salty club

      Alice in Chains – "Nutshell"

We chase misprinted lies We face the path of time

And yet I fight, and yet I fight This battle all alone

No one to cry to No place to call home

      Кислое.              Если бы место можно было попробовать на вкус. Смесь из неозвученных тревог, потерянных надежд, убитых горем слов, брошенных сомнений, стертых в крошечный и острый наощупь песок воспоминаний — кислая на вкус.              Тэхен делает шаг.              Колени подрагивают нервно. С каждым шагом он глубже увязает в трясине, где страшное, очень далеко когда-то запихнутое вовнутрь.              Это место пахнет болью. Если бы у боли был запах, то…              Тэхен наблюдает за тем, как из собственных приоткрытых губ выплывает облако пара, при тусклом уличном освещении кажущееся пыльно-серым.              В ноябре здесь всегда было так холодно.              Здесь всегда было на пару градусов холоднее.              Непроизвольное подергивание плеч — и от промозглой погоды, и от сковывающей нерешительности — трение лопаток друг о друга, и руки поглубже в карманы осенней куртки.              Надо было одеваться теплее.              Надо было запастись аспирином и мирамистином, прежде чем тратить восемь часов на дорогу до этого места, которое кажется мертвым, несмотря на больнично-желтый свет в уродливых решетчатых окнах, вдавленных в перебитые кирпичные стены.              Наверное, стоило надеть ботинки вместо истоптанных в хлам кроссовок, через тонкую подошву которых пробивается холод треснувшего по швам асфальта.               Может быть, можно было взять с собой что-то помимо худого рюкзака, накинутого сейчас на одно плечо — так, как он делал это еще тогда.              И, вероятнее всего, был смысл подумать обо всем том, прежде чем как обезумевший срываться и ехать через сотни километров в укачивающем до тошноты старом автобусе в эту Богом забытую пустошь, получив лишь странное приглашение от.              От…              Тэхен делает шаг.              Серая черепная коробка. Раз. Поднимает глаза. Два. И три. Три корпуса, разбитых хтонью, сооруженных еще в перестройку. Ни разу не ремонтировавшихся с тех же времен.              Три жестяные банки, внутри которых только сгнившее и трухлявое, и пахнущее теперь, пожалуй, еще хуже, чем тогда.              Три здания, разрезанных неровными, вьющимися, лишенными логического замысла графитовыми дорожками. Асфальт в трещинах, словно дряхлая кожа, исполосованная кровоточащими седыми морщинами.              И редкие, расставленные рукой безумца, заливающегося смехом, фонарные столбы, каждый из которых клонится к земле под давлением пролитого так скоро времени и нависающей тут и там, все пожирающей тоски.              Тэхен окидывает усталым взглядом — и здесь все так же, как и тогда. Здесь каждая веточка, каждый уголок, каждая пылинка, песчинка, каждый метр, сантиметр, каждый ракурс, вид, точка зрения — все знакомое, все дышит воспоминаниями, знобит воспоминаниями, здесь душ из воспоминаний, и Тэхену хочется умыться ими, и смыть их с себя ледяной водой, и до рвоты тереть красную кожу, лишь бы счистить, вытереть, измельчить, забыть до дыр, до пустоты, но…              Шаги — сами собой — и бледная ладонь на щеку первого корпуса, все такого же жилого, и нервозные поглаживания по дробленому кирпичу, уже не красному, но заметно побледневшему, порозовевшему, совсем теперь пожилому.              Нуждающемуся в чьей-то ласке. Одинокому, совсем одинокому, забытому здесь всеми. Кем-то. Когда-то. Сколько-то там лет назад.              И на движение рукой тело здания реагирует нежным холодом, в котором странный обманчивый трепет. Тэхен цепляется взглядом за каждую неровность блочной шероховатости, изучая вдоль и поперек однажды уже изученные вдоль и поперек линии и сколы.              