Клятва отступника

Ещё слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред господом клятвы твои.

А я говорю вам: не клянись вовсе.

— Арундолин и Ростам тоже так делали. — Звучит сомнительно, неси книгу и докажи, — сложив руки на груди, отвечает Дилюк. — Пф-ф, — звучно фыркает Кэйа. — Да тебе слабо! — Мне-то?! Дилюк мгновенно пунцовеет то ли от гнева, то ли от возмущения, то ли от… Кэйа давно выучил, от каких эмоций тот покрывается красными пятнами. Дилюк воображает, что умеет скрываться за сдержанными интонациями и короткими репликами, но его кожа сдаёт все его чувства. — Тебе, тебе, так и скажи, что испугался боли, — продолжает дразнить Кэйа с улыбкой. — Пошли во двор, — сухо отрезает Дилюк. Им по пятнадцать, и вся сложность мира разделена на несколько простых квадратов: отец, рыцарство, принципы и… он. Он — самый близкий друг, часть души в другом теле, ниспосланный близнец и секретное чувство, что с каждым месяцем разрастается в сердце висячими садами Семирамиды — незримо, недоказуемо и полно. Так думает Дилюк, пока не догадываясь, что у Кэйи квадратов чуть больше — тёмных, сырых, лишённых воздуха, куда можно украдкой посмотреть только глазом, спрятанным под повязкой. Но сейчас тот глядит на своё солнце и лишь хитро прищуривается. Кэйа вытаскивает из сапога кинжал, и Дилюк недовольно качает головой. — Тебя же уже предупреждали не носить так оружие. Жизнь с монокулярным зрением вынуждает видеть опасность затылком, а под одеждой прятать острые лезвия. Кэйа раздражённо прикрывает глаза, когда слышит от других просьбу не убирать клинок в обувь, но на реплики Дилюка он лишь пожимает плечами. Спорить еретику с поцелованными Селестией, всё равно что учить хиличурлскому слайма — шанс нарваться на непонимание равен примерно ста процентам. — Это для ритуала, — наконец выкручивается Кэйа, придумав ответ, — позаботился заранее. Дилюк не верит ни единому слову, но молчит. Кэйа подхватывает небольшую сумку. Они выходят из поместья и, не сговариваясь, идут в сторону раскидистого дуба сзади виноградников. Ночью это был их секретный пункт, если они планировали вылазку, днём — место, где можно посидеть на тяжёлых ветвях с ощущением покинутости всего мира. Кэйа любил воображать, что он словно в непроницаемом коконе из листьев, никто его не видит и не слышит, и он никого не видит и не слышит за исключением голоса Дилюка, зовущего его спуститься. Именно здесь они впервые попробовали вино вместе. Дилюк тогда у комнаты Кэйи прямо с утра оставил короткую записку, написанную тайным шифром: «на нашем месте в полночь». Кэйе не терпелось узнать, что опять задумал его драгоценный друг, который весь день бросал на него сосредоточенные взгляды из-под непослушной чёлки, поэтому он пришёл на место раньше. Лёг на любимой ветке и расслабленно выжидал. Дилюк забрался к нему вихрем, примерно как он и появился в его жизни — пламенным, но таким необходимым ураганом. Кэйе алкоголь не понравился, было горько, жгуче и странно, а вот Дилюк сделал ещё несколько глотков и сидел весь покрасневший. Не терпелось подразнить его, но Дилюк не реагировал, сжимал пальцами бутылку и смотрел стеклянными глазами куда-то вперед. Лишь когда Кэйа всерьёз спросил, всё ли в порядке, Дилюк резко повернулся и спросил, целовался ли тот когда-нибудь. И Кэйа всё окончательно понял в ту самую секунду. Конечно, «ритуал Арундолина и Ростама» они должны были делать здесь. У дуба, который помнит, как два неуклюжих подростка пытались спрятать страхи друг в друге, вверить сокровенное и осторожно открыться. Дуб много раз слышал уставшие вздохи, шелесты страниц книги, звон бутылочного стекла, задушенный ладонями смех и шорох рыцарской формы. Дуб видел, как переплетались пальцы, одергивались манжеты и на секунду соприкоснулись губы. Пусть Дилюк и делал вид, что ничего не произошло. — Кто первый? — спрашивает Кэйа, когда они дошли до места. — Стоило