salty club

      

Десять лет спустя

             Я открыл глаза и первым делом почувствовал, как мои пальцы облизывают. Холден, этот хулиган, в очередной раз открыл ночью входную дверь лапой, чтобы прийти спать ко мне на кровать.              Холден — так звали моего пса. Он был похож на золотистого ретривера светлым отливом шерсти, но по происхождению, как и по всему своему свойству, он был обыкновенным дворнягой.              Я помню, как сердце мое сжалось, когда я встретил его. Кажется, это было четыре года назад, может быть, лет пять. Это было как в самом заезженном в мире фильме: дождь, ночь. Пустая улица. Я бежал по дороге, прикрывая голову курткой, как вдруг услышал протяжный щенячий скулеж. Откуда этот дурень взялся там, на этой улице, по которой я ходил каждый день, — одному Богу известно. Казалось, он взялся там из ниоткуда. Но слабое мое сердце сжалось. Он был маленьким, брошенным, глаза его были такими черными и блестящими, очень, как мне показалось, умными; и он тут же стал ластиться и вилять хвостом, как только почувствовал тепло человеческой руки и обращенный к себе голос.              У меня не было шансов — я забрал его к себе. Он мне очень напоминал меня самого, поэтому, я думаю, я не смог отдать его кому-нибудь, бросить на очередной произвол судьбы.              Но сейчас в этом псе не осталось и грамма былой пугливости, услужливости и застенчивости. Во-первых, он вырос огромным. Думаю, у него даже был лишний вес, но отказывать ему в еде, которую он требовал постоянно, — на это нужна была особенная выдержка и недюжинная сила воли. Во-вторых, он вырос абсолютно наглым. Вот и сейчас — сколько раз я разговаривал с ним о том, что спать ему положено на своей лежанке, да и вообще предполагалось, что псом он будет уличным, но все было бесполезно. Он все продолжал открывать по ночам лапой входную дверь и пробираться ко мне в комнату, чтобы забраться на кровать и уснуть рядом. Хитрый такой — делает это только тогда, когда я уже сплю. А значит, теряю бдительность.              — Давай-ка ты пойдешь к себе, приятель, — подняв туловище, похлопывающим движением руки я прогнал бесстыжее животное; и тот, спрыгнув с кровати и поникнув мордой, послушно поплелся на место, зная, что со мной бессмысленно сейчас спорить.              Я потер глаза и зевнул. Поднял телефон, чтобы посмотреть время, — на часах было около девяти. Увидел сообщение от Сокджина. Он спросил около часа назад: «Чонгук, ты дома сегодня?» Я ответил, но так и не понял, к чему был этот вопрос, поскольку тот прочитал и ничего не написал следом.              Я поднялся на ноги и размял затекшие мышцы. Сегодня воскресенье — мой единственный выходной.              Пошел в ванную и заметил, что одна из лампочек на потолке перегорела — надо заменить. И швы бы на кафеле подкрасить. А еще можно обновить перегородки на душевой кабине, а то поистерлись.              Об этом я думал, пока чистил зубы.              Честно говоря, я гордился домом, в котором теперь живу. Я купил этот небольшой участок на отшибе земли уже много лет тому назад. Тогда этот одноэтажный домишко, оставшийся от прошлых владельцев, представлял из себя практически руины. Он стал моим личным проектом. Я так увлекся, что строительство и ремонт превратились в мое самое настоящее хобби. Фундамент сохранился, и это сэкономило мне значительную часть средств. Но все фактически приходилось делать заново: мы с бригадой рабочих ломали стены, возводили новые, меняли планировку. Штробили, резали, заливали цемент, таскали кирпичи, красили, шпаклевали, шлифовали. Надо признаться, я разошелся. Большую часть мебели, если не всю, я в конечном итоге смастерил своими руками. Навыки, приобретенные в тюрьме, мне здорово пригодились. На обустройство нового жилища у меня ушло два с с половиной года. Три, если учитывать работу над участком. Я поставил забор, выровнял ландшафт, проложил каменные дорожки и посадил газон. У меня даже был свой небольшой садик. Никогда в жизни не мог бы представить, что стану человеком, который по утрам поливает цветы в своем саду, обрезает кустарники и обрабатывает деревья от паразитов. Но чем черт не шутит… Недавно я закончил и строительство беседки. Небольшое пространство с крышей и круглым столом, плетеными креслами, диваном и уличным грилем. Кажется, получилось довольно мило.              Это не ложь, что мне в самом деле все это стало ужасно нравиться. Я получал восхищенные комплименты за те предметы мебели, которые мастерил, и однажды мне пришла в голову идея открыть свой небольшой бизнес. Если говорить точнее, меня на это надоумил Донмин. Как-то раз, осматривая кресло, которое я обил куском найденного случайно вилюра, он стал искренне удивляться, почему я до сих пор не монетизировал свои умения. Я и подумал: в самом деле, почему?              Я не мог представить, что дело так быстро попрет, но удача сопровождала меня. Может быть, мне помогали чьи-то молитвы…              Бизнес пошел в гору. Я зарегистрировал компанию по продаже авторской мебели ручной работы. Создал профиль в социальных сетях и поначалу выполнял мелкие индивидуальные заказы — в частности, заказы своих друзей и знакомых. Все изделия я тщательно фотографировал и публиковал. Я научился делать все: от настольных ламп и табуреток до кроватей и раздвижных шкафов. Постепенно мой бренд стал раскручиваться, а обороты увеличились. Одних моих рук уже не хватало, и я нанял парочку первых сотрудников. И их рук со временем не хватало уже тоже, так что мой штаб постепенно увеличивался. Вскоре я почувствовал, что мне нужны уже и маркетолог, и дизайнер, и бухгалтер, а по совместительству и юрист, который стал бы заниматься документами и прочими юридическими формальностями вроде налоговых деклараций. В общем, уже через пару лет я арендовал свой первый, пусть и небольшой, но самый настоящий офис. Я стал директором своей фирмы, хоть таковым себя и не ощущал — это до сих пор было как-то странно.              Приняв душ, я пошел на кухню, чтобы приготовить себе завтрак, но первым делом проглотил таблетки, запив их стаканом воды. К спартанскому расписанию приема медикаментов я быстро привык, сейчас это превратилось в привычку уже автоматическую.              Я стал варить яйца, мыть овощи и разогревать курицу — к строгому питанию я привык тоже. Максимум белка, минимум сахара и трансжиров. Я не испытывал страданий в связи с тем, что в моей жизни теперь так много всевозможных ограничений — из-за моего диагноза и нового сердца, которому требовался тщательный уход. Я следовал всем рекомендациям врачей неукоснительно. Я делал все, чтобы моя жизнь была полной, а дополнительных проблем со здоровьем не возникало. Я ведь дал обещание…              Кажется, я не упомянул, где именно сейчас жил. Это был небольшой приморский городок — меня затянуло в это место именно из-за близости к берегу. Город маленький, численностью, кажется, всего в шестьдесят тысяч человек, может, даже меньше. Он был похож больше на деревню, в которой все друг друга знали, — это все из-за неплотной застройки. В основном здесь располагались одноэтажные, максимум, двухэтажные многоквартирные дома, но особенно был развит частный сектор. Люди здесь по большей части жили в коттеджах. Одним из таких был мой — до моря мне было идти всего минут десять, и это мне нравилось в этом месте больше всего.              