И внимательно изучающий взгляд падает на россыпь черных точек на шершавой стене — и Тэхен ухмыляется.              И сразу после становится больно, и страшно, и до жути хочется одернуть себя и сдать назад, и сдаться, и броситься прочь…              Щурит взгляд и наклоняется туловищем — поза, сигнализирующая о любопытстве. Осматривает. Крошечные черные жуки, не то ползающие, не то летающие — оставшиеся не опознанными как тогда, так и сейчас. Насекомые, застывшие в слепой расщелине фасада. Едва подвижные и уморенные нешуточными ноябрьскими заморозками, живущие здесь Бог знает сколько и Бог знает зачем.                     — Чонгук… у тебя там…              Тычет пальцем.              Человек завязывает развязавшиеся (как всегда) шнурки. Поднявшиеся навстречу голосу губы, зажимающие сигарету, изображают удивленное:              — А?              Тэхен настойчивее указывает пальцем на плечо, утонувшее в черном, излюбленном хозяином чересчур сильно бомбере.              Чонгук поворачивает голову и прицеливается взглядом в указанное место на своем теле — и тлеющая сигарета с переворотом в воздухе падает на землю.              — Твою мать! — вырывается с грохотом из открытых от ужаса губ, а Тэхену приходится жертвовать своей последней, прибереженной для такой, как эта, особенной вылазки сигаретой и отбросить ее, чтобы немедленно зажать ему рот.              — Ччч!.. — раздраженное от испуга: здесь слышимость в каждую из сторон на километр, и Тэхен даже представлять не хочет, что с ними двоими сделают учителя, если застанут здесь, в два часа ночи (спустя два часа после отбоя) за курением.              — Твою мать!.. — упрямо повторяет Чонгук и отпихивается от липнущих к лицу ладоней. Сворачивает шею, чтобы вновь оглядеть себя, смешно кривит рот, а Тэхен злится, поскольку тот никогда не умел быть тихим и осторожным. — Что это за твари?              Тэхен помогает Чонгуку, брезгующему чересчур и боящемуся насекомых до паники, смахнуть их, заползших на него, видимо, тогда, когда он облокотился о стену кирпичного здания, чтобы затянуться сигаретой в ночной тишине.              — Хрен поймешь… — шепчет Тэхен.              — Это тараканы? Клещи? А вдруг это клопы?!              Лучше бы Чонгук не произносил последнего, поскольку от одного упоминания он впал в истеричное состояние и готов был закричать в самом деле — однако устало закатывающиеся глаза Тэхена вливали странный океан спокойствия.              – Чонгук… — вздыхает и чувствует в данный момент только сожаление из-за настолько бездарно утраченной сигареты, о которой мечтал целый день. — Клопы давно бы попрятались в теплом месте, они бы не стали вылезать на холод. Успокойся. Наверное, это просто какая-то мошкара…              — Ты такой умный, — не то с иронией, не то с завистью произносит и, тем не менее, унимается; однако фантомная чесотка, пробирающая от макушки до пят, и мифическое ощущение ползающих по телу тварей не отпускают, и Чонгука передергивает…                     Тэхен усмехается вновь — горько.              Фантомный горький привкус во рту и резко проснувшееся желание покурить.              И здесь есть только одна локация, идеальная для этой задачи.              Они нашли ее в одну из первых ноябрьских поездок, когда в очередной раз сбежали из номера после отбоя, чтобы покурить в тайне от взрослых.                     Тэхен был гораздо более мнительным, и поэтому он предложил уйти подальше от пансионата — у чащи леса, кольцом замыкавшей это место, стояли высокие мусорные баки, за которыми, как ему подумалось, легко пригнуться и остаться незамеченными.              Чонгук был гораздо более зорким.               — Смотри, — он тычет пальцем, указывая на тропинку, тянувшуюся от мусорных баков к лесу, манящую своей отчетливой истоптанностью.              — Куда она ведет?              — Пойдем посмотрим, — безапелляционно провозглашает и берет Тэхена за руку — настойчивый жест, свидетельствующий только о том, что у того (как всегда) нет выбора.              Продираться сквозь сумерки, вязкий холод, колючесть растений — страшно, любопытно, волнительно.              И натыкаться на внезапную красоту, как пираты, нашедшие клад с сокровищами после схватки с чудовищами, — удивительно…              Плоскость лесного озера, отражающего лунный свет, как зеркало без единой царапины, покоящаяся здесь, словно задремавшая, словно уставшая после тяжелого, наполненного тревожным дыханием дня.              Крепкая, добротно сделанная скамейка из бревен, которая призывает две одиноких души присесть, покурить, понаблюдать, подумать и, может быть, что-то сказать…                           Тэхен, вздыхая, опускается на нее и сперва о чем-то задумывается, прежде чем вспомнить о мятой пачке сигарет. Хлопает ладонями по карманам джинсов и куртки, чтобы найти.              Поездки сюда случались дважды в году. В ноябре и летом — в качестве подарка на окончание учебного года.              И если в ноябре они использовали озеро в качестве места для курения, тайных свиданий и разговоров тет-а-тет, то летом учителя разрешали им купаться, особенно в те дни, когда жара становилась невыносимой и способность учиться прогорала под гнетом горячих солнечных лучей.                     «Ну пожалуйста, только без брызг!»              Джуён с подругами заходит в воду после мальчиков, естественно, чтобы не привлекать излишнее внимание к своим фигурам, обернутым в купальники, стесняясь оголяться перед противоположным полом до одури.              «Умоляю!» — крикливое и, конечно, наигранно-напускное.              И, естественно, их обрызгают тут же, наплюют на просьбы не делать этого, ведь они «не хотят мочить волосы», и, конечно же, дернут за руки, чтобы утопить в воде с головой.              Тэхен обхватывает ногами туловище Чонгука со спины и обвивает руками за шею — и они снова одна команда в одной из тех странных игр, в которой нет ни запретов, ни отчетливых правил, а одно только желание весело провести время.              И Чонгук должен был то ли успеть дотащить Тэхена на своей спине быстрее, чем это сделает Чимин, у которого по какой-то причине на спине уже успела повиснуть Лим Соён, то ли он должен был исполнить роль транспортного средства, а руки Тэхена в теплой воде вынуждены стать орудием убийства, что призвано нещадно обливать потоками воды бесчисленное количество таких же взбесившихся, как они, подростков…                     Тэхен ощущает горький и прелый вкус табака во рту — идеально подходящий под атмосферу, под обстановку уединения и тоски, бесконечной тоски по чему-то… столь быстро потерянному и забытому так неаккуратно, так рано.              ***                     — Здравствуйте. Я хочу снять номер, — он просовывается через небольшое квадратное оконце, столь неудачно спроектированное, что приходится наклоняться и принимать неудобное положение тела.              — Одиночный или двойной?              Неприветливый голос заспанной старухи, явно демонстрирующей отторжение и неприязнь вследствие того, что непрошеный гость отвлек ее от важного занятия — просмотра дешевой мелодрамы по выпуклому телевизору, покрытому пылью. Тэхен успевает подумать, что такие, наверное, и не производят уже.              — Одиночный.              — Паспорт.              Протягивает документ и задерживает взгляд на сморщенных нависающих веках, стеклянных глазах, в которых отражается монитор древнего компьютера — такого же древнего, как и ремонт, и телевизор, и лицо этой угрюмой работницы… Такой он ее и помнит. Тэхен не удивился бы даже, если бы узнал, что в те годы здесь работала именно эта женщина.              Пока она червяком копается и стучит медленно, слишком медленно по выпуклым сальным клавишам, Тэхен осматривает холл и невольно ежится.               