взять два ножа, — отвечает Дилюк, обернувшись на поместье. — Но уж ладно, сделай это для меня и для себя. — Оу, ты не хочешь сам? — Нет, я… — Дилюк подбирает слова, опуская глаза и усиленно разглядывая собственные ботинки, — тебе доверяю. Кэйа чувствует жгучий укол где-то под рёбрами, словно «я тебе доверяю» клеймом выжигается на той части тела, которая знает, как врать и извиваться. В желудке неприятно тянет. Кэйа тяжело сглатывает, пытаясь протолкнуть это чувство поглубже, замять и похоронить его внутри себя. Кажется, в книгах это называют совестью, но отец называл — слабостью. Дилюк всё ещё не смотрит на него, смущённый собственной откровенностью. И все лживые слова невидимой лозой сдавливают горло. — Я соврал, — Кэйа делает глубокий вздох и быстро говорит: — Это не из книги про Арундолина и Ростама, это то, откуда я родом, часть алхимического процесса или что-то такое, я плохо в этом разбираюсь, просто… мне нравится эта идея, это… Он замолкает, потому что именно в эту секунду все слова перестают иметь своё привычное значение. Он пытается выразить мысль, которая зарождается яркой вспышкой в его голове, но гаснет прямо на кончике языка, стоит попытаться её донести. Однако Дилюк не смеётся. Он внимательно смотрит в ответ, будто чувствует эту искру, Кэйа поднимает на него глаза, но не продолжает. — Важно? — осторожно подсказывает Дилюк. Кэйа качается головой. — Нет, в смысле да… Интимно, таинственно, даже мистически, понимаешь? — Думаю, понимаю, по крайней мере, чувствую. Кэйа улыбается уголками губ, и Дилюк молча протягивает ему свою левую руку. — Готов? Кивок в тишине, и лезвие касается белоснежной кожи. Кэйа делает надрез аккуратно и быстро. Если замешкаться, рана будет недостаточно глубокой, а ещё раз касаться кинжалом травмированного участка вдвойне неприятно. Кэйе не хочется делать больно Дилюку, поэтому он действует аккуратно, но уверенно. Дилюк даже не вздрагивает, лишь сжимает ладонь, пытаясь приостановить быстро текущую кровь. Кэйа же смотрит на свою руку и немного мешкает: делать надрез на чужой руке легче, чем на своей. — Помочь? Дилюк правильно считывает паузу, но Кэйа отрицательно качает головой. Он зажмуривается и покрепче хватается за лезвие. Несколько капель вслед за кровью Дилюка падают на траву, и Кэйа, как загипнотизированный, смотрит вниз. Ему кажется, что его кровь гуще и темнее. «Отравленная?» «Плохая?» «Сильная?» «Превосходная?» Кэйа вспоминает разных людей и их голоса, наперебой сообщающие ему, кто он такой. И он до сих пор не знает, кому верить больше. Но, пожалуй, есть одна вещь, которой он может довериться наверняка — протянутой ладони Дилюка, который не считает его недостойным или, наоборот, возлагает на него слишком многое. По крайней мере, пока… — Возьми меня за руку, — всё так же, не поднимая глаз, говорит Кэйа. Дилюк делает шаг к нему и протягивает ладонь. Кожа к коже, тепло к теплу, кровь к крови, порез к порезу. Неровные края раны неприятно растягиваются, стоит сильнее сжать чужую руку, но Кэйа держит крепко и наконец поднимает взгляд. — Я, Кэйа Альберих клянусь защищать своего названного брата Дилюка Рагнвиндра до последнего вздоха. — Я, Дилюк Рагнвиндр клянусь защищать своего названного брата Кэйю Альбериха до последнего вздоха. — Я, Кэйа Альберих клянусь быть опорой своему названному брату Дилюку Рагнвиндру, пока смерть не разлучит нас. — Я, Дилюк Рагнвиндр клянусь быть опорой своему названному брату Кэйе Альбериху, пока смерть не разлучит нас. — Я, Кэйа Альберих клянусь оставаться на стороне своего названного брата Дилюка Рагнвиндра в болезни и здравии, в нищете и богатстве навеки веков. — Я, Дилюк Рагнвиндр клянусь оставаться на стороне своего названного брата Кэйи Альбериха в болезни и здравии, в нищете и богатстве навеки веков. Вопреки собственным ожиданиям, Кэйа не чувствует обжигающую волну внутри себя и горечь в горле. В