salty club

Lana del Rey – "Say yes to Heaven"

If you dance, I'll dance

And if you don't, I'll dance anyway

Give peace a chance

Let the fear you have fall away

I've got my eye on you

Say yes to Heaven

Say yes to me…

      Солнечные лучи бьют в глаза. Морщусь, лежа на парте.              «Привет, Чонгук». «Как дела, Чонгук?» Лениво пожимаю руки одноклассникам, постепенно заполняющим класс.              «Чего такой хмурый, Чонгук?»              Становится жарко. Солнце теплое. Яркое. Неприятно. Ненавижу духоту. Снимать толстовку не буду. Из принципа. Они не заставят меня подчиняться их дурацким правилам.              Укладываю левую щеку на лакированную поверхность. Пальцами правой руки вожу по пустующей стороне парты, предназначенной для человека, которому нужно поговорить о том, как прошло лето, кажется, с каждым мусорным ведром здесь. Раздражает.              Ногтями отдираю засохшую замазку, которой ты закрывал дыры, что я расковыривал циркулем. Хорошо, что нам оставили этот кабинет. Мне нравится эта парта. Здесь отличный обзор и на класс, и на коридор. И здесь очень удобно списывать: в углу, между окном и стеллажами, ничего не видно с учительского места — я проверял.              Смотрю на дверной проем. В коридоре копошатся люди. Шумно. Мне не нравится шум. Вижу Хосока. Он все такой же потешный в этих широких бежевых брюках со странной высоты посадкой. Вижу тебя. Волосы выпрямлены идеально и как бы неряшливо растрепаны на лбу. Я знаю, как много времени ты потратил сегодня, чтобы сделать эту прическу. Так смешно. Идешь, руки в карманах. Черный галстук, выглаженная белая рубашка с длинными рукавами. Сегодня жарковато для длинных рукавов. Тебе будет жарко. Ты весь взмокнешь. Думает человек в черной толстовке… Но это другое. Это не средство утепления — это акт протеста.              Хосок что-то неутомимо рассказывает тебе, широко размахивая руками в воздухе, будто это должно добавить убедительности. Ты отвечаешь ему так же энергично. Выгибаешь брови. Поддакиваешь, киваешь по много раз. Улыбаешься. Конечно. Любимчик.              Хосок всегда говорит нам, что у него нет любимчиков. «Я вас всех люблю одинаково, вы все мои дети». Так мило. Но это вранье чистой воды. Мальчик, который хорошо учится, но при этом не зубрила, мальчик, который умеет прикалываться так, что смешит даже учителей, но при этом останавливает остальных, когда те начинают перегибать палку, мальчик, который проявляет такое пристрастие к твоему предмету, — очевидно, что он любимчик. Ничего удивительного в этом нет.              Ну а кто, если не Тэхен?              Хосок занырнул головой в кабинет, чтобы быстро помахать нам, «своим детям», и так же быстро смылся. Ты же с такими же сложенными в карманах руками, приподнятыми плечами, с одного из которых тянется лямка рюкзака, проходишь вперед и садишься рядом. Смотришь на меня, молчишь. Я тоже. Треплешь меня по волосам и зажимаешь кожу на задней стороне шеи большим и указательным пальцами, чтобы помассировать.              Теперь вроде бы и не так фигово, как было до этого.              — Чонгук, где форма?!              Ошибся. Хороший полицейский — Хосок — исчез, чтобы исследовать прочие места преступления, а вместо него нагрянул злой — Намджун. Он с очками на переносице строит грозное выражение лица, которому я не верю ни капли.              Я демонстративно вытягиваю воротник белой рубашки из-под края толстовки, показывая ее наличие.              — Толстовку сними, — произносит классный руководитель, зная заранее, что это проигранный бой.              — Мне холодно, — равнодушно протягиваю и неохотно выпрямляюсь, принимаясь раскладывать тетради: так, как это начал делать ты. Замечаю, что ты усмехаешься. Ты считаешь мою борьбу со школьной формой глупой, ну и пусть. А я считаю, что, если бы мы все боролись против этого зла, ее давно бы уже отменили.              — Итак, абсциссы…              Ты бы еще, Намджун, сказал: «Кстати говоря, об абсциссах». Или: «Так вот, абсцисса…» Какая нелепица. Первый учебный день, и сразу математика. Дерьмовый день. Ты незаметно достаешь жестяную коробочку и копошишься в ней под партой. Выуживаешь две мятные конфеты в шоколадной глазури — единственная сладость, которую я люблю. Одну опрокидываешь себе в рот, вторую протягиваешь мне, не смотря в глаза: слишком сосредоточен на доске, по которой скользит мел. Отличник нашелся. Посмотрите на него.                     ***       