Уродливая бежевая плитка на стенах и на полу — мерзость, прикрытая тут и там протертыми коврами, от которых так и сквозит социалистическим духом. Одинокая лампа в центре потолка, точно спертая из какой-то больницы, дрожит и подергивается, как последняя нервная клетка.              — После десяти не шуметь.              Тэхен устремляет взгляд в глубь и видит три кожаных (слишком роскошных для подобного заведения) дивана, поверхность которых приобрела еще несколько новых дыр, потертостей и неестественных выпуклостей.              — Завтрак с семи до девяти. Обед с часа до трех. Ужин с шести до восьми. Опаздывать нельзя. Буфет закрывается в десять.              Выпуклости, которые напоминают вздутые животы больных африканских детей. До ужаса безобразно. Смешно почему-то.              Тэхен готов поспорить, что смог бы найти в недрах этих сооружений, чрезмерно гордо зовущихся диванами, крошки тех чипсов, которые оставил здесь он и его друзья.              Хочется рассмеяться.              — Выселение до двенадцати. Ключ один. Ключ не терять. В номере не мусорить. На балконе не курить. Программку для туристов и карту можно приобрести в бюро. Экскурсии покупать там же. Массаж и грязи по вторникам и четвергам. Но сегодня суббота, поэтому…                     «И все те же люди на том же месте!!!»              И руки, разведенные в воздухе, выражающие откровенное недовольство.              «И почему я не удивлен!»              На бурчащий и уже отнюдь не веселый голос Намджуна дети реагируют со смехом, неумело проворачивающимся в набитых щеках. Дешевыми снеками, на девяносто процентов состоящими из резко пахнущих химозных приправ, теперь пасет на весь коридор первого этажа.              «И сколько мне еще вас прогонять?! Полчаса, как отбой!»              И подростковый заливистый смех, такой жестокий относительно того, что учителя не могут лечь спать сами, пока не улягутся их переполненные энергией дети.              «Учитель, ну мы только вышли за водой…»              Джуён издевательски обнимает кулер.              «Я это слышал уже раз десять!»              «Но у нас правда кончилась вода».              Чимин в доказательство показывает две пустые литровые бутылки. В целом, они не то чтобы врали. Они в самом деле испытывали вечную жажду, и вода у них действительно постоянно кончалась.              «Слышать больше не хочу. Быстро по номерам!»              Тэхен кладет щеку на плечо Джина, который раскинулся слева, и высыпает остатки чипсов себе в рот. Издеваться над учителями — святое дело, но нужно уметь чувствовать грань.              И сейчас Тэхен думает, что самое удивительное во всем этом — это то, как можно было есть столько чипсов каждый день и не мучаться при этом от гастритных болей.       «Чтобы через пять минут я вас не видел и не слышал. Это последнее замечание, десятый класс!»       Подростковая фича, которую утрачивает всякий человек, достигший возраста примерно двадцати пяти лет.              Чонгук подтягивает к себе щиколотки Тэхена, которые тот уложил на его коленях, — как бы в знак немого протеста. Они знали слишком хорошо, что Намджун ничего им не сделает: поругается, проведет пару воспитательных бесед, поугрожает звонками родителям. Но этими пустыми угрозами все и кончится. Это вызывало умиление. Эта ругань казалась такой безобидной…              «Еще и с обувью прямо на диван», — Намджун отпихивает ноги Тэхена от рук Чонгука, призывая того опустить их. — «Стадо маленьких свинят…»              Тэхен слушается и ставит ноги на пол, и думает о том, насколько нелепо это замечание. Очень глупо. К этим диванам пылесос не притрагивался примерно никогда. Грязно здесь было настолько, что хотелось помыться после каждого прикосновения к этой мебели, которая застала еще, кажется, войну.              