сердце, что колотится чуть быстрее обычного, лишь трепет и легкость, притупляющие даже боль в ладони. — Это всё, — шёпотом говорит Дилюк, не отнимая руки, — мы связаны навсегда? — Да, но ритуал нужно закрепить, — также почему-то шёпотом продолжает Кэйа. — Закрепить? — удивлённо спрашивает Дилюк теперь вполголоса и указывает на их сцепленные руки. — Этого недостаточно? — Конечно, — кивает Кэйа, — все клятвы в моей стране скрепляются поцелуем. Дилюк вспыхивает и отнимает ладонь. Кэйа хохочет, снова увидев его красные щёки. — Не смешно, — лишь бурчит Дилюк. — Смешно, — улыбаясь, отвечает Кэйа, — да и я не шутил, короткий поцелуй для подтверждения связи. Дилюк ничего не отвечает, он садится на траву и тянется к сумке. Кэйа действительно готовился и надеялся, что их неоднократные разговоры о «настоящем рыцарском ритуале» наконец исполнятся. В сумке лежали бинты, заживляющая мазь и бутылка с водой. Дилюк жестом подзывает Кэйю сесть рядом с ним, и тот покорно без слов следует за его негласной просьбой. Дилюк открывает бутылку, осторожно берёт ладонь Кэйи и выливает воду, стараясь не задевать непосредственно рану. Эта необходимая тишина после оглушительных слов походила на штиль после шторма, на влажный воздух после ливня, на ясное небо после грозы. Руки Дилюка тёплые и успокаивающие, Кэйа прикрывает глаза, пока его ладонь крепко бинтуют. Что-то исцеляющее ложится на заклеймённую душу, вынужденную жить в вечной лжи. — Готово, — тихо говорит Дилюк, сделав последний узелок. Стоит Кэйе потянуться за водой, как его останавливают. — Я должен тренироваться забинтовывать себя сам, я справлюсь. Кэйа поджимает губы, ему это не нравится, но он не спорит. Пару недель назад Крепус коротко, но недовольно покачал головой, когда Дилюк не смог крепко завязать верёвку одной рукой. Теперь у него новое «должен», с которым он, впрочем, справляется, пуская в ход зубы. Кэйа подтягивает под себя колени и устраивается поудобнее, наблюдая. — Ты молодец, ты знаешь? — говорит он. — Лично я горжусь тобой. — Шпашиба, — отвечает Дилюк, не вытаскивая бинт изо рта. Кэйа улыбается, склоняя голову к плечу. — А клятву мы так и не скрепили, чтобы быть ещё ближе. Кэйа видит этот изучающе-уточняющий взгляд: «Так ты не шутишь?» — Во мне и так твоя кровь, — вместо этого говорит Дилюк, закончив и помахав перед ним забинтованной рукой. — Куда уж ближе. Но Кэйа не слушает эту нелепую, на его взгляд, аргументацию. Он чувствует, что умрёт, если не поцелует его сейчас. Кэйа быстро меняет положение, придвигается вперёд и, положив правую руку на щёку Дилюка, прижимается губами к его губам. Рана щекотно-больно зудит, напоминая о себе даже под бинтом, но ошеломлённый Дилюк, кажется, не чувствует ничего, кроме своего гулко стучащего в ушах сердца и тёплого дыхания Кэйи. «Во мне и так твоя кровь, куда уж ближе». Оказывается, есть куда. И оказывается, то, что делает вас ближе, за пару неправильных слов и неуместных признаний может раскопать бездонные пропасти между вами. Яркость смыслов легко утопает в бесконечной темноте, превращаясь в ловушки, боль и сожаления. Одна клятва легко оборачивается летящими в сердце копиями. Через три года Дилюк подставит ладонь под лезвие собственного клинка и сожмёт его, даже не поведя бровью. Но сделает он это уже совсем с другой целью. — Жаль, что я не могу вылить всю свою кровь, чтобы в ней точно не было твоей. — Дилюк… — захрипит Кэйа, давя в горле крик отчаяния. — Убирайся. Прошло ещё пять лет, но каждый свой день рождения Кэйа покрывается мурашками, вспоминая восемнадцатилетние Дилюка. Порезы на их ладонях давно выглядят незаметными белыми рубцами, которые большую часть времени скрыты под перчатками. Но Кэйа вспоминает об их взаимной чистой детской влюблённости каждый раз, когда видит собственный шрам. Но думает ли о нём Дилюк, когда набирает чистую воду в ладони? Когда чистит пальцы от сажи? Когда случайно