            Наши дни

      — И чем ты теперь занимаешься?              Дождь за окном. Крупные накрапывающие капли, шум которых слышен из приоткрытой форточки, врезаются в суть разговора. Буфет. Ни души — даже продавщица, которую пришлось ждать минут десять и выуживать из подсобки чуть ли не силой, чтобы оплатить бутылку красного вина и пару пирогов, скрылась где-то в недрах. Круглый белый столик якобы во французском стиле. Два укороченных граненых бокала, которые выглядят так, будто их украли у соседей-коммунистов, — раритетная посуда, покрытая налетом бедности. Заветрившаяся выпечка на бумажных салфетках.              Туловище Тэхена повернуто к окну: он сложил локти на подоконнике, чья высота превышала высоту стола, и рассматривал струи влаги, что превратились в причудливые узоры. Дождь всегда заставлял его впадать в меланхоличную задумчивость.              От вопроса вздыхает и поворачивает голову, подпирая ее рукой:              — Работаю редактором в «Сеул Дейли», — пожимает плечом. — В том году меня повысили…              Чонгук держит руки на столе и десятью пальцами обнимает бокал.              — Значит, Хосок был прав? — коротко улыбается дрогнувшими внезапно губами.              — В смысле?              — У тебя в самом деле талант к слову?.. Газета известная. Даже я знаю про такую.              — Такие редакторы, как я, немного зарабатывают, Чонгук, — Тэхен шмыгает носом и слегка откидывает голову, — несмотря на то, что газета известная.              — Ну а как насчет творчества? — Чонгук обновляет содержимое бокалов, наливая себе заметно меньше. — Ты пишешь сейчас?              Он поднимает глаза. Начинает пялиться на Тэхена почти без смущения: белесая пелена опьянения, застилающая роговицы, служит защитным барьером. «Ты теперь кудрявый», — думает и на секунду отвлекается на бутылку, которую легонько трясет в воздухе: она пустая. «И зачем ты раньше выпрямлял волосы?..»              Тэхен отправляет кусок пресной булки в рот. Мысленно напоминает себе, что важно закусывать. Напоминает себе, что напиваться сейчас опасно и попросту нерезонно.              «Красивый».              Вздыхает: надеется, что Чонгук поймет — это и есть ответ. Но он продолжает таращиться. Давит.              — Давно не писал, — глотает вино, почти не пробуя на вкус. — Ну а ты? Где ты сейчас работаешь?              — Здесь, — Чонгук произносит легко, а Тэхен вскидывает брови, после чего хмурится: слишком неожиданно.              — В каком плане?              — В прямом, — Чонгук приподнимает уголок рта. — Я что-то вроде разнорабочего. Помогаю тут и там, живу в одном из номеров для сотрудников на четвертом этаже.              — Ты шутишь сейчас? — Тэхен сводит брови к переносице, почти что обидевшись.              Чонгук начинает копаться в карманах и выуживает ключ, который звонко опускается на центр стола.              — Хочешь посмотреть?                     ***