Но замечание про млекопитающих не такое уж и далекое от правды…                     — Молодой человек… Молодой человек!              Склизкий старушечий голос заставляет встрепенуться.              — Да, — оборачивается без энтузиазма. — Прошу прощения.              — Туалетные принадлежности понадобятся, я спрашиваю?              — Нет.              — Вы еще можете успеть на ужин. У вас есть двадцать минут.              — Спасибо.              От хмурого, уставшего голоса хочется принять душ, но Тэхен все-таки решает отправиться поесть — в желудке неприятно тянет пустотой, и это чувство вызвано не только нависающей, как туча, горечью.                     ***

ILHAAM Project — "Maman"

      

Pars bateau voile,

Aux mers eternelles

A l'infini d'un voyage auxquelle,

Tout etre sur terre s'est ambarquer

Dans cette eau troublante,

Traverser…

      В грязно-белой столовой, нелепо прозванной кафе благодаря буквам на покосившейся табличке, выведенным иссохшейся алой краской, пахнет неочищенными фритюрницами, хозяйственным мылом, затхлостью, пережаренным мясом и потом грузных сотрудниц, которые стучали тарелками и значительно действовали на нервы.              Тэхен садится за пустующий стол с накрахмаленными желтоватыми салфетками и опускает руки на колени.              Завидев посетителя, одна из сотрудниц отправляется на кухню, чтобы взять порции первого и второго, приправленные недовольством, которое Тэхен чувствовал неуклонно.              Его охватывает смятение, и он тяжело вздыхает, направляя вымученный взгляд на чашку с дешевым пакетированным чаем.                     — Это как будто держали в заморозке лет десять и кинули на сковородку, — Джин брезгливо копается вилкой в тарелке над тем, что называлось стейком.              — Но эта луковая шапочка… — с наигранным почтением произносит Чимин, издевательски поддевая жареную труху, смешанную с сыром и еще каким-то неопознанным соусом.              — Изысканно, — поддакивает Джуён и с особой тщательностью соскабливает содержимое с куска мяса, который планирует запихнуть в рот и проглотить, не жуя. И, может быть, даже зажмет при этом нос.              — Но вот что я заметил, — произносит Тэхен, — чем дольше мы здесь, тем более сносной кажется еда.              Смеются. Джуён вторит:              — Это правда. В первый вечер мы так и не притронулись к ней, а сейчас, смотрите, Чонгук вон уплетает за обе щеки. Вкусно тебе?              Они оборачиваются на пятого, который отвечает с набитым ртом:              — Но это не так плохо, — он всегда был наиболее смелым из них всех, вот и теперь решился первым рискнуть попробовать блюдо, от которого несло безнадегой. — Если есть не будете есть, отдайте мне.                     Тэхен равнодушно пялится на кусок мяса в белой тарелке, взятый, вероятно, из той же порции заморозки, из которой готовили для них и тогда.              Десять лет?..              Тэхен не притрагивается к еде: что-то встало поперек горла и не дает теперь ни вздохнуть, ни сглотнуть.              Голова болтается на плечах устало и безжизненно, и он морщится, чувствуя, как сухая слеза норовится вытечь из уголка глазницы, но взгляд на дверном проеме, и…              Дрожь.              Внезапно пробравшая, и он делает вдох.              Фокусирует внимание на фигуре, образовавшейся из клейкой пустоты.              Тэхен поджимает губы и невольно стискивает лежащие на коленях пальцы в кулаки.              Но это в самом деле ты.              Коротко и незаметно улыбается одним уголком рта, а глаза начинают сочиться любопытством.              Ты совсем не изменился. Это страшно. У тебя теперь волосы короче… и эти выбритые виски. Но ты все такой же худой. Плечи, кажется, стали чуть шире. И оттенок лет лежит на подрагивающих густых бровях. Это ты? В самом деле. Волосы все такие же серовато-каштановые, почти черные, только теперь короткие. Раньше тебе челка постоянно лезла в глаза, и ты вечно смахивал ее, дергая головой, и завязывал верхнюю часть волос в хвост на затылке, когда занимался спортом.              