режется о разбитое стекло? Прямо как Кэйа сейчас. Он порезался о разбитую бутылку из-под одуванчикового вина. Винокурня спит, за исключением двух горящих окон, а он немного пьян в эту пятницу и немного забрёл в знакомые виноградники. Это случайность, честно клянётся он себе и звёздному небу. Перчатка порвана, и кровь неприятно липнет к коже, но это отрезвляет, боль напоминает ему, что он человек, что он жив, что он всё ещё любит… — Заблудились, капитан Альберих? Это странно, думать о человеке, и тут же услышать его голос, как будто телепортируешь его по своему желанию прямо из головы. Кэйа коротко оборачивается через плечо и видит Дилюка с корзиной в руке. Видимо, тот вышел из погребов с бутылками коллекционного вина. Точно, на носу несколько сделок с поставщиками на будущий год. — Ай-ай-ай, и не стыдно вам подтрунивать, господин Рагнвиндр, — Кэйа разворачивается к нему и сразу пытается прочесть его настроение. — Я здесь намеренно! — Намеренно? — чуть нахмурив брови, отвечает Дилюк, но в уголках его губ укладывается лёгкая улыбка. — Срочная инспекция ваших коллекционных вин. — Прямо-таки срочная? — Важнейшая задача на сегодня, — приложив руку к груди, отчеканивает Кэйа. Дилюк подходит ближе и замечает, что лоскут перчатки капитана болтается на уровне его запястья. В свете луны кровь похожа на чёрные пятна, и Дилюк украдкой пытается рассмотреть, не ранен ли Кэйа где-нибудь ещё. — Пойдём в дом. — Оу, я думал, что вы скажете мне прийти в рабочее время, — продолжает шутить Кэйа, всё же заметив быстрый, но пристально-изучающий взгляд Дилюка. Он сам так осматривает своих рыцарей, когда кто-то самонадеянно скрывает ранения, продолжая службу. — Обработаю твою руку. — Ах это, — Кэйа знает, что его поймали с поличным, как только увидели, но он надеялся, что они поиграют в их игру «притворись и не поднимай тему» чуть дольше, но Дилюк сегодня в ударе. — Не стоит твоего времени, я и сам справлюсь. — Пошли в дом. Безапелляционный, но в то же время заботливый тон Дилюка тоже откуда-то из глубин памяти Кэйи заставляет следовать за ним и подчиниться. Поэтому, разумеется, они садятся в гостиной винокурни. Осколочные порезы оказались нестрашными, но один глубокий на ладони, самый саднящий, и был причиной порванной перчатки. Тёплые даже после ноябрьской ночи руки Дилюка всё ещё действуют на все раны Кэйи исцеляюще. Даже те, которые не рассмотреть глазами. — Как ты умудрился? — Не спрашивай. Кэйа ни за что в жизни не признается, что причина совершенно человеческая, а значит банальная и глупая. Он поскользнулся в темноте на размытой дороге у винокурни, бутылка с остатками вина, конечно, разбилась… и всех осколков, конечно не учесть, когда опираешься ладонями, пытаясь подняться. Но Дилюк не спрашивает, раз Кэйа его просит. — Не бинтуй только, за ночь затянется на воздухе быстрее. Дилюк кивает. — Расскажешь хотя бы, куда ты всё-таки шёл? — Не расскажу. Дилюк ничего не говорит, но его правая бровь мгновенно приподнимается. Верный признак, что ответом он недоволен, Крепус делал точно так же. В детстве Кэйа пытался спародировать грозное выражение лица своего названного отца, чтобы рассмешить Дилюка после очередного нагоняя, а мимика его лица никак не хотела поддаваться, но главное, что Дилюк хохотал на полу, наблюдая, как Кэйа пытается поднять одну бровь. — Я спросил, потому что, возможно, могу чем-то помочь, это же всё-таки территория винокурни. Кэйа улыбается. Дилюку не нравится, когда он что-то не знает, хитрец выуживает из него информацию кэйиными же способами. — Я шёл к дереву, хотел там посидеть, — всё же решает он честно ответить. Вот и вся история. Сейчас Дилюк смерит его нечитаемым или вопросительным взглядом, кивнёт и пожелает спокойной ночи. Кэйа уже готовится подняться и выйти обратно в ночь, как Дилюк просто произносит: — Возьми пледы с кресла, всё-таки ноябрь. Он действительно не даёт