Flashback

      Ты перевешиваешься через перила и всматриваешься в облака так, словно собираешься коснуться их. Мы на крыше здания школы, запертые изнутри. Ключи, которые я украл у завхоза еще год назад, служили верностью. «Ты с ума сошел, Чонгук?» — ты сказал мне тогда, а я не скрывал собственного удовольствия от проделанной шалости. Никто так и не спохватился о пропаже, а у нас с тобой есть общий секрет. Они сближают.              — Хочу поступать на лингвистику. Или на журфак. Я летом собирал брошюры и собираюсь поехать на Дни открытых дверей, — оборачиваешься и обнимаешь перила руками. — Поедешь со мной? — вопрос, очевидно, риторический. Я копаюсь в щели между стеной и грудой строительного хлама, оставленного здесь Бог весть сколько лет назад. — Хосок говорит мне подумать над английской филологией, но я пока не знаю, — ты болтаешь ногой в воздухе, а твои волосы ловят потоки теплого ветра. Я восклицаю:              — Нашел!              — Не кури тут, — начинаешь строить из себя мамочку, а я так это не люблю.              — Да не собирался я, — начинаю прятать пачку сигарет в глубь рюкзака. — Но я искал ее в том семестре месяца два, прикинь? Не помнишь, что ли? Я внатуре же думал, что я поехавший какой-то и ее никогда не существовало.              Ты смеешься. Протягиваешь ладонь: просишь плату за то, что хранишь мои тайны (за соучастие). Я цокаю и закатываю глаза, но послушно протягиваю сигарету. Ты ловко прячешь ее в носке.              — Короче говоря, я думаю, что за два года еще успею определиться, но мне точно нужен хороший аттестат, — достаешь пачку жвачки и две кидаешь в рот. Они у тебя вечно распиханы по всем карманам. — Ну а что ты, Чонгук?              — Я не понимаю, зачем сейчас париться о поступлении? — без спроса отбираю у тебя пачку и ворую все оставшиеся. Не то чтобы сильно хочется, но я должен тебя позлить. Ты недовольно хмуришься, а я довольно усмехаюсь. — Что ты подаришь Чимину?              — Не знаю, — пожимаешь плечами и накидываешь рюкзак на плечо. — Пойдем есть, — начинаешь плестись в сторону пожарной лестницы. — Кстати, я не приду в субботу.              Замираю и развожу руками в воздухе.              — Эээ, — останавливаю тебя голосом. Ты поворачиваешься, продолжая пятиться к выходу, и поджимаешь губы. — В смысле ты не придешь?              — С матерью поругался, — беззаботно выдуваешь розовый пузырь и лопаешь.              — Ну и подумаешь? — настроение у меня тут же упало. Такие новости мне не по вкусу.              — Забей. Долго объяснять. Так надо, — тянешь меня за руку, призывая поторопиться. — Умоляю, пойдем уже есть…                     ***       В столовой Тэхен и Чонгук занимают предназначенные им места, присоединяясь к компании друзей, которая сколотилась за шесть лет обучения в средней школе. Чимин увлеченно рассказывает историю, а Джин давит улыбку, смеется и добавляет детали.              — … И госпожа Чхве, как обычно, чернее тучи, мрачнее мрака, со своим этим: «В срок не сдадите реферат — два; несделанная домашка — два». И я на серьезном, сосредоточен, мне пятерка нужна позарез от нее, а этот мудак…              — Че вы так долго? — Джуён обращается к тем двоим.              — В туалете сосались, — отвечает Чонгук.              — Ну как обычно, — подруга передает Тэхену и Чонгуку столовые приборы и поворачивает голову обратно к Чимину.              — И этот мудак, — тот, имея в виду Джина, продолжает рассказ, — вдруг наклоняется ко мне и на ухо шепчет: «Слышь, помнишь Якса из "Зверополиса"»? Я хмурюсь, ну, вы понимаете, обстановка ну вообще неподходящая, тут демон в юбке ходит по классу и обещает сжечь нас всех на костре, если мы вдруг завалим контрольную по ее сраным круглым червям, а этот, сука, про какой-то там мультик, — Джуён широко улыбается, внимательно слушая, Джин сидит со сложенными на груди руками в расслабленной позе, изображающей внутреннее довольство. — Но я зачем-то повелся, говорю ему: «Это который владелец нудистского клуба, хиппи?» Этот кивает в ответ, — Тэхен и Чонгук начинают есть, — И я тихо: «Ну? И че?» И этот черт в ответ шепчет: «А теперь посмотри на новенького».              Друзья прыскают, вспоминая чудаковатого на вид паренька по имени Хван Хеджун, который выделялся объемными несуразными патлами, обрамлявшими голову, тонкими плечами и сгорбленностью — тот тип странного одноклассника, с которым лишний раз предподчитаешь не вступать в разговор.              Глаза Чимина широко распахнуты, он театрально разводит руками в воздухе:              — Черт, я думал, я его убью. Я, естественно, заржал вслух, и я, сука, я реально думал, что убью его сейчас.              — И как вы остались живы? — подает голос Тэхен, зная, как госпожа Чхве — учительница химии и биологии — умеет убивать.              — Ну она влепила нам двойки без вопросов, — Чимин берет палочки в руки и с крайней степенью осуждения смотрит на Джина, который, кажется, и не собирается испытывать хотя бы каплю вины за это, о чем свидетельствует его сдавленный довольный смех. — Великолепное начало семестра, твою мать.              Общий смех разрежается удивлением, застрявшем на жующих лицах.              — Это Юнги?              Тэхен озадаченно вскидывает брови, обращая внимание на бывшего одноклассника, который вошел в столовую. Серые наушники, достаточно большие для того, чтобы дать понять: «Лучше не подходи, а то убью», темно-синяя толстовка из тонкой ткани, накинутая поверх белой форменной рубашки, расстегнутой на две верхние пуговицы, нарочито угрюмое выражение лица, столь писаное и картинное, что даже забавно.              — Его разве не отчислили без права восстановления? — Чонгук произносит тоном, в котором и строгость, и замешательство; и все бесцеремонно пялятся, сканируя каждое движение.              Отчислили в прошлом семестре за инцидент с электронной сигаретой на школьной экскурсии. Публичная порка — одно из незыблемых правил частной школы, которое не знает исключений.              — Точно так было. И что это за хрень? — Сокджин сохраняет знакомую беспристрастность в голосе, продолжая налегать на салат, — он не был человеком эмоциональным, чересчур любопытным в отношении тех вещей, которые не касались его самого.              — А я все знаю, — Чимин улыбается, и в его лице считываемый отпечаток той гордости, что испытывают люди, которые являются носителями сплетен. — Его восстановили с испытательным сроком, но на класс ниже.              Общий шок, выраженный в открытых ртах и обращенных к Чимину круглых глазах, вызвал в нем чувство искреннего восторга. Мама Чимина была близкой подругой завуча или вроде того: он всегда был человеком, который знал больше остальных.              — Мин Юнги теперь второгодник?! — Тэхен любил сплетни. Разинув рот, он готовится внимать каждому слову друга.              Тот многозначительно кивает.              Чонгук же сжимает в руках палочки так, что, кажется, готовится их сломать. Горбит спину, глазами сверлит какую-то точку в пространстве и мрачно молчит.              — Но с какого это перепуга ему вообще разрешили восстановиться? — Сокджин.              — А вот с какого, — Чимин вытягивает шею и наклоняется к центру стола, давая понять, что собирается сказать что-то очень конфиденциальное, — не секрет, что его семья довольно состоятельна, но оказалось, что он и вовсе из какой-то там аристократической семьи, поэтому это не был вопрос цены. Насколько я знаю, мать Юнги чуть ли не на коленях умоляла директора Нама дать возможность замять этот инцидент, поскольку там речь шла о семейной репутации. Не знаю точно, сколько это стоило, но, похоже, немало.              Исключения есть везде.              Друзья так приблизились друг к другу, что только совсем ненаблюдательному человеку не было очевидно, о чем они перешептываются.              И лишь Чонгук отстраненно повернул голову, а его лицо изображало нечто, похожее на отвращение. Костяшки побелели от напряжения.              — Хм, — протянула Джуён, — и как у них теперь с Юбином? Будет драка?              Чхве Юбин — так звали их одноклассника, который, как выяснилось, и рассказал преподавателям о том, что Юнги курит в туалете, когда его потеряли в толпе экскурсантов. Никто доподлинно не знал, почему тот решил так поступить. У них там какая-то длинная история вражды.              — Если Юнги не идиот и понимает, что такое испытательный срок, то он его не тронет, — рассуждает Джин, отчего остальные кивают, соглашаясь.              — Ненавижу, — громкий стук бьющихся друг о друга тарелок, возникший вследствие того, что Чонгук вспыльчиво отодвинул их от себя, привлекает внимание. — Крыса, — с ненавистью в голосе выпаливает и поднимается, намереваясь уйти.              Друзья провожают его взглядом.              — И чего он завелся так?.. — Джин склоняет голову, а Джуён и Чимин начинают смотреть на Тэхена, который как будто бы должен был знать все, что происходит в голове у того, и уметь сообщать об этом остальным.              Но Тэхен, держа палочки в районе лица, только выгибает бровь, продолжая жевать, и пожимает плечами.                     ***                     — И чего ты завелся так?              Ты спрашиваешь, а я сперва не понимаю, о чем ты. Мы с тобой всего лишь упомянули дебильного Юнги.              После школы мы с тобой, как всегда, срезали через лесополосу — с рюкзаками наперевес шли по шершавому мху и шуршащим листьям; когда погода еще стояла, это был лучший способ добраться до дома.              Ты без лишних вопросов садишься на знакомое бревно, оставшееся после вырубки леса. Я сажусь напротив и достаю пачку сигарет, протягивая тебе одну. Мы часто срезали путь здесь еще и потому, что это лучший способ спрятаться от посторонних, вечно наблюдающих глаз. И почему эти взрослые придают такое сакральное значение курению? Чушь какая-то. Никогда не понимал смысла запретов: разве не хочется попробовать, как только тебе откажут в чем-то? Как если зайти в класс и сказать: «Не смотрите на потолок». Все точно посмотрят на него в эту же секунду.              — Ты о чем? — ты кажешься странно задумчивым, и это твое выражение я знаю наверняка. Поджигаю сигарету и протягиваю тебе зажигалку «зиппо», которую подарил мне на шестнадцатилетие мой старший брат. Моя реликвия. Время от времени я тереблю ее в руках. Особенно в те моменты, когда сильно нервничаю или вроде того.              — Ну, я про Юнги, — ты один из тех людей, кому идет курить. Ты своими длинными пальцами так жеманно держишь сигарету, и в эти моменты ты выглядишь как какой-то там аристократ. В тебе всегда был этот отпечаток еще не прожитого возраста, который ты демонстрировал своим выражением лица и манерами. Если бы я был буддистом, я бы наверняка считал, что это твоя, может быть, уже сотая жизнь. — Мы всего лишь вспомнили про Юбина, а ты завелся и подскочил как ошпаренный, еще и кулаками стол чуть не опрокинул. Чего так?              Ты всегда мне, Тэхен, говорил, что я импульсивный. Наверное, я стал понимать, о чем ты, только тогда, когда мы оказались уже в старшей школе. Я ужасно быстро начинаю злиться. Особенно если это касается вещей, которые меня раздражают. А меня очень много что в этой жизни раздражает. Это правда. По-другому я не умею — я вмиг начинаю злиться.              Вот и сейчас.              — А… это… — вспоминаю, как на последних уроках у меня надоедливо урчал живот из-за того, что я так и не поел нормально. — Жутко бесит двуличие. И ненавижу крыс. Я ненавижу крыс. Когда люди беспринципные, — зажимаю пальцами фильтр сигареты так, что она едва не ломается под напором. — Ты знаешь, что я не люблю Юнги, но дело не в нем. Я бы этому Юбину сам врезал с удовольствием, дай только…              — И тебя отчислят одним днем, — натыкаюсь на твой остужающий взгляд. Ты всегда умел делать это стальное выражение лица, я помню его еще с тех пор, когда мы были совсем детьми и все наши мысли занимал один баскетбол. Только с годами ты стал еще непроницаемее, ты словно нарастил эту броню на своем шелковом лице, но на меня этот взгляд оказывал осаживающий эффект, и в твоем присутствии я никогда не позволял себе выходить из себя. Только в редких случаях, исключительных, когда уже ни я, ни ты не имел надо мной власти. — И какой смысл? — ты делаешь последнюю затяжку, усиленно тушишь бычок о древесную кору.              Я не отвечаю. Перевожу тему, решая спросить еще раз, почему ты не пойдешь на День рождения Чимина — этот вопрос всерьез беспокоит меня, это ведь традиция, к тому же как я пойду без тебя? Так тупо быть там одному, тупо быть одному. Ты отмахиваешься, повторяя, что сильно поссорился с матерью, и пытаешься перевести тему сам, а между тем встаешь, накидывая рюкзак на плечо и напоминая, что пора идти, ведь надо успеть отчитаться дома до пяти. Я не расспрашиваю тебя про мать. Ты не любишь о ней говорить, но я знаю уже давно, что все твои проблемы связаны с ней и ее присутствием в твоей жизни. Я привык к этому обстоятельству. Так странно, если подумать: она для остальных такая милая и улыбчивая женщина, и всем так нравятся ее дрожжевые пироги, которые она печет всякий раз, когда чувствует, что кто-то может зайти в гости.              А ты всегда злобно усмехался в ответ на подобные комментарии и говорил, что отец не развелся с ней до сих пор только из-за ее пирогов.                     ***