Нравился мне и местный южный климат, и темп жизни. Здесь было тепло почти круглогодично, а снег зимой выпадал редко. Город жил засчет рыболовного промысла и малого бизнеса, одним из представителей которого был я. Тут царила культура добрососедства, и за несколько лет я обзавелся значительным количеством добрых знакомых и приятелей. Когда я гулял с Холденом по утрам и вечерам, мне постоянно приходилось с кем-то здороваться и вступать в небольшие светские беседы. Мне это, если честно, почему-то очень нравилось. Мне в этом месте было уютно, и я чувствовал, словно обрел дом.              Я сделал свою жизнь очень насыщенной. Я стал человеком занятым — и это мне нравилось тоже. С понедельника по субботу я работал. Вставал рано, около семи, шел на прогулку — они мне были показаны — и собирался, а затем приступал к обязанностям. Либо я мастерил мебель в своем гараже, который выполнял функцию мастерской: там у меня были все мои станки, столы и инструменты; либо ездил в офис, чтобы встречаться с сотрудниками и решать всяческие вопросы.              Два раза в неделю — по вторникам и пятницам — я навещал больницу, чтобы делать плановые обследования, встречаться с врачом и проходить лечение, которое включало в себя как занятия с физиотерапевтом и специалистом по лечебной физкультуре, так и кажущиеся странными процедуры с подключением каких-то токов, лазеров и ультразвуков, суть которых я так и не понял. Но Чимин заверил меня, что пренебрегать ими не стоит, так что я слушался и не спорил.              В среду и субботу, по вечерам, я посещал детский дом. Он был неподалеку от моего, и это здание быстро привлекло мое внимание. Хотя бы тем, что оно было большое, с огромной территорией, что для нашего скромного городка было само по себе вызывающе. Я поспрашивал об этом учреждении у местных, и они подтвердили: да, это детский дом.              Я решился зайти внутрь. На входе меня встретила молодая, приятная на вид девушка; оказалось впоследствии, что она всего на пару лет младше меня. Она была местной воспитательницей, ее звали Юнджи. Она была приветливой и поинтересовалась, чем может быть полезна. Я спросил, не нужны ли им волонтеры. Она оказалась счастлива услышать это и ответила, что помощь нужна им всегда.              Два раза в неделю я проводил время с детишками. Кто-то из них был сиротой, а от кого-то родители просто отказались. Я удивился, что на самом деле это были самые обычные дети. Не жестокие, не испорченные; с болью и надрывом, которые фонили бессознательно, но на самом деле самые обычные. Ко мне приставили двух близнецов, на сегодняшний день уже десятилетних Джунхёка и Джунмёна, — славные малые, правда чересчур шаловливые и энергичные. Но это ничего — я и сам был таким в их возрасте. А недавно за мной закрепили еще и семилетнюю девочку-ангела, которую звали Юна. Она была очаровательной. Закрытой, вдумчивой, никому не доверяющей, но чрезвычайно милой. У меня к ней были особые чувства. Да и к мальчишкам тоже.              Юна не доверяла миру настолько, что у меня ушло два месяца на то, чтобы она хотя бы начала со мной здороваться — тогда я впервые услышал ее тонкий, ангельский голос. Он был нежным и тихим. И три месяца мне потребовались, прежде чем она рассказала мне свою первую историю: она украдкой поведала о том, что спрятала на площадке свои украшения: сережки, подвеску и пару вязаных браслетов — она закопала их в землю в особом месте, чтобы никто не нашел. Она сказала мне очень серьезно, что это ее большой-большой секрет. Она взяла с меня слово, что я никому об этом не расскажу — я, конечно, слово сдержал. И подарил ей на следующей встрече несколько декоративных заколок и бусы, которые купил на местном рынке. Предположил, что хорошо бы их тоже припрятать в надежном месте, наверное. Она была очень счастлива получить подарок. И потому был счастлив и я.              Юнджи сказала, что я молодец — Юна ни с кем не разговаривала, потому что всех ужасно боялась, особенно незнакомцев. Добиться от нее хотя бы слова — задача отнюдь не из легких, но мне это каким-то образом удалось. Впоследствии Юнджи поделилась тем, что у этой девочки никогда не было отца, а мать ее умерла от рака прямо у нее на глазах. Я плакал навзрыд у себя дома в тот день, вечером. Сердце мое разрывалось от жалости ко всем невинным покореженным детям. Но потому я и чувствовал радость от того, что благодаря мне они могут чувствовать себя хотя бы чуточку менее одинокими.              С ребятами я в основном занимался учебой. Я делал с ними уроки, учил их читать и писать, но в том числе и просто проводил свободное время: играл, разговаривал. Я оказывал этому детскому дому и материальную поддержку, а также помогал с мелким ремонтом и бытовыми поломками, но понимал, что самое важное содействие, которое я могу оказать этому месту, — это время, проведенное с детьми, поскольку это и есть самый бесценный ресурс.              Юнджи, та воспитательница, оказалась умной и доброй девушкой. Она мне нравилась. Кажется, я ей нравился тоже. Мы быстро сблизились, это произошло естественно, само собой, — в общем, вскоре мы подружились.              Однажды она пригласила меня посидеть в баре. Я охотно согласился. Сам я алкоголем не злоупотреблял, но она тогда напилась сильно. И разоткровенничалась. Рассказала, что я понравился ей сразу, как только она увидела меня в первый раз. А потом рассказала, что она сильно привязалась ко мне, когда узнала поближе. Она призналась мне в чувствах, из-за чего я смутился. Мне очень не хотелось ранить ее, и я ответил как можно более мягко и искренне:              — Юнджи… Я считаю тебя очень красивой. Ты замечательная девушка, правда. Но я…              Она тут же закрыла уши ладонями и попросила не продолжать. Она была достаточно мудрой для того, чтобы понять все сразу. Она улыбнулась мне затем и, махнув рукой, попросила забыть все, что я услышал. Я согласился с этим. И все же глаза ее стали печальными, из-за чего грустно стало и мне самому.              Она оценивала меня взглядом какое-то время, водила трубочкой по стакану со своим напитком, а затем, усмехнувшись, стала говорить:              — Привлекательный молодой мужчина. Не женат. Детей нет. С красивым загородным домом. Вредные привычки отсутствуют. Успешный бизнесмен. Порядочный, вежливый. Внимательный, заботливый, интересный. Ответственный. Рукастый. Занимается благотворительностью. Ухаживает за детишками в детском доме в свободное от работы время. Живет один…              Она вздохнула, когда я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня ласково, по-доброму. Она продолжила:              — Либо ты маньяк, либо кто-то очень жестоко разбил тебе сердце, — она усмехнулась и потянулась к стакану. Она не подозревала, что полоснула словами по-живому. Но мне не хотелось смущать ее откровениями.              — Думаю, что ты не маньяк, — она сделала глоток. — Иначе бы ты уже давно отвез меня в лес, чтобы изнасиловать и убить. Столько ведь было возможностей! — она засмеялась. — Нет, ты вряд ли маньяк. Тогда вопрос остается висеть в воздухе…              