Но это ты. И теперь идешь ко мне, так медленно и робко, ты тоже боишься? Ты такой живой и движимый какой-то силой, а я всего лишь смотрю на тебя и изучаю, словно ты призрак, словно я тебя придумал, словно тебя никогда не существовало, словно я тебя придумал и тогда, и сейчас.              Но это ты. Хочется смеяться. Когда-то я думал, что если увижу тебя еще раз, то первым делом ударю кулаком по лицу, но теперь мои руки так безмятежно лежат на коленях, и я распрямляю свои пальцы, чувствуя каждый миллиметр твоего движения.              Ты теперь взрослый. Я тоже. Мы не те, кем были тогда, и этот омут воспоминаний, в который я окунулся, когда ступил на территорию этого забытого Богом на краю земли пансионата, — он нелепый, это смешно, это до одури смешно.              Все то было слишком, слишком давно. Стерлось в слишком мелкую и теперь почти ничего не значащую труху в водовороте страшного времени.              Хочу так думать. Ты идешь. У тебя глаза все такие же круглые, прикрытые тяжело нависающими веками и бровями, которые ты так причудливо хмуришь, зачем? У тебя все такой же маленький рот, губы, которые ты поджимаешь, словно останавливаешь какие-то слова, что нарываются вылететь — и ты никогда не умел держать язык за зубами, ну а сейчас?              И каким я кажусь тебе сейчас? Говорят, я тоже не изменился, лицо все такое же юное, и у меня каждый раз просят документы, когда я покупаю сигареты.              Покупаю. Не ворую у папы ночью и тайком и не прячу в коробке с грамотами у себя в шкафу, а покупаю вполне законно и время от времени.              Я думал, что я ударю тебя, если увижу.              Но сейчас я рассматриваю тебя с неприкрытым интересом.              Ты кажешься грустным. Что-то случилось? Спрашиваю про себя не то с любопытством, не то с откровенной издевкой.              Хочется засмеяться. Но ты так близко. Подошел вплотную, планируешь сесть напротив. Начинаю дышать твоим воздухом. Теперь ты пахнешь кожей, какой-то стройкой, дождем — сегодня в самом деле шел дождь. Долго. Мужской запах. Но ты все еще слишком худой и лицом похожий на того, кем был тогда, так что не отмечаю в тебе ничего чересчур маскулинного. Слава Богу. Это так отталкивает. Мне не нравится.              Вырываешь из вяжущейся, как плед, ткани мыслей. Я в ней зарываюсь, как в защитном коконе, мне страшно вернуться к реальности и обратиться к тебе в самом деле.              Зачем я приехал сюда?              — Привет.              Самое глупое, что ты мог сказать, Чонгук. Привет? Привет… Какое маленькое и дурацкое слово. И ты произнес его так, словно белыми шахматными фигурками сделал ход. Подло с твоей стороны. Мне теперь нужно ходить? Я должен что-то ответить? Я ничего тебе не должен. Складываю руки на груди инстинктивно. Хочется обороняться.              — Привет.              Безобидно. Ничего страшного в этом нет. Но я походил пешкой точно так же, как сделал это ты. Твой следующий ход вынужден быть более обдуманным, Чонгук, давай. Сейчас ты сделал положение вещей глупым. Это все ужасно глупо. Эта база отдыха, этот больнично-желтый свет, эта грязь, эта рухлядь, эта разруха, эта затхлость, эти накрахмаленные салфетки, это омерзительное мясо, остывающее в тарелке, эта обстановка, эти твои пальцы с выпирающими костяшками, которые бессмысленно трут края тарелки, вся эта ситуация, это давление, эти эмоции — все, все, все. Глупо, глупо, глупо…              Зачем. Я.              — Приехал.              