Sworr – "Through Your Soul"

(So I) Try to find a reason not to explain But everything else you're having a nasty brain

(Touching your shoulder) Baby don't tell me it's all the same Cause I know nothing's perfect

don't you see

Наши дни

      Дождь продолжал, и оттого от здания кафе до жилого корпуса пришлось бежать. Я подумал, что это отнюдь не плохо — легкая физическая активность в сочетании с холодным воздухом позволила немного выветрить опьянение, которое застало меня врасплох.              Я никогда не был хорош в выпивке.              В этом беге заключалось дуновение легкости, юношеский задор, и я начинаю улыбаться, чувствуя странное жеманство, смотрю в твое запыхавшееся лицо без толики страха.              Мы под навесом возле входной двери, и я протягиваю пачку сигарет, зажимая одну из них зубами.              Ты качаешь головой.              — Я теперь не курю, — коротко улыбаешься мне так, словно извиняешься.              — В самом деле? — я искренне удивляюсь. Несколько раз чиркаю зажигалкой, но огонь безжизненно затухает под воздействием ветра. Ты подносишь руки к моему лицу и складываешь их бережно, помогая поджечь. Близость рук не пугает. Я делаю затяжку. — С чего вдруг?              Ты ухмыляешься беззлобно и отводишь взгляд.              — Тебе не кажется странным… что приходится объяснять… причину отсутствия вредной привычки? Как будто курить — это признак нормы, а если ты не куришь, это вызывает вопросы. Хотя, если подумать, должно быть иначе.              — Ты прав, — я усмехаюсь. — И все же это так странно.             