Кто разбил тебе сердце, Чонгук?

             Мне не хотелось смущать ее. Я улыбнулся ей в ответ, но, кажется, она сразу заметила, что губы мои дрогнули.              Она была достаточно мудрой и для того, чтобы не залезать мне в душу, не ковыряться в моих ранах. Поэтому, увидев мою сдержанную реакцию, она быстро сменила тему разговора. И ни разу с тех пор не поднимала этот вопрос, за что я был ей благодарен.                     Когда я позавтракал, я позвонил Юнджи, чтобы спросить, не хочет ли она пройтись, — она жила всего в пятнадцати минутах ходьбы от меня. Мы часто гуляли вместе и часто заходили друг к другу в гости. Она ответила на звонок, но сказала, что собирается поехать к подругам и ее не будет, вероятно, весь день, однако вечером можно будет встретиться. Мы условились созвониться позже, и я подозвал к себе Холдена, чтобы надеть поводок.              — Доброе утро! — я махнул рукой, когда вышел на дорогу и увидел свою соседку. Ее участок был огорожен невысоким забором, поэтому каждый день я пересекался с ней, когда проходил мимо. — Как ваше колено?              Это была очаровательная старушка. Она подолгу сидела по утрам в своем кресле-качалке и наблюдала за прохожими. Она очень меня любила, относилась ко мне с каким-то особым трепетом и вечно пыталась накормить меня чем-то мучным и сладким. И ей нравилось присесть мне на уши, это даже нисколько меня не раздражало. Я понимал, что в преклонном возрасте люди порой испытывают особое одиночество и в связи с тем острую потребность с кем-нибудь поговорить. Я был рад стать для нее таким человеком. Конечно, по большей части она жаловалась мне на здоровье.              — Доброе утро, Чонгук-а! Ох, не спрашивай… — ее интонация тут же стала жалобной. — Всю ночь ныло, пришлось растирать спиртом и накладывать примочки. Здравствуй, Холден! — мой компаньон радушно завилял хвостом. — Он проказничал сегодня?              — Как всегда, — улыбнулся я.              Мы обменялись парой фраз, после чего я последовал дальше — по своему привычному, исхоженному маршруту.              Я шел мимо домов своих соседей и, встречая тех, кто был на улице, здоровался. Мне нравилось жить в этом месте, наверное, еще и поэтому — здесь было почти невозможно чувствовать себя одиноким. Оказывается, я могу быть успешным в построении социальных связей. И это мне нравилось. Здесь я чувствовал себя своим.                             Я дошел до пляжа, который оказался безлюдным.              У меня был свой ритуал — я отпускал Холдена с поводка, и, пока тот бегал туда и сюда, занимаясь своими собачьими делами, я подолгу смотрел на воду. В ее движении для меня всегда было что-то особенно завораживающее. Волны — бьющие, шумные — заглушали рой беспорядочных мыслей и расслабляли внутренние тревоги. Соленый запах забивался в ноздри.              Мне нравилось море.              Вот уже десять лет подряд в это время года я особенно фокусировался на этом пейзаже.              Каждый год я чувствовал необходимость рассказать в своем письме о нем — о море.              Стояло начало мая, и это означало, что скоро наступит твой День рождения. И это означало, что я передам тебе еще одно письмо. Десятое по счету…              Нет, я не писал о том, как скучаю. О том, как вспоминаю каждый день. О том, что твой образ стоит у меня перед глазами постоянно. Где бы я ни находился. Что бы я ни делал.              Не писал о том, как сильно по-прежнему люблю.              Как тоска щемит. Как хочется выть.              Как я подолгу думаю обо всем перед сном.       О том, как мне одиноко.              Не потому, что в моей жизни мало друзей, мало людей.              А потому, что в моей жизни нет тебя.              Обо всем этом я ни разу тебе не написал. Но рассказывал о том, как я поживаю, на что теперь похожа моя жизнь. Рассказывал о здоровье, о работе, о том, что дела мои идут в гору, а чувствую я себя вполне бодро.              Для того, чтобы ты ни о чем не волновался.              Для того, чтобы не чувствовал вину, чтобы не сожалел.              Не сожалел о своем решении, которое ты принял уже десять лет тому назад.              О котором ты, кажется, и не думал сожалеть — судя по тому, что ты так и не передумал.              В этом году я напишу десятое по счету письмо. В конце я расскажу, что море в этом году особенно глубокое, чрезвычайно таинственное. Не мрачное, совсем нет. Но что-то в нем есть тревожное и беспокойное. Волны высокие, шумные. Оно темное. Зато небо очень ясное и голубое.              Я каждый год писал тебе по письму.              Но я продолжал думать о тебе не раз в году, а каждый день.              Нет, я не мог сказать, что я несчастен. Моя жизнь устроилась замечательно, у меня нет вообще никаких проблем, если подумать. Меня окружают прекрасные люди, я живу в красивом месте, я занимаюсь тем, что мне нравится.              Я не мог сказать, что я несчастен.              Но я…                     Впрочем, неважно.              Эти письма я передавал через Джина и Даён. Из всех наших общих знакомых, которые навещали меня, в качестве почтальонов я выбирал именно их, поскольку я доверял их решениям. Я думал, что они способны чувствовать тебя лучше всех остальных. И это было очень для меня важно. Я так и говорил им: «Передайте ему это только в том случае, если почувствуете, что он хотел бы это прочитать. В противном случае просто выбросьте».              Они кивали, поджимая губы. Думаю, они понимали, что я имею в виду.              Я не хотел бы навязываться. Я не хотел бы нагло стучаться в твою жизнь. Я не хотел бы в нее вмешиваться. Я не хотел бы напоминать тебе о себе, если бы ты этому воспротивился.              Поэтому я и не знаю до сих пор, читал ли ты хоть одно из моих писем.              Потому, что эту тему мы ни с кем не поднимали.       Немое правило. Неозвученное, но его придерживались все.              Это удивительно, потому что с каждым я поддерживал связь, каждого считал своим другом. Они часто приезжали ко мне в гости. Ехать до меня всем теперь было неблизко, поэтому приезжали с ночевкой — я специально для этого обустроил гостевую комнату. Мне нравилось принимать гостей.              А из-за того, что приезжали с ночевкой, всегда брали с собой алкоголь.              А из-за того, что брали алкоголь, всегда, под воздействием выпивки, изливали мне душу. И это тоже мне нравилось — выступать активным слушателем.              Помню, однажды ко мне приехал Донмин и поставил бутылку виски на центр стола. Он сказал:              — Я собрался жениться.              Тогда я поздравлял его, подолгу обо всем расспрашивал; мы обсуждали его невесту и страхи относительно будущего. Он боялся идеи брака, боялся ответственности, но чувствовал, что ради этой девушки, которую он, как это бывает, встретил случайно, он готов пожертвовать своим возлюбленным искренне одиночеством.              Свадьба была тихой, но такой красивой…              Помню, однажды ко мне приехал Чимин и поставил на стол бутылку красного вина. Он был расстроен и бледен. На нем не было лица. Он сказал:              — Он умер прямо на моем операционном столе.              Он плакал. К тому моменту Чимин уже оперировал, он воплотил в жизнь свою мечту — он стал успешным кардиохирургом, просто отличным. Его очень хвалили, он быстро взбирался по карьерной лестнице и брался даже за очень сложные случаи. Но у каждого врача есть свое «кладбище» — об этом мы с ним долго разговаривали.              Помню, однажды ко мне приехали Джин и Даён — надо сказать, с ней я тоже сблизился довольно быстро. Она прекрасная девушка, и они очень подходят друг другу, я так считаю. Она быстро полюбила меня, а я ее. Джин поставил на стол несколько бутылок пива, но пил в одиночку — его жена предпочла только чай. Они рассказали новость не сразу. Джин сделал это сам. Он прослезился, сделал глубокий вдох. И выдал:              — Мы беременны.              Это было ужасно забавно: как он это сказал, с какой интонацией, с какой формулировкой.              Они стали изумительными родителями. Давон, их девочка, была просто чудо. Ужасно потешная. Когда она стала постарше, они стали оставлять ее со мной одну — на полдня или даже на весь. Сейчас ей было уже четыре. Мне ужасно нравилось проводить с ней время. Она была разговорчивой, смешной и открытой. Она вечно изобретала какие-нибудь шалости. Она была фантазеркой. Играть с ней — одно удовольствие.              Я знал, что не только я любил проводить с ней время. Я знал, что у нее был крестный отец, который так же сильно ее баловал и любил. Ее крестным отцом был…              

«— Откуда у тебя такое красивое платье, Давон?

— Это Тэхен мне подаврил.

Оно с квужевами на вукавах, видишь?»