Смотришь с жалостью и заметной измотанностью в глазах. Зачем? И это «приехал». Еще более глупый ход. Поумнел ли ты хоть немного за это время? Просто констатация факта. Я приехал. Это так. Но что мне теперь ответить? И для чего этот жалостливый взгляд, и что ты пытаешься им сказать…              — Ты теперь кудрявый. Перестал выпрямлять волосы…              Теперь еще и украл мой законный следующий ход. Но сделал не менее глупый. Да, перестал. Я выпрямлял волосы в старшей школе, потому что тогда это было модно. Я думал, что так выгляжу лучше. Вспомни еще, что я покрасил их в блонд в выпускном классе, и тогда мы окончательно превратим это странное столкновение во встречу выпускников.              На которую ты, кстати, не приехал.              — У тебя тоже волосы подвиваются, когда сыро на улице.              Говорю зачем-то эту очередную нелепицу. И хорошо, что ты не приехал. Хорошо. Я не ждал тебя, нет. Я надеялся, что ты не припрешься. Да. Хорошо, что ты так и не пришел повидаться с бывшими одноклассниками, потому что…              — Лучше поешь. Это в самом деле не так плохо на вкус, как на вид, — странная забота, и ты складываешь локти на столе, словно пытаешься приблизиться чересчур осторожно, — а в буфете все равно не купишь ничего лучше позавчерашних пирогов.              Зачем ты упрямо смотришь мне прямо в глаза. Зачем я смотрю в ответ и пытаюсь что-то выудить в твоем взгляде. Причину, по которой. Но теперь мне кажется, будто ее и не было с самого начала.              — Я ел на заправке, — вру. Научился врать с возрастом. Перехватил пару сушеных фруктов, но это было еще днем. — Я не хочу есть, — теперь не вру. Аппетит пропал окончательно.              И тишина.              Отвожу взгляд. Смотрю на застывшие настенные часы, будто отсчитываю, сколько еще будет длиться эта дурацкая пытка.              — Тэхен…              А это зря было, Чонгук. Когда ты зовешь меня по имени, я вздрагиваю. И мне не нравится это чувство. Не нравится. Но я вынужденно поверну голову и боковым зрением снова начну смотреть тебе в глаза. Чего ты добиваешься?               Что тебе от меня надо?              — Прости меня.              Ты сразу решил снять эту забродившую в стакане пенку, которая явно мешает насладиться вкусом, и я искренне удивлен.              Ты шмыгаешь носом и прячешь взгляд, а я принимаюсь разглядывать тебя, наклонив голову, и теперь мне совершенно точно хочется рассмеяться, но я выгибаю брови.                     — Но мне интересно, — вытираю обратной стороной ладони мокрые щеки и ноздри, из которых безудержно продолжает течь. — Что будет после того, как я перестану чувствовать все это?..              Юри стряхивает пепел сигареты и поворачивает голову, чтобы улыбнуться. Она стоит у окна, обнимает себя второй рукой за талию, пока я, растекаясь в замшевом кресле, думаю о том, что съем сегодня целое ведро мороженого, закинув в него предварительно пачку кислых мармеладных червяков.              Тогда мы находились с ней на той стадии терапии, когда свободно общались на «ты». Когда во время сессий можно было и кричать, и плакать навзрыд, и материться, и курить, и однажды я даже пришел к ней с открытой бутылкой вина, и она учтиво отказалась выпить вместе со мной, но не стала запрещать, и я напился.              Мы были на той поздней стадии терапии, что порой мы не столько копались в моем детстве и оплакивали заплесневевшие травмы, сколько погружались в философские диалоги, посвященные экзистенциальным вопросам, и она всегда выглядела как дочь Аристотеля в такие моменты, вот и сейчас:              — Знаешь, как это бывает, — она делает затяжку, параллельно заглядывая в глубины моих глаз, как бы теребя вместе с тем мою подвижную психику. Настоящий «мозгоправ», как выражалась моя мать, — сначала тебе кажется, что ты готов умереть, лишь бы не чувствовать эту боль. Это горе. Потом в тебе просыпается злость, гнев. Ты хочешь непременно навредить этому человеку, как ты говоришь, «разбить ему лицо в кровь», представляешь это, — она