(Baby don't go)

You given me less, I given you much

You telling me you don't need my love lost

      (I still lay down)

Baby don’t give me all I love to know

For everything else you cover your face and soul

      Ты открываешь деревянную дверь, измазанную потрескавшейся белой краской, как неаккуратный театральный грим на лице старухи, а я осматриваю глубины пустующего коридора, одиночество которого нелепо прикрыто плотным слоем ковролина горчичного цвета. Все кажется уже не таким знакомым — на этот этаж, в эту часть здания, мы в те годы никогда не заходили. Здесь тогда обитали только взрослые и сотрудники.              Ты щелкаешь выключателем, и болезненно-желтый свет пыльной лампочки зажигает нутро номера — а вот теперь все знакомо, теперь все так же, как и тогда. Ступаю за порог осторожно. Пугаюсь так, будто сейчас оно на меня нападет и сожрет. Да. Каждый номер этой базы отдыха похож на предыдущий.              Вздутый в отдельных местах линолеум, кажется, можно отодрать одним движением руки, но делать это в здравом уме не захочется: одному дьяволу известно, что могут скрывать в себе внутренности здания настолько старого, настолько многозначительного.              Осматриваюсь не спеша. Три койки-кровати с железными ржавыми основаниями, ютящимися в крошечной комнатушке, несуразные выцветшие обои с цветочным принтом, навевающим скрипящее уныние. Выход на балкон, запечатанный плотной дверью с оловянными ручками — она станет сопротивляться и визжать, издавая свои мертвецкие металлические звуки, если ты вдруг вздумаешь ее открыть.              Из любопытства я поворачиваю голову влево и делаю шаг в ванную комнату — метр на метр по площади, унитаз, раковина в сколах и коррозии и торчащая прямо из дыры в стене душевая лейка.              Помню, как мы ругались каждое утро, потому что я был соней и просыпался позже всех остальных, а ты, принимая душ, вечно заливал водой всю ванную, и это меня так раздражало.              Усмехаюсь. Рассматриваю стены и потолок. Усмехаюсь еще раз, во весь голос.              — Чего ты смеешься?              Твой голос звучит так мягко и плавно, что я невольно вздрагиваю, когда он касается моих ушных раковин. Ты, кажется, совсем трезвый. Только сейчас я понимаю, что ты выпил так мало, а я зачем-то налег на спиртное, совсем забывшись по дурости.              — Да так, — улыбаюсь слегка, поворачивая голову через плечо, — думаю, что так себе из тебя разнорабочий, раз ты так и не смог избавиться от этой плесени.              — Ты не понимаешь, — слышу твой легкий смех, который ощущается как дуновение ветра. Ты подходишь ближе, оказываясь прямо сзади, дыхание в спину, и я застываю, — эта плесень — это уже часть постройки. Ее так просто не выведешь. Она срослась с ним. Пустила корни. Чтобы избавиться от нее, нужно снести все здание до самого фундамента…                     ***

Flashback

      Мне нравилось, когда ты провожал меня до дома.              Конечно, это нельзя так называть: твой дом на двести метров дальше моего, поэтому это так логично, что ты сначала прощался со мной, а потом шел к себе.              И все же.              Скамейка ярко-зеленого цвета. С какого-то момента я перестал воспринимать ее как обыкновенный, лишенный замысла предмет. Я стал обращать внимание на ее цвет. Помню, мы с Хосоком обсуждали «Великого Гэтсби», и он рассказывал мне про символику цвета. Там в книжке был зеленый фонарь. И Хосок говорил мне, что зеленый цвет в литературе может ассоциироваться с жадностью, ревностью, с тайными желаниями и влечениями человека, даже с дьявольской силой, и ведь Слизерин тоже зеленого цвета, ну и… В общем, я много стал думать о зеленом цвете, и с тех пор я не мог воспринимать эту скамейку как что-то бессмысленное.              Она ассоциировалась у меня с нами: мы всегда сидели на ней минут десять или пятнадцать, болтали ногами, а потом я шел домой, и ты тоже. Эту скамейку видно из моей комнаты на четвертом этаже — каждый раз, когда я выхожу на балкон, мой взгляд цепляется за нее, и каждый раз я вспоминаю тебя, твои почти черные патлы, лезущие в лицо, твою огромную толстовку, которую ты, как дурак, не снимал даже в жару.              Ты упрямый. Ты всегда был таким упрямым.              — Джинён прилетает сегодня, — ты суешь руки в карманы и раскидываешь ноги в стороны. Скамейка слегка раскачивалась, как качель, и была установлена под небольшим наклоном, так что на ней можно было прилечь, и поэтому в такие моменты, когда мы сидели на ней, мы впадали в задумчивость и мечтательность.              — Правда? И ты говоришь мне об этом только сейчас? — как всегда, Чонгук. Я делаю вид, будто я удивлен, но я не удивлен совсем. Ты всегда так делаешь.              В ответ ты улыбаешься почти ехидно.              — Мама поехала встречать его в аэропорт. Они приедут поздно, ближе к ночи.              Когда ты говоришь о своем старшем брате, на твоем лице появляется отпечаток какого-то легкого экстаза, смешанного с невероятной гордостью. Это не вызывает у меня удивления. Твой брат — в самом деле потрясающий человек.              — Кстати, — ты поворачиваешь голову наполовину, а я словно предчувствую, что ты планируешь спросить, отворачиваюсь и начинаю ковырять ногтем подлокотник с иссохшейся зеленой краской, — как Чонхи?              Я ухмыляюсь. Я действительно умею предугадывать каждое твое движение и слово, я научился делать это так безошибочно за все те годы, в течение которых мы с тобой знакомы.              — Чонхи? Почему спрашиваешь?              На самом деле я знаю, почему ты спрашиваешь. Ты всегда придавал такое большое значение этим вещам. У тебя первого в классе появилась девушка, это было еще года полтора назад, и, хоть вы и расстались месяца через два, все равно это считалось чем-то очень крутым. Особенно среди парней. Ты словно прошел обряд инициации, когда сообщил нам об этом, словно возвысился над остальными и стал новой версией себя. Это всегда казалось мне чем-то странным и смешным, и это никогда не волновало меня так сильно, как волновало тебя.              — Она сегодня весь день вилась возле тебя, как какая-то мышь возле куска сыра, ну а ты что?              Как мышь возле куска сыра. Ну и сравнения. Я усмехаюсь. Как это приходит тебе в голову? Я сегодня не обратил внимание на присутствие Чонхи. Я помню, ты пришел в состояние восторга в прошлом семестре, когда я рассказал тебе, что мы вроде как начали встречаться. Ты явно был рад больше, чем я. Это так странно. Мы провстречались всего-то пару месяцев, но я быстро понял, что это не для меня. Совсем не для меня.              — А я что?..              Намеренно ухожу от ответа. Ты меня никогда не поймешь. Ты мой лучший друг, Чонгук, но есть вещи, которые ты не сможешь понять.                     ***