             Нет, ни с кем из них мы не поднимали эту тему.              Обрывки коротких фраз, лаконичная парочка слов. На этом все.              Не знаю — они ли это решали коллективно, что говорить со мной на эту тему не стоит. Или по мне было видно, что тема эта для меня настолько болезненная… Или он сам просил их не упоминать при мне его имя…?              Лишь однажды. Лишь однажды я получил в свои руки отпечаток живого присутствия, который теперь бережно хранил в своем книжном стеллаже, как реликвию.              Реликвию мне передал Чимин. Пару лет тому назад. Он не остался тогда на ночь, потому что рано утром ему надо было вставать на работу.              Одевшись в прихожей, он вдруг достал из своей сумки прямоугольный предмет, который был аккуратно упакован.              — Это тебе, — сказал он. — Кое-кто попросил передать.              Я не стал уточнять, потому что опешил. Когда он попрощался и ушел, я развернул бумагу. Я обомлел, когда увидел книгу — книгу под авторством человека, чьи очертания имени жгли мои глаза, как раскаленный металл.              Обложка была минималистичной, но очень красивой — сам ее дизайн уже стал напоминанием, в нем был весь он.              Название книги представляло из себя метафору. Такую же сложную и замысловатую, каким и был весь он. Мои пальцы задрожали, дыхание сбилось, но я перевернул первую страницу, чтобы взглянуть на форзац.              Там была надпись, выведенная черным маркером. Почерк, сам этот почерк — осторожный, ровный, филигранный — был продолжением его самого, и я приложил подушечки пальцев к этим рукописным буквам, я стал физически ощущать его тепло.              Надпись гласила:       

Чонгуку

От старого друга

      И все. Никаких дополнительных сведений, никаких намеков, никаких больше подсказок — ничего.              Я прочитал твой первый роман, Тэхен.              В нем не было никаких аллюзий или зацепок. Но мне понравилась эта книга — с внешней точки зрения, это был детектив в духе Агаты Кристи, которую ты так сильно недолюбливал; с точки зрения внутренней, это была меланхоличная история с множеством скрытых переживаний.       Скрытых — или я все себе придумал. Тем не менее я перечитывал твой первый роман множество раз. Слыша твой голос в тех словах, которые ты написал, я чувствовал твое незримое, призрачное присутствие рядом с собой.              Я был счастлив, что ты стал писать. Мир литературы, я думаю, заждался тебя.              Кстати, о ней.              Удивительно, но единственным человеком за все эти десять лет, с которым я смог поговорить о тебе без полунамеков и сдержанных выражений лиц, стал Хосок.              Он приехал ко мне в гости один раз. Мы списались в социальных сетях, когда я обнаружил, что он подписался на аккаунт моего бренда. Я сам позвал его. И он согласился.              Это была приятная встреча. Мы разговаривали несколько долгих часов, как старые добрые друзья. Я никогда не был так же близок с ним, насколько близок с ним был ты, и все же — это было теплое ощущение родства, мы оба чувствовали, что соскучились.              Нет, мы не говорили о том, как ты сейчас живешь. Я знал и так, что ты живешь на Чеджу — видимо, тебя тоже тянуло к себе море.              Но мы говорили о прошлом.              Я, признаться, впал в состояние шока, когда наш бывший учитель сказал мне, что знал, как мы влюблены в друг друга, еще тогда, когда мы были совсем детьми.              Я уточнил у него, когда именно он так подумал. Он ответил, что, кажется, еще классе в восьмом. Я рассмеялся и серьезно заверил, что ни у кого из нас тогда еще не могло быть подобных намерений.              Меня удивило и то, что он согласился. Он сказал, что верит мне. Но объяснил следом, что видел нечто другое: любовь эта, по его мнению, рано или поздно должна была между нами разгореться; с его точки зрения, это был вопрос времени.              Я ответил ему, что он все, наверное, выдумал. Не думал он ни о чем подобном, когда мы были восьмиклассниками…              Он загадочно улыбался. И говорил, что я могу ему не верить, но это на самом деле было так. Он видел зарождение этого чувства не только по нашим глазам, но и по нашему отношению друг к другу, по тому, как мы были неразлучны…              Разговор этот навеял тоску. Помню, когда Хосок уехал, я пошел на пляж и сидел на песке, кажется, пару часов. В одной позе, поджав колени руками к груди. Я плакал.              Вспоминать школьные годы было трудно.              Наверное, поэтому — так я подумал — ты и принял тогда то решение.              Вспоминать все это было непросто.                     Я вернулся с прогулки и оставил Холдена гулять во дворе — у него там все было устроено для самой беззаботной собачьей жизни. Игрушки, будка, лежанки… У него было все, но ему было мало — я ругался с ним каждый раз, когда он раскапывал мои аккуратные, образцовые грядки или же растаскивал мусор по всему участку. Но это было бесполезно. Я вырастил ужасно не воспитанного пса. Наверное, это хорошо, что я не стал родителем.              Я был рад, что жил не один, а с собакой. Холден спасал меня от одиночества, признаюсь. Однако оно было таким сквозящим, что холод его сковывал и заставлял дрожать по ночам. Я не любил ночи. Наверное, поэтому я старался рано ложиться.              Я стал ходить по дому и прибираться, пытаясь придумать, как хочу провести свой выходной. В гости ко мне никто не собирался, а раз Юнджи уехала гулять с подругами, я оказался обреченным на то, чтобы провести этот день наедине с собой. Я подумал, что это неплохо: отличная возможность, чтобы заняться мелким ремонтом по дому, на который в привычной суете дней не хватало времени.              Я сходил в гараж, чтобы принести дрель.              Первым делом я решил прикрутить полку. Я сделал ее из сруба сосны, когда подумал, что стена напротив кровати в моей спальне выглядит пустовато.              Я измерил расстояние и стал сверлить. Работу я выполнял кропотливо, поэтому не сразу, из-за шума инструмента, услышал, как Холден на улице стал гавкать.              Когда звуки лая донеслись до моих ушей, я остановился. Пес не переставал голосить до этой секунды, но вдруг перестал, и мне почудилось, словно я услышал чей-то голос. Я отложил инструмент и подошел к окну. Когда я задернул шторы, я не успел разглядеть, кто прошел по дорожке, ведущей от калитки к крыльцу — заметил лишь очертания чьего-то силуэта.              Я поспешил в прихожую и, когда дошел до нее, услышал стук во входную дверь. Сердце мое замерло. Не только потому, что я не ждал гостей, вследствие чего удивился, а еще и потому, что во мне ожила какая-то странная интуиция. Невидимое предчувствие…              Это был стук, проделанный чьей-то рукой. Мне показалось, словно я узнал этот стук. Узнал по самому движению пальцев, которые еще не видел, по тому, каким он был отчетливым, но все равно особо чувствительным, тонким.              Таким же чувствительным и тонким, каким был…              Я цепенел, когда подходил к двери. Мои ноги отяжелели — я и сам не понимал, почему вдруг такой испуг одолел меня. Это же так глупо. Выдумать себе сущий бред просто потому, что на мгновение увидел очертания силуэта и услышал стук, который — совершенно точно — лишь показался знакомым.              Я не писатель. И поэтому мне так сложно сформулировать, каким сильным и отчетливым был мой мандраж, когда я открыл дверь. Я помню физические ощущения. Как я сперва не моргал, а потом часто захлопал ресницами, пытаясь понять, не вижу ли перед собой призрака. Помню, что я по-дурацки открыл рот, потому что у меня отвисла челюсть. Помню, как страшно забилось сердце. Помню, что в ту минуту я вообще не дышал — это нисколько не метафора, это чистая правда.              Как наваждение, как мираж.              Как сон.              

Montell Fish – «Fall in Love with You.»

      Я начал с низа. На ногах кеды, на которые нависали длинные джинсы свободного кроя. Светлого оттенка, небесно-голубые. Я, пугаясь каждого шороха, даже своего, осторожно скользнул взглядом выше. Под узкий ремень была заправлена белая футболка. Укороченный темно-синий кардиган из тонкой шерсти, плотно облегавший худую фигуру. Пуговицы маленькие, круглые. На груди покоились руки, которые сжимали крафтовый пакет. Пальцы, эти пальцы — все такие же длинные, невероятные до одури. Изящные, с выпирающим костяшками…

Fall in love with you, you

My love

      Подниматься взглядом выше было страшно особенно. Смуглая шея, покрытая венками. Острый подбородок, очерченные скулы. Волосы темные, но выпрямленные, уложенные аккуратно. На мочке уха висела сережка с каким-то бирюзовым камнем. Ты стал настоящим модником. Ты выглядел ужасно красиво.              Губы поджимались робкой полуулыбкой. Страшнее всего было заглянуть в глаза. Но я сделал это. Сделал резко, одним решительным движением собственных — и я увидел в них сияние космоса, которое заворожило меня так, что я не мог пошевелиться.       