кивает, напоминая мне мои собственные слова, — и это тоже важный этап. Ты можешь даже хотеть убить его, и все это вполне нормально. И ты продолжаешь оплакивать свою утрату, и тебе может казаться, что это бездонная бочка, бездонная бочка боли, но правда в том, что это не так. Это закончится рано или поздно. Это работа. Когда ты пройдешь через все стадии, ты в какой-то момент почувствуешь свободу. И это самое сладкое ощущение, которое можно достичь. Ты станешь свободным. И знаешь, как это бывает… — она отводит взгляд и задумчиво смотрит в стекло. — Ты встречаешь потом этого человека, совсем того не ожидая, это может быть где угодно, как угодно — в толпе, среди людей или еще где-нибудь, и вдруг ты чувствуешь… ничего. Ты, может быть, скажешь «привет», может быть, даже пригласишь на кофе, потому что тебе станет интересно, а может быть, захочешь пройти мимо — ты сможешь повести себя как угодно, это вовсе не важно; важно то, что в этот момент ты будешь чувствовать себя совсем иначе.              Я смотрю на нее и киваю, впитываю слова, как губка, и мои нейронные сети разбухают от целительной силы убеждений.              — Пока мне кажется, что это невозможно, — провожу тыльной стороной руки по напряженным взбухшим векам, которые от продолжительного плача стали болеть, — перестать чувствовать все это.              — Я знаю, — мягко и коротко отвечает она.                           И теперь я усмехаюсь, вспоминая об этом.              Усмехаюсь, думая, что не зря платил Юри такие деньги в течение всех тех лет, что она работала со мной.              Смело смотрю тебе в глаза, Чонгук, и ты наверняка не понимаешь сейчас истинную причину моей внезапной и, наверное, неуместной улыбки.              Но она была права.              И я наконец-то чувствую это, то самое…              Почти ничего.              Вижу, что моя реакция тебя смущает. Вижу, как твои глаза с дрожащими ресницами забегали, заметались, и я не чувствую злорадства, Чонгук, я не пытаюсь тебя унизить.              И я с бесстрастием думаю сейчас лишь о том, что в сущности ты остался все таким же симпатичным, каким и был тогда.              — Скажешь что-нибудь?..              Спрашиваешь, будто умоляешь. И я мог бы поиздеваться над тобой, осуществить такую маленькую месть, но я в самом деле не испытываю теперь этой потребности.              Так приятно…              — Ты готовился к этому? — спрашиваю беззлобно.              И вдруг чувствую возвращение трепета.              — Все в порядке, — веду плечом и коротко пожимаю им. — Это было слишком давно, — морщусь, ощущая свинцовую тяжесть собственных слов. — Мы были детьми…              Ты выдыхаешь, и пепельный запах облегчения долетает до моих ноздрей, и я втягиваю его без опаски. Смотрю в упор и теперь еще больше не понимаю, что ты решил предпринять.              — Ты приехал, — коротко облизываешь нижнюю губу и поджимаешь ее. — Ты же понял, что это я написал письмо?              — Нет, — не вру и вру одновременно. — Я думал, это Хосок. Надеялся, это он решил организовать тайную встречу старых друзей.              Ты усмехаешься. Я усмехаюсь тоже. Так странно.              Это все ощущается безумно странно.              — Но его тут нет, как и остальных, — не то задаю вопрос, не то тупо констатирую, — так ведь?              — Вы есть будете? — бесцеремонно ворвавшийся в диалог третий голос, принадлежавший гнусавой женщине отталкивающего вида, заставляет поморщиться от раздражения. — Мы закрываемся.              — Не буду, — отвечаю и тянусь к куртке, которую повесил на стул рядом с собой.              — Не хочешь выпить? — спрашиваешь, а я медленно поднимаю на тебя глаза, пока сотрудница столовой с откровенной неприязнью убирает со стола нетронутую тарелку с пережаренным мясом.              — Ты платишь, — утверждаю, и не надеясь услышать возражений.