      So you

      (So don't you tell me you're still there)

      Don't tell me know you

      

      (Cause all I see in you is your next lie)

      Don't tell me no I

      (And I don't need to help you all right here)

      

      Don't tell me no I

      (Tell me what the fucking going on)

      

      Наши дни

      В этой комнате я начинаю чувствовать себя странно, и это растущее внутри ощущение кажется мне столь волнительным и непонятным, что я отхожу к окну.              Ощущение, будто меня руки этой комнаты обвили и стискивают — не как это делают любовники, от духоты чувства, от нежности; а так, как это делают бесы. Сжимают до боли в ребрах, когда не можешь набрать воздуха в грудь, когда хочешь вскрикнуть от неволи, но тебя теснят, теснят и теснят, заковывая в объятия несвободы, и ты больше не подчинен собственному намерению.              Ужасное впечатление это место производит на меня.              Слишком много всего.              Испытываю и тревогу, и сожаление, и вместе с тем удушающую привязанность. К этим воспоминаниям. Не хочу смотреть на тебя. Не могу. Пытаюсь игнорировать твое настойчивое присутствие. Чувствую каждой клеточкой, как ты стоишь позади меня; ты, наверное, опер одну ногу о стену, сложил руки на груди и бессовестно пялишься теперь на мою макушку, спину, лопатки — я этого не вижу, но я это ощущаю беспрестанно.              Ты странный, Чонгук. Зачем ты заманил меня в эту ловушку? Что ты хочешь, чтобы я теперь сказал тебе? Зачем я тебе здесь?              Что тебе нужно от меня спустя эти десять лет?              Не спрашиваю, почему ты выбрал работать в этом месте. Это, Чонгук, чудовищно странно само по себе. Как ты, черт возьми, здесь оказался?              — Ты в самом деле живешь теперь здесь на постоянной основе?              Вырывается из меня, а глазами я лишь выдавливаю промерзшие стекла в дешевых оконных рамах.              — Работа сезонная, продлевать контракт или нет — такой выбор встает передо мной каждый квартал. До декабря у меня еще есть время подумать. Останусь на зиму или вернусь в город, пока не знаю. Там меня ничего не держит, но и здесь, в сущности, тоже.              Твой голос тихий, придавленный, но он растекается, как парное молоко, по этой ветхой комнате, которая пахнет и плохо от времени, и тобой одновременно; он доползает до меня и обволакивает, а я стою, угнетенный внезапной паникой, и не знаю, как двинуться, стоит ли, и не знаю, что сказать.              Вжимаю ладони в пыльный подоконник и поджимаю плечи, высматривая пейзаж за окном, но не замечая его. Почему мне так неспокойно рядом с тобой?              — И все же… — ты спасаешь меня, разрезая это тягостное молчание, и я испытываю прилив внутренней благодарности, когда слышу твой голос. — Ты же понял, что это я написал письмо и пригласил тебя сюда?              Конечно, я понял это, Чонгук. Я не мог поверить в это, мой мозг всеми способами отрицал это, накидывал десятки бесполезных версий, перебирал, что, может быть, это и вправду Хосок, может быть, и Джин, и Чимин; мое воспаленное сознание предлагало мне и совсем безумную версию и твердило, что это Джуён — настолько я потерялся, настолько не мог поверить в то, что абсолютно объективная реальность сталкивает меня с этим: электронное письмо, подписанное словом «солти». Кто же это мог быть, если не ты? Мой разум сопротивлялся этой идее, но мое подсознание знало это наверняка, и я честен перед собой, когда признаю это.              Да, я понял, что это ты.              И почему тебе так важно услышать это, раз ты уже дважды задал мне этот вопрос?              Я слышу твои невесомые шаги позади себя. Ты приближаешься. Я замираю сильнее.              Почему мне так неспокойно рядом с тобой, но почему я не могу просто развернуться и уйти от тебя подальше, уехать обратно, вернуться домой, где меня ждут — почему?              У меня нет времени думать. Ты уже слишком близко. Твое дыхание я осязаю мурашками на задней стороне шеи. Твои губы у меня над ухом.              Это происходит?              Или я снова все себе придумываю?              Как тогда.              Да..?       