Maybe it couldn't work out

In the end

      — Я наткнулся тут на пекарню, и при виде этих пирогов на витрине у меня потекли слюнки. Но тут один кусок весит граммов, наверное, триста, мне не умять это все в одиночку. Поможешь?              Улыбка стала широкой. Улыбка эта ожидала ответную, но я лишь качнулся от одолевшего меня ступора.              Меньше всего я хотел, чтобы ты чувствовал себя неловко. Я поперхнулся, когда попытался выдавить из себя слово. Но я смог себя перебороть. Наверное, мне даже удалось произнести непринужденно:              — Ты взял с курицей? — в ответ ты кивнул, поджав губы. — Зря. С курицей у них не очень. Надо было брать с рыбой.              — Ну вот, — протянул ты с наигранным расстройством. — Какое разочарование. Придется выкинуть…       

Maybe this what I deserve now

Better off as friends

      — Нет, — я вдруг набрал воздуха и сделал шаг навстречу: наверное, я слишком сильно испугался того, что ты сейчас вдруг развернешься и уйдешь, чтобы пойти избавляться от этих дурацких пирогов, — с курицей тоже неплохие. Они вкусные.              — Ну хорошо, — ты стал переминаться с ноги на ногу. В данный момент мне стало очевидно, что ты тоже ужасно боишься: ты ерзал и не мог понять, куда деть свой взгляд. Я все не мог решиться, потому что и меня одолевало смятение.              Я выловил твой взгляд, когда выражение твоего лица уже стало иным. Ты нахмурился, стал выглядеть сдержанным и напряженным. И ты не произнес, а шепнул. Видимо, из чувства внутреннего волнения, которое сковало тебя:              — Ты говорил, — последовал тяжелый вздох, — что двери твоего дома всегда будут для меня открыты?              Ты приподнял брови — я увидел в этом надежду.       

And I know

I'm not perfect with love

      — Проходи, — шепнул я с чувством того же волнения. — Ванная прямо по коридору и направо, можешь вымыть руки. Я поставлю чайник.              ***              К еде мы так и не притронулись, а кружки с чаем продолжали стыть на столе. Я сидел напротив и осторожно поглядывал на тебя. Ты прятал взгляд и постоянно прикусывал губу, а брови твои сжимались от напряжения и раздумий. Ты зажимал свои руки коленями, потому что тебе было неловко. Никто из нас не решался заговорить первым. Но мне стало так не по себе от того, что ты испытываешь стеснение рядом со мной, что я постарался завести разговор:              — Ты живешь теперь на Чеджу, да?              — Мм, — мне показалось, ты был благодарен мне за то, что я начал беседу: ты резко повернул голову в мою сторону и осмелился заглянуть в глаза, — жил, да. Но сейчас… скитаюсь, вроде того. Ищу, куда бы мог переехать.       

But maybe

I could be worth your love

      — Тебе не нравится там?              — Нравится, просто, — ты вздохнул и прикрыл глаза, — я не смог почувствовать себя там как дома. Там много туристов, особенно иностранцев, слишком… суетливо. Хочется уединения, тишины. Здесь у вас людно?              — Нет, — я качнул головой. — Даже на пляж народ особо не ходит. Только рыбаки порой скапливаются, когда выгружают лодки, но это не каждый день.              — Море чистое? — ты улыбнулся, а я обмяк тут же.              — Чистое, — шепнул я. — И теплое. Особенно летом. Хотя и сейчас можно мочить ноги.

Fall in love with you, you

My love

      — У тебя так красиво тут, — ты стал обводить взглядом пространство кухни и разглядывать предметы вокруг. — Очень уютно. Дай угадаю: ты сам все это сделал?              — Угу, — не без гордости ответил я. Не смог сдержать улыбки: мне было ужасно приятно, что тебе пришелся по вкусу мой интерьер. — Даже вот этот сервант, — я указал рукой на предмет мебели. — Знаешь, как, оказывается, сложно работать с витражным стеклом?              — Даже представить не могу, — твоя улыбка поражала меня, как солнечный удар. — Я восхищаюсь твоим мастерством. Признаюсь, мне потребовалась немалая выдержка, чтобы не заказать разом всю мебель из вашего последнего каталога. Но я ограничился лампой, креслом, зеркалом и шкафом для обуви…       

