихо произнёс Блэйд. Его голос не выражал триумфа. В нём была усталая констатация факта. — Я не похититель. Я — костыль, на который они оперлись, когда их мир рухнул. Они не отдадут тебя, Рацио. Они просто вернут мне то, что я когда-то дал им. Их достоинство. Их будущее. А ты — часть этого будущего.       Он повернулся и вышел. Дверь замкнулась.       Рацио стоял посреди комнаты, парализованный. Гнев смешался с жгучим, незнакомым чувством жалости. Он ненавидел её за эту слабость, за эту жертву, которую она принесла им обоим. Но впервые за всю жизнь он увидел в ней человека. Сломленного, отчаявшегося, уязвимого. И это понимание не освобождало. Оно заковывало его в цепи прочнее любой железной решётки. Он был пленником не только Блэйда, но и призраков прошлого своих родителей, их страхов и их долга. И из этой ловушки, казалось, не было выхода.