      And I don't need little

      And I don't need much

      

      And I know that you need

      You're lonely

      

      Don't trust me

      You're lonely

      Don't trust now

      

      And I don't need little

      And I don't need much

      

      I know that you'd rather have lost than

      just laugh at them keeping about…

      — Я задумался тут недавно, — твой голос как холодное оружие, что поражает и вспарывает внутренности, — о том, кто жил здесь тогда. И знаешь, что я понял?              «М?» — единственное, что способно вырваться из моей стесненной грудной клетки.              Здесь холодно и душно. Странно.              — Хосок. Наверное, с Намджуном. Я помню, что Хосок, когда приходил к нам по ночам ругаться по поводу того, что мы не спим, жаловался, что слышит наш гогот и топот сверху. А номер, в котором мы жили, находится прямо под нами.              И внезапно я усмехаюсь.              — Не может быть.              Я не могу этого увидеть, но я знаю, что ты улыбаешься.              — Я слишком долго сопоставлял эти факты. И еще знаешь что? Смотри…              Ты руку вытягиваешь прямо рядом с моей щекой и протягиваешь к окну, начиная указывать в какую-то точку, — а я разозлился в мгновение, потому что ты делаешь это движение так легко, так непринужденно, а у меня уже война миров внутри развернулась, там поле боя, там не на жизнь, а на смерть, а ты всего лишь говоришь, двигаешься и приближаешься так беззастенчиво.              — Видишь? — ты произносишь и только сейчас я фокусирую зрение. Вижу озеро — то самое, которое пряталось в кольце деревьев и которое, как оказалось, видно с этой высоты, из этого номера; то самое, к которому мы сбегали, чтобы курить тайком от взрослых.              — Не может быть! — произношу я теперь громче и начинаю смеяться, как ребенок.              А ты усмехаешься мне прямо в ухо, как взрослый.              — Нет, — стихаю. Язык развязывается сам собой — или ты мне его развязал. — Не поверю. Если Хосок в самом деле хоть раз бы застал нас курящими, он бы, как минимум, провел с нами воспитательную беседу часа так на три.              — Хм, — твои шумы, вылетающие из-под губ, синхронизируются с моими на каких-то низких частотах; так, что внутри все дребезжит, проворачивается, стучит непонятно. — Да. Это в его стиле.              И я разворачиваюсь.              Нет, не так. Меня разворачивает какой-то силой, оставшейся для меня неведомой и неназванной, но такой отчетливой и непреодолимой.              Я опираюсь руками о подоконник, который теперь позади меня, и врезаюсь в твое лицо. Твои глаза меня сверлят. Ты слишком близко. Ты впечатываешь в меня свой взгляд, выражающий нечто такое, что я не могу понять.              Ты слишком рядом. И ты сокращаешь это расстояние без доли стыда и смущения, и внезапно для себя я ощущаю не страх, но… раздражение.              Я начинаю чувствовать, что я в ловушке. В ловушке твоих движений, твоего взгляда, твоих скрытых замыслов, которые остаются внутри твоей головы, которые недоступны для меня, а я как загнанный раненый зверь, я не могу шевельнуться и сбежать, и это…              Тут же начинает злить меня так чудовищно сильно.       

(I don't need you to tell me)

Thinking on pictures, thinking on textures all you got

Everything else is just one shot

      Telling me all you think is there

But everything else you got in your head

(Baby don't go)