Fall in love with you, you

My love

      — Погоди, — я нахмурился, поскольку неожиданно для себя вспомнил этот недавний заказ. — Настольной лампой? Или напольной?              — Настольной.              — Погоди… — я стал припоминать. — Лампа с бронзовой отделкой и тканевым плафоном. Да?              — Да, — ты удивленно выгнул брови.              — Я помню этот заказ, — признался я. — Но не помню, чтобы…              — В контактах было указано мое имя? — я сдержанно кивнул. — Да. Извини. Я не хотел, чтобы ты узнал, кто был заказчиком, поэтому попросил своего помощника оформить заказ на себя.              Я вздохнул. Во мне смешивались и довольство, и настороженность.              — Она очень красивая, — ты прервал молчание. — Отлично вписалась в интерьер. У тебя талант. Ты знаешь об этом?              — Догадываюсь, — я потер затылок ладонью. — Люди поговаривают.              — И не просто так, — произнес ты. — Я очень рад, что ты нашел себе дело по душе.              — Ну я же обещал…              От этих слов ты беспокойно вздохнул, и повисла многозначительная тишина. Я не знаю, о чем ты думал. Взгляд твой был сосредоточенным на предметах мебели в моем доме, а я чувствовал, что дом мой наконец-то наполнился теплом. Пока что трепещущим, боязливым — но это было тепло.              — Поешь… — осторожно шепнул я, когда взгляд упал на выпечку. — Ты завтракал?              Ты качнул головой, подперев голову рукой.              — Тогда поешь… Хочешь, я поищу еще что-нибудь? Правда, не знаю, что и предложить… У меня там, кроме мяса, овощей и яиц, наверное, и нет ничего… Но подожди, кажется, у меня оставались какие-то сладости…              — Не волнуйся, — ты остановил меня жестом руки, после чего взял кусок и сделал укус. Ты стал жевать, а уголки губ поднялись вверх. — М-м-мм! — неожиданно воскликнул ты и посмотрел на меня, как на предателя. — Это очень вкусно!              — Я специально занизил ожидания, — в ответ я хитро улыбнулся. — Неплохо, правда?              — Неплохо? — продолжал удивляться ты. — Да эти пироги вкуснее, чем те, что готовит моя мама!              — Не смей посягать на святое, — я цокнул. Пироги, которые готовила раньше твоя мама, я считал неприкосновенными. — Но да, — я решил вдаться в подробности местной жизни, — эту пекарню держит Ынсок, мой приятель. Он хороший человек. Они с женой пекут всю продукцию сами.              — Если он твой приятель, то он может сделать скидку?              — Думаю, да, — я рассмеялся. — Если я попрошу, то да, я думаю, он не откажет.              — Отлично, — со всей деловитой серьезностью в голосе произнес ты и потер ладонями, чтобы смахнуть с них крошки. — Тогда на обратном пути ты зайдешь туда со мной, чтобы я купил со скидкой сразу несколько таких пирогов.              — Договорились, — я продолжал улыбаться.              Неловкость из-за разговора о пирогах и скидках вдруг рассеилась. Стало очень легко, как будто мы и не расставались. Это было странно осознавать. Но внутри себя я ощущал такое тепло, как будто температура моего тела поднялась на пару градусов.              — Правда чистое? — спросил ты невзначай спустя пару минут.              — Море? — уточнил я. — Правда. Хочешь посмотреть?              Я зарделся, когда ты несколько раз восторженно кивнул. Зарделся, потому что я… ведь планировал описывать тебе это море. В письме. И я никак не мог предположить, что смогу посмотреть на него с тобой вместе.              Это все еще было похоже на сон.                            Когда мы одевались в прихожей, мы непредвиденно встали друг напротив друга. Ты посмотрел на меня загадочно, и улыбка твоя была не менее таинственной. Я, отчего-то в момент не испугавшись внезапной близости, протянул руку к твоему уху. Я коснулся даже не мочки, а самой сережки — лишь едва, но этим движением вогнал тебя в краску, из-за чего ты отвернул голову, чтобы спрятать глаза.              — Ты проколол ухо? — поинтересовался я.              — Да, — протянул ты тихо. — Давно еще.              — Тебе очень идет, — я осторожно выловил твой взгляд. В нем таились и застенчивость, и неясная мне стыдливость.              — А ты проколол бровь?              Я и сам забыл об этом. Поэтому потрогал пальцами короткую штангу, которая была вогнана в угол моей брови.              — А, да, — я как будто удивился, обнаружив открытие. — Тоже давно. Один мой друг держит тут свой небольшой тату-салон. Я однажды пришел к нему, и он развел меня на пирсинг. Не знаю, наверное, это смотрится глупо…              — Ничуть, — заверил ты, и я заметил, что глазами ты разглядываешь верхний угол моего лица. А затем твой взгляд скользнул на мою руку. — Мне нравится.              И теперь в краску вогнал меня уже ты. Потому что на мне была надета лишь черная футболка, а ты смелым движением руки взялся за мое оголенное предплечье и стал внимательно его разглядывать — у меня от этого прикосновения внутренние киты забили хвостами по воде. Я часто задышал от того, как стал вдруг волноваться.              — Татуировок стало больше?              — Да, — шепнул не без труда. — Сложно удержаться, когда твой друг работает в тату-салоне…              — «Порвалась дней связующая нить»… — усмехнулся ты, когда прочитал надпись, выбитую на моей руке. — «Гамлет»? Серьезно? Такое клише, Чонгук.              — Это напоминание, — произнес я. — О том, что нам пришлось пережить.              Ты в секунду помрачнел. Но я поспешил успокоить:              — Это не то, о чем ты подумал. О том, что нам пришлось пережить, — это я имею в виду уроки Хосока, когда мы засыпали, слушая бесконечные разъяснения монологов этого Гамлета несчастного.              Ты рассмеялся.              — Говори за себя. Мне всегда было интересно его слушать.              ***              Я отпустил Холдена с поводка, когда мы дошли до берега. Ты шел впереди, обнимая себя руками, и, кажется, оказался заворожен местным пейзажем. А я плелся позади, завороженный тобой. Я все еще не мог поверить в то, что ты не призрак, не фантом. Эта встреча казалось мне нереальной.              Ты остановился и погрузил взгляд в толщу шумной воды. Я осторожно подошел и встал рядом. Когда сморишь на море, сами мысли становятся похожими на эти волны: глубокие, густые, наполненные, тяжелые.              — Как мама? — решил поинтересоваться ты.              — Хорошо, — я смотрел на соленые воды, разливавшиеся в пену совсем рядом с нашими ступнями. — Она давно завязала с алкоголем, теперь совсем не пьет, даже по праздникам. Стала лучше выглядеть, хотя годы берут свое. Не знаю, чем именно наполнена теперь ее жизнь: мы видимся редко. Но, судя по тому, что она рассказывает мне по телефону, она только и делает, что видится с подружками, так что…              — Скорее всего, так и есть, — смешок щекотнул мне уши. — Моя частенько рассказывает мне об их с ней тусовках.              — Так они до сих пор дружат?              — Представляешь? — ты выгнул бровь, посмотрев на меня. — Удивительно, да?              — Пожалуй.              — А папа?              — Погиб два с половиной года назад, — я увидел встревоженность на твоем лице и поспешил расслабить: — Не волнуйся. Я легко это пережил. Все-таки мы были совсем неблизки. Никогда не были близки. Это произошло быстро, он почти не мучился. Приступ. Естественно это произошло как-то, само собой. Все-таки уже возраст. Сердце у него тоже всю жизнь было ни к черту. Спасибо ему за хорошие гены. В кавычках, конечно…              — Возраст? — ты сжал брови, выражая сочувствие. — Да брось. Сколько ему было?              — Вообще-то почти семьдесят.              — Вот черт, — ты отвел взгляд. — Я даже как-то не задумался. Как же быстро летит время…              — Так ведь и нам с тобой скоро по сорок, не забывай.              — Ну зачем было портить настроение… — ты лукаво улыбнулся, прикрыв глаза, и я улыбнулся в ответ. — Еще не скоро. Целых два года впереди.              — Согласен, — я посмотрел на своего пса, который игрался с водой неподалеку.              Не могу сказать про себя, но ты на свой возраст совсем не выглядел. Ты был таким же красивым, как и раньше, и на лице твоем не было ни единой морщины. А глаза все такие же юные, по-детски чистые, ясные…              ***       

      Мы дошли до причала. Он тебе почему-то особенно приглянулся. К причалу были привязаны лодки как местных рыбаков, так и просто любителей водных прогулок. Мы сели на краю: я свесил ноги над водой, а ты поджал колени руками, положил на них голову и стал мечтательно смотреть в даль.              Ты впал в задумчивость — я хорошо помнил это твое состояние, которое умел считывать. Я знал, что в голове твоей варятся мысли, а в теле живут недоступные мне чувства. Я разглядывал тебя уже без страха.              — Ты не куришь?              Я подумал, что если бы я курил, то обязательно бы сделал это здесь и сейчас — уж слишком здесь было романтично и живописно. Грех не затянуться в такой ситуации дымом, если можешь себе это позволить.              — Бросил, — коротко произнес ты. — Давно. Выпиваю тоже нечасто. И, — ты остановился, сощурившись, чтобы вспомнить или посчитать что-то в уме, — тысяча восемьсот с чем-то, кажется. Вроде бы столько.              — Дней? — уточнил я.              — Да, — подтвердил ты. — Как я абсолютно чист.              Я был безгранично рад это услышать, от всего сердца рад. Я почувствовал бы себя на дне пропасти, если бы узнал, что наркотики продолжают вмешиваться в твою жизнь.              — Поздравляю тебя, — искренне сказал я. — Это огромный труд. Ты молодец…              — Спасибо, — отрешенно произнес ты. — Это было непросто.              Разговор об этом явно заставил впасть тебя в сложные чувства, и ты выпрямил ноги, чтобы свесить их. Уперся ладонями в край деревянной доски и стал смотреть вниз.              Когда мой взгляд зацепился за твое запястье, я вдруг заметил плетеный браслет. Знакомый, из-за чего не мог не улыбнуться.              — Какая милая фенечка, — сказал я.              Ты приподнял уголок рта и поднял руку, чтобы посмотреть на изделие:              — Да, мне тоже очень нравится. Это мне Давон сплела, представляешь? — ты посмотрел на меня таким высокомерным взглядом, из-за которого я, по всей видимости, должен был начать страшно завидовать. — Утверждала, что мама ей совсем не помогала, и она сплела ее «совсем, совсем» сама. Я ей, конечно, верю.              — Представляю, — ехидно улыбнувшись, ответил я и потянулся к карману джинсов, чтобы выудить оттуда предмет — ткнуть тебя в это обстоятельство носом, чтобы не зазнавался.              Я надел свою фенечку, которую Давон сплела и мне, на запястье.              И покрутил в воздухе рукой.              — Какая прелесть, — засмеялся ты. — Так у нас парные браслеты?              — Не думаю, что это был ее план.              — Она смышленая. Так что кто знает…              ***              Спешить никуда не хотелось, так что мы продолжали плестись куда глаза глядят. Неторопливые разговоры обо всем и ни о чем текли сами собой, но и молчать рядом, задерживаясь взглядом на чем-нибудь, было до одури комфортно тоже.              Мне было приятно даже просто дышать рядом с тобой.              И видеть тебя — в одном этом обстоятельстве было столько смысла и чувства, что у меня просто-напросто кружилась голова.              Я удивился, когда обнаружил, взглянув на наручные часы, что был уже час дня. Время летело поистине незаметно. Мы были в центре города, если это вообще можно назвать центром, когда я осознал, сколько уже прошло времени.              — Ты не проголодался? — поинтересовался я.              — Хочешь пообедать? — ты одарил меня своей улыбкой. — Давай.              — Тут неподалеку есть очень неплохая китайская забегаловка. На вид не очень, но ее держат мигранты, так что кухня отменная. Такой вкусной курицы я не ел даже в Пекине. И пельмени с уткой обязательно надо пробовать.              — О, я сейчас готов убить за утку, — протянул ты. — А как у них с жареным рисом?              — Вкусный. Но лучше взять лапшу. Они лепят ее сами.              — Ну все, у меня разыгрался аппетит. Веди меня в это святилище.              ***       