никакой оценки его словам и снова проявляет заботу. Кэйа косится на часы и думает, чем же он заслужил столь тёплое отношение. Время показывает час ночи. Значит уже суббота, уже тридцатое ноября. Возможно, тем, что он просто родился. И Дилюк сам заговаривает об этом, когда они уже, устроившись бок о бок среди знакомых веток, вдвоём вглядываются в ночное небо. У Кэйи в руках кружка сладкого сидра, но согревающее внутри чувство окутывает его не из-за этого. — Твой день рождения… — Неважно, давай просто посидим, — Кэйа протягивает ему кружку, и Дилюк делает маленький глоток. Осень в Мондштадте в этом году тёплая, удивительно, но ещё ни разу не было заморозков. Кэйа чувствует странную бесконечную благодарность, что всё, даже погода, диковинным образом привели его сегодня в эту точку. И сегодня он может побыть рядом со своим самым близким человеком без притворства и ненужной лжи. — Ты никогда не думал, что этот дуб видел всю нашу жизнь и будет помнить ещё много-много жизней после нас? Дилюк сначала молчит, потом снова аккуратно забирает у него кружку и делает ещё один глоток. Сладость приятно оседает на языке, алкоголь почти не чувствуется. Затем он также возвращает кружку в руки Кэйи и задумчиво кладёт пальцы на подбородок. — Хочешь, я его спилю? — вдруг просто говорит Дилюк. Кэйа оказывается настолько ошеломлён, что кружка чуть не летит вниз из его рук. — Ты что?! — восклицает он, резко повернувшись к Дилюку. — Это же символ, это же… И вот ему снова пятнадцать, и смыслы разлетаются на крошечные осколки, стоит ему начать говорить. Он замолкает, а Дилюк смотрит в ответ. И ему как будто тоже пятнадцать. Слов нет, а чувства есть. — Чтобы он запомнил только нас, я это имел в виду. Кэйа не отворачивается, но на смену удивлению приходит озорная улыбка. — Вы настолько эгоистичны, господин Рагнвиндр? — Нет, я просто предложил. — Ты серьёзно? — Возможно, — прикрыв глаза, начинает Дилюк, — в твоём голосе было столько грусти, что мы будем мертвы, а наш символ будет жив, что я… мне захотелось, чтобы он ушёл с нашей историей прямо сейчас, чтобы принадлежал нам, ещё и сегодня твой день рождения, всё, не заставляй меня говорить дальше, это звучит странно. Кэйа мягко кладёт ладонь на его пальцы. Сейчас они холоднее, чем его собственные, и слегка обветренные, видимо, опять работал на улице с голыми руками. Дилюк от прикосновения не уходит. — Это не странно, — начинает Кэйа, — спасибо, но я уже смирился с тем фактом, что мир будет жить, даже если нас в нём не будет. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно. — Мне не больно, когда мы вот так сидим. — Хитрый лис. — Уничтожитель деревьев. Они одновременно прыскают со смеху, и вселенная снова ограничена развесистым дубом, бережно укрывающим в своих ветвях. Кэйа тянется ладонью к щеке Дилюка, и тот сразу подаётся вперёд. Без вопросов, без сомнений. Кэйа снова благодарен, что каждое событие привело их в эту точку, где он целует в губы, немного сладкие от сидра, своего любимого человека. Человека, который простил, сохранил и тоже полюбил в ответ. Дилюк тянется к его талии и приобнимает. — Ещё, — разорвав поцелуй, говорит Кэйа со смехом в голосе, — если где-то болит, то можно просто туда поцеловать. Дилюк улыбается, качает головой и повторяет: — Хитрый лис. Но всё равно просто берёт левую руку Кэйи в свою и мягко целует в самый центр ладони. Боли больше нет, страха больше нет. И Кэйя утопает в нежности своего самого тёплого огонька. — С днём рождения, и на самом деле я надеюсь… — Дилюк поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза, — что по моим венам ещё течёт немного твоей крови. Кэйа втягивает воздух, будто задыхается, резко и жадно, но Дилюк снова запечатывает его рот поцелуем, не давая ответить. — Я люблю тебя. И Кэйа тоже любит. Всегда любил. — Это мой лучший день рождения, хочу, чтобы он не заканчивался. — Всё, как ты пожелаешь.