      Baby don't give in all the soul you got

Baby don't give in all the soul you got for me

(Cause I still lay down)…

      Всматриваюсь в твое выражение лица, щуря взгляд. На твоем лице движется отчетливое влияние какой-то мысли, а я начинаю понимать кое-что: я в самом деле в ловушке, и ты загнал меня сюда специально. Ты позвал меня сюда, спустя десять лет позорного молчания, спустя сожженные мосты, спустя целую эпоху опрокинутой в небытие молодости, позвал сюда без чувства стыда, без чувства, по всей видимости, вины, уверенный в том, что я не откажусь и приеду, уверенный в том, что я ведомый твоей силой, твоей волей, и это ужасно меня сейчас злит.              И я думаю обо всем этом, не успевая заметить, как ты вдруг приближаешь ко мне свое лицо, а я, скованный, вжимаюсь ладонями в выпирающий подоконник и думаю о том, как это бессовестно и как это, в сущности, низко.              Ведь, по сути, ты даже не спросил меня о том, что было со мной после того, что мне пришлось пережить, после того, на что ты обрек меня, после всего того, в чем ты виноват. Ты пропустил это ненавязчивое обстоятельство, да, Чонгук? Тебе оказалось достаточно одного моего «да ладно, это было давно», верно? И я знаю, я знаю, что я противоречу себе, ведь я думал, что мне все равно, а мне сейчас так немыслимо не все равно, этот гнев распирает меня изнутри, он прожигает меня все сильнее с каждым сантиметром, который ты сокращаешь, приближаясь к моему лицу.              Я по какой-то причине обожествлял тебя, возводил значение твоей фигуры в бессмысленный абсолют, а ты всего лишь пустое место, ничего не значащий маленький человек, который сумел погубить и парочку чужих жизней, и свою, и в данную секунду меня так бесит лишь то, что ты за эти годы так этого и не понял.              Ты ничего не понял.              И ты врезаешься в мои губы своими. Меня окатывает волной. Я взрываюсь. Во мне слишком много всего. Сопротивление. Я чувствую сухость и тепло твоих жмущихся ко мне губ. Твои руки соседствуют с моими, врываются в мое пространство, но не наглеют и не стремятся соединиться с моими, остаются предостерегающе вытянутыми.              Я жмурю глаза, сжимаюсь всем телом. Меня обдает жаром — я за секунду начинаю чувствовать, что я болен, я безумно болен, у меня температура сейчас точно под сорок, у меня начинается жар, у меня лихорадка, и я путаю вымышленное с реальным.              Я точно в бреду.              Мысли ворохом, и они не в ладу с ощущениями, и я теряюсь так сильно, что только сжимаюсь, напрягая все оторопевшие вмиг инстинкты, не реагирую, а ты ближе, ты плотнее, ты теплее, и ты своим туловищем жмешься к моему…              А твои губы приоткрываются, пропуская порцию спертого воздуха в рот, и ты приступаешь к новому подходу, ты сминаешь мои губы своими, я чувствую, как влажно и сухо одновременно, я не могу не чувствовать, как меня штормит и знобит, как мое тело становится ужасно податливым, и из него, лихорадочного и судорожного, сейчас вьют веревки, ты вьешь из меня веревки, но…              Но это не то.              Это не то, что должно быть. Я отвергаю тебя. Мое тело испытывает отторжение, сильное и жгучее, прожигающее жилы и нервы. Я выставляю руки между своей грудью и твоей, я отталкиваю тебя от себя. Я чувствую творящееся внутри безумие, я начинаю бурлить, как кипящий чайник, у меня пар из ушей вот-вот пойдет, я задыхаюсь, мое горло сжимается от подступивших спазмов: мне обидно и больно, и я горю порывистым отвращением и яростью — во мне слишком много всего, и я отталкиваю тебя от себя, иначе произойдет что-то очень плохое, иначе я испепелю тебя своим остервенелым бешенством, но давай обойдемся без жертв.              — Тэхен…              Меня возмущает даже то, как ты произносишь мое имя.              — Как у тебя все просто, Чонгук, — я скалю зубы намеренно, и мышцы на моем лице бесконтрольно дергаются, а запретные капли влаги собираются под копной ресниц, и я ощущаю их тяжесть.              — Тэхен, это не та…              Я намеренно игнорирую твое жалостливое выражение лица, игнорирую то, как сильно ты сейчас похож на промокшего под дождем бездомного щенка, которого пнули ногой и швырнули в сторону.              — Думаешь, все так просто, да? Ты думаешь, ты можешь просто написать, а я прибегу по первому зову, и ты думаешь, что ты можешь делать это; поступать так после того, как исчез, как смылся, ни разу не объяснившись, ни разу не извинившись, ни разу не дав и намека на то, что хоть сколько-нибудь осмыслил произошедшее, ты думаешь, что ты можешь в самом деле?!..              Я не узнаю себя. Я так редко прихожу в состояние истинного безумия, я почти никогда не вел себя так; мне кажется, я вообще впервые в жизни веду себя вот так. Размахиваю руками в воздухе, трясусь, и если что-нибудь вещественное попадется мне под руку, оно тут же будет разрушено моими же руками; ты инстинктивно пятишься, ведь и ты наверняка не узнаешь меня прямо сейчас — правильно, отходи назад, беги от меня, чувствуй себя загнанным в угол так, как ты заставил чувствовать меня. А я ощущаю, что вот-вот, прямо сейчас, я разлечусь на куски. На осколки.              Делаю самый глубокий вдох и пытаюсь проглотить вставший поперек горла спазм. Раздражает даже то, как ты продолжаешь пялиться на меня из-под ресниц, словно я какое-то чудовище, выросшее вдруг перед тобой — пусть так.              Я тянусь к карману джинсов, нащупывая в нем тот маленький потайной карман, пальцы трясутся, и мне так сложно достать то, что мне нужно, и я выгибаюсь всем телом, пытаясь указательным пальцем вытянуть предмет, который хочу бросить тебе в лицо в знак доказательства того, что мне на тебя       

все равно.

      — Вот, смотри, — я шмыгаю носом, за долю секунды смахиваю выстрелившую из глаза слезу и выставляю перед собой руку, натягивая на безымянный палец кольцо. — Смотри! — трясу рукой так, чтобы ты обратил внимание наверняка. Твои глаза забегали, а я испытываю сатанинское удовлетворение от этого, но и противоречащую горечь…              — Что это? — твой голос испуганный. Ты похож на подстреленного олененка со своими этими круглыми оленьими глазами, а чувствую себя ликующим Мефистофелем. — Ты женишься? Ты выходишь замуж?              — Да, — я протягиваю и поджимаю брови, нацеливая на тебя свой хищный и горделивый взгляд. — Ты не ожидал этого? Ты ошарашен? Но ты даже и не подумал спросить, Чонгук, ну и чья в этом теперь вина? Я обручен. Ты не ожидал, правда?              Ты начинаешь смотреть на меня. Я не буду разглядывать эту жалость, это отчаяние, эту скорбь, застрявшую в твоих темных глазах. Я не буду — мне это ни к чему. Я двинулся дальше. Ты для меня прожитый этап, ты перелистнутая страница. Ты только опыт, и ничего больше.              — Не подходи ко мне, — обрубаю, как только вижу твою попытку сделать миллиметр навстречу. Ты мое прошлое, Чонгук.              Я не позволю тебе врываться в мою жизнь и переворачивать ее вверх дном так, словно ты не всего лишь мое прошлое.