      Когда мы сели за столик, мы вдруг почувствовали, насколько голодными, оказывается, были к этому моменту, поэтому заказали, кажется, половину меню.              Я частенько бывал в этом месте, так что местный персонал знал меня хорошо. Знали и Холдена, которому любезно тут же принесли миску с водой. Тот, поддавшись своей проказливости, тут же поднялся на лапы и чуть не опрокинул ее на пол, но я вовремя его предостерег:              — Холден, — строго сказал я, — нельзя.              Я дождался, пока мой питомец послушается, а когда убедился в том, что он хорошо понял, что я имею в виду, сказал:              — Можно, — он принялся пить осторожно, не разбрызгивая капли вокруг себя, и я остался доволен — мы с ним много времени потратили на то, чтобы научиться делать это. — Молодец. Хороший мальчик, — я коротко потрепал его за ухом.              — Холден, — ты держал руки у лица и улыбался, наблюдая за нами, — это как Колфилд?              Я отчего-то засмущался.              — Угу, — признался я.              — Ну Чонгу-ук, — ты стал смеяться, а от того, как ты произнес мое имя, у меня мурашки побежали по телу. — Стыдно же, когда тебе почти сорок, оставаться фанатом «Над пропастью во ржи»… Этим романом надо увлекаться лет в пятнадцать…              Я знал, что ты не всерьез. И улыбнулся в ответ:              — Да ладно. Хорошая книжка же…              — Что тебе в ней так нравится?              — Не знаю, — я пожал плечами, задумавшись. — Просто читаешь и узнаешь в каждом слове себя. Все чувствуешь, что чувствовал он. Все это одиночество, всю эту пустоту внутри, которую выразить не можешь. Одиночество даже тогда, когда разговариваешь с людьми. Думаю, он был очень одиноким — Холден, я имею в виду. Это очень грустная история, если подумать.              — Согласен с тобой, — с меланхоличной серьезностью произнес ты. Ты чесал волосы у себя на затылке и смотрел на меня с выражением крайнего глубокомыслия. — Знаешь, мне всегда казалось, что Холден Колфилд почти как Иисус Христос.              — Серьезно? — я не без удовольствия стал подтрунивать над тобой. — И здесь ты сумел каким-то образом выискать свои излюбленные христианские мотивы?              — Да, ты прав, я похож на фанатика, — ты засмеялся и стал прятать лицо в ладонях. — Но я имею в виду… — ты задумался, а я стал осторожно выжидать твои мысли, которые ощущал безумно ценными. — Он такой же, как все, да? Такой же ребенок. Такой же, как все. Но такой необыкновенный… Он… необыкновенный. Да. Он кажется мне необыкновенным. Все же похожим на всех остальных.              — Почему?              — Ему не скучно с людьми. Наверное, поэтому. Ему нравятся эти люди, с которыми он вступает в эти бесконечные беседы, которые только кажутся бессмысленными. Вот проститука — а он видит в ней человека, и он хочет ее спасти. Не в плане того, чтобы помочь ей сбежать, а в плане человеческом, сиюминутном: давай поговорим, заявляет он ей, давай просто поговорим — ну ты же человек, человек… А помнишь встречу в поезде, встречу с мамой этого его одноклассника Эрнеста, агрессивного, никчемного и глупого хулигана? Почти преступника. Помнишь, что Холден говорит его матери, когда случайно встречает ее в поезде? Он же дарит ей сказку. Сказку, в которой эта женщина так страшно нуждалась. Сказку о том, что ее сын — самый достойный и скромный ученик в школе. Да, сам Холден этого не осознает — в романе он описывает это как шутку, которую он проделал от скуки, но ведь это лишь первый план повествования, но в любой книге важнее всего подтекст… Подтекст здесь в том, что Холден любит абсолютного каждого человека, которого встречает на своем пути, даже самого гадкого и низкого, даже самого недостойного…              — Я с тобой согласен, — ответил я, с интересом наблюдая за увлеченностью на твоем лице. — Но при чем тут Иисус?              — «Следуйте за Мною, и я сделаю вас ловцами человеков». «Catcher in the rye» — это переводится как «ловец». Ловец — это тот, кто пришел в мир, чтобы спасать души людей, души в первую очередь детей, потому что они невинны, потому что дети больше остальных заслуживают быть спасенными.              — «А я стою на самом краю скалы, над пропастью… И моё дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть», — ты вцепился в меня взглядом, наверное, удивившись тому, что я помню цитату дословно. — И поэтому в финале, — я стал говорить осторожно, — когда он наблюдает за тем, как его сестренка катается на карусели, он впервые чувствует себя счастливым.              — Потому что он оберегает ее, да, — ты продолжил. — И потом он пишет в самом конце… Помнишь? «Вы лучше никому ничего не рассказывайте», — говорит Холден, — «А то расскажете про всех — и вам без них станет скучно». Понимаешь? Он все-таки их всех любил. Хоть он и боролся с этим чувством… Он грубил, изображал из себя клоуна, лукавил, гримасничал, играл роль, но… в конечном итоге он всех полюбил. И негодяя Стрэдлейтера, и мерзкого Экли, и отвратительного Мориса — всех.              В этот момент принесли еду, и нам пришлось замолчать. Я крепко задумался. И резко вспомнил, почему так сильно всегда любил слушать, когда ты рассуждал о книгах. Было в этом что-то абсолютно завораживающее. И тогда. И до сих пор…              Я наблюдал за тем, как на столе перед нами появляются тарелки с горячим, и продолжал прокручивать в голове твои слова. Перед глазами стали всплывать образы тех моих мальчишек, за которыми я приглядывал в детском доме, — Джунхёка и Джунмёна. Печальные глаза малышки Юны, которые совсем не подходили ее возрасту. Текущий вечной рекой заливистый смех Давон. Дети, дети, невинные дети, с переломанными уже судьбами — у каждого из них была такая, кроме, пожалуй, последней, но это совсем не значило, что и она не нуждалась в защите, не нуждалась в ловце…              — Это потрясающе! — воскликнул ты, взмахнув палочками возле своего лица. — Попробуй, пожалуйста. Это очень вкусно…              И я, улыбнувшись, принялся есть.                            — А тебе можно такое? — спросил ты обеспокоенно спустя пару минут. — Тут же все жареное, жирное…              — Можно иногда. Если не злоупотреблять.              — Ладно, — ты сделал глоток воды. — Как твое здоровье?              — Ну, — протянул я ласково, — Чимин говорит, что я мечу в мировой рекорд. Но я думаю, что ему просто хочется в это верить. Однако все хорошо. Правда. По всем остальным показателям я со своим нынешним состоянием здоровья хоть в космос лететь могу. Ну, это Чимин так говорит, опять же. Но все правда отлично. Я прекрасно себя чувствую. Я привык к своему новому сердцу, как и к образу жизни.              Улыбка дернулась на твоем лице, но глаза заметно погрустнели. Мне казалось, я понимал, в чем причина: ведь я невольно напомнил. Напомнил о том, что люди после пересадки не живут долго. Десять-пятнадцать лет — это в среднем, при хорошем стечении обстоятельств — двадцать, максимум тридцать. Тридцать девять. Тридцать девять лет — зафиксированный мировой рекорд. Голландец, которого зовут Берт Янссен, побил его. Если, конечно, можно так выразиться. Вряд ли ведь это соревнование.              — Я заплачу, — я остановил тебя жестом выставленной руки, когда нам принесли счет, а ты зачем-то потянулся к своим вещам.              — С чего это вдруг? — лукаво улыбнулся ты. — Я и сам могу за нас заплатить.              — Ну, — исказив гримасу, я решил сказать, — я же теперь неплохо зарабатываю, знаешь. Могу я тебя угостить?              — Хвастаешься, значит? — ты усмехнулся.              — Могу себе позволить, — я пожал плечами.              ***       

      Я предложил тебе дойти до местного парка, когда было уже около трех часов дня. Это был больше не парк, а, скорее, полудикий заповедник, который, благодаря содействию местных муниципальных властей, за последние пару лет сильно облагородили. Теперь здесь были ровные дорожки, уличные фонари, скамейки и несколько детских площадок. Я любил приводить сюда своих детишек, за которыми приглядывал. Близнецы, Джунхёк и Джунмён, могли часами играть в пиратов или супергероев, завладевая площадкой целиком, пока я с интересом наблюдал за ними со стороны. Давон обожала качели — она могла увлечься этим занятием минут на сорок и постоянно уговаривала меня раскачивать ее сильнее. А с Юной мы любили ходить и закапывать какие-нибудь наши с ней сокровища, о которых знали только мы вдвоем. Потом мы с ней садились и рисовали карту. Ей жутко это нравилось…              Ты шел неспешным шагом и рассматривал деревья вокруг. Ты все спрашивал, не отвлек ли ты меня от каких-нибудь важных дел, ведь ты приехал без предупреждения, а у меня, должно быть, были свои планы…              А я все не понимал, как объяснить тебе, что единственное важное дело, которое у меня теперь может быть, — это ты. И ты можешь распоряжаться всеми моими никчемными планами так, как тебе вздумается.              Про себя, когда я наблюдал за тобой, когда я следовал за тобой, я даже удивлялся этому своему ощущению, которое за прошедшие десять лет ни капельки не изменилось. Мой психоаналитик говорил, что мне нужно научиться проживать негативные эмоции: злость, обиду, гнев, стыд, разочарование. Я давно не занимаюсь терапией, но сейчас задумался: не должен ли я на тебя злиться? Не правильнее было бы, если бы я испытывал обиду? Ты ведь все-таки бросил меня, ты оставил меня одного и даже ни разу не позвонил, не написал, не поинтересовался, как я живу, — ни разу за десять лет.              Но ни грамма подобных чувств я в себе не обнаружил. Я не думаю, что подавил их, нет. Думаю, я научился быть честным с собой, поэтому ощущал это искренне.              

Bon Iver — «Wash»

      Я испытывал эмоции, наоборот, самые положительные, каких, наверное, ни разу за прошедшие годы не испытывал: это была радость. Умиление. Интерес. Спокойствие. Возбужденный восторг. Влюбленность…              Все такая же сильная, как десять и двадцать лет тому назад.              Такая же сильная, но все-таки уже совсем другая. Это чувство, мне знакомое, обрело теперь другие краски, иные оттенки — она стала взрослой, она стала взвешенной. Она была тяжелой, ощутимо тяжелой, но это была не давящая тяжесть, это был груз, который хочется бережно нести и лелеять. Наверное, так…       

Climb

Is all we know

When thaw

Is not below us

      Ты предложил полежать на траве, и я согласился. Мы подложили руки под головы и начали следить за облаками — совсем так же, как в детстве.              Холден мирно сопел рядом.              — Это похоже на бегемота, который держит зубами розу, — чистое ребячество, которому мы отчего-то поддались.              — Ну нет, — возразил я. — Это же кусок сахарной ваты. Разве ты не видишь? Даже палочка торчит, вон, — я ткнул пальцем в небо.       

No, can't grow up

In that iron ground

      Ты стал смеяться:              — Как же у тебя плохо с воображением, Чонгук…              — С чего это?!              — Потому что любое облако похоже на сахарную вату, — ты повернулся на бок и подпер голову рукой. Я повернул глаза в твою сторону. Ты смотрел на меня с притворным лукавством, не переставал улыбаться — сияние твоего лица слепило меня больше, чем солнце, висевшее над головой.       

Bet

Is hardly shown

Scraped

Across the foam

             Я совсем не видел в тебе отпечатка возраста. На наш с тобой возраст я отчего-то себя не ощущал. Мне казалось, что мы все еще такие же дети. «Взрослый человек — это ребенок, которому удалось выжить», — в голове пронеслась чья-то фраза, пока я продолжал смотреть тебе в глаза.              — Что бы ты выбрал, — неожиданно начал говорить ты, а я усмехнулся: неужели мы и сейчас станем играть в эту игру? — Быть любимым. Или быть свободным?              Ты улыбался слишком беззаботно для того, насколько серьезным и смыслоопределяющим был этот вопрос.       

Like they stole it

And, oh, how they hold it

             — Любовь — это уже не свобода, — я отвечал честно; так, как думаю. — Невозможно чувствовать себя свободным, если любишь кого-то.              — Поэтому я и спросил.              — Первое, конечно. В чем ценность свободы, если, помимо нее, у тебя нет ничего, кроме пустоты?              Человек, который в свое время выбрал быть свободным, прикрыл глаза и откинулся на спину. Тяжело вздохнул. Может быть, я попал случайно в какой-то невидимый нерв… Но я не хотел этого делать — я просто отвечал на вопрос.

I… I'm growing like the quickening hues

I… I'm telling darkness from lines on you

      — Ты думаешь, что пустота может быть заполнена только любовью? — медленно уточнил ты, выдержав паузу.              — А чем еще, если не ей?              Я рассматривал тебя, пока ты жмурил глаза от солнечного света и прикрывал их обратными сторонами ладоней.              — Может быть, это первоначальная человеческая интенция? Я имею в виду, с самого начала у человека может быть либо любовь, либо пустота в сердце. В зависимости от того, в какой семейной обстановке он вырос. Либо одно, либо второе, другого не дано.              — Я не думаю, что это так.              — Почему?              — В таком случае в нашем мире никто бы друг друга не любил. Люди бы не вступали в отношения, не женились бы, не заводили детей. Потому что не бывает людей без травм, у каждого найдется какая-нибудь своя боль, и в таком случае, если следовать твоей логике, все должны были бы скитаться по одиночке, обреченные ощущать пустоту.              Ты продолжал держать глаза закрытыми и болтал коленями в воздухе. Ты ничего не ответил.

Over havens fora

Full and swollen morass, young habitat

All been living alone

Where the ice snap and the hold clast are known

      — Ну и чего ты молчишь?              — Не нашел контраргументов, — ты поднял туловище и сел. Я сделал то же самое, выставив руки у себя за спиной, — к сожалению.              Ты впал в меланхоличность. Я поспешил вывести тебя из нее — я хотел, чтобы тебе сегодня было весело, а не грустно. Я посмотрел в сторону и невзначай обнаружил, что мы сидим в том самом месте, поэтому стал тыкать пальцем в нужную точку:              — Смотри, — я окликнул тебя. — Видишь?              Ты стал вглядываться в орнамент кустарников, на который я тебе указывал.       

Home

We're savage high

Come

We finally cry

      — Похоже на силуэт девушки, правда? Как будто лицо в профиль. И волосы, — я стал водить очертания в воздухе, а ты, кажется, удивился.              — И правда. Как ты заметил?              — Это Юна мне показала, — без доли какой-либо двусмысленности ответил я. — Сам бы я не заметил.              — Юна? — я тут же посмотрел тебе в глаза. Всего на секунду, это длилось одно мгновение, я увидел в них проблеск. Горящий проблеск — его ни с чем не спутаешь, если видел в жизни хоть раз. Я самодовольно усмехнулся. Я был по-настоящему удовлетворен этим фактом, как какой-то тиран.              — Ей семь, — я посмотрел на тебя с издевкой, а ты тут же покраснел и опустил взгляд.       

Oh, and we don it

Because it's right

... I was too sore for sight

      — Я так и подумал, — стыдливо ответил ты. «Ага, как же», — пронеслось в моей голове почти надменное. — Только дети умеют замечать подобные вещи. Видеть красоту вокруг. Кто она?              — Девочка из детского дома, о которой я забочусь, — мне не хотелось выставлять подобные свои дела напоказ, и я почувствовал смущение.              — В самом деле? — ты оказался изумлен.              — Да, она замечательная, — стал рассказывать я. — Ты бы в нее влюбился.              — Тебе нравятся дети? — ты стал любопытствовать.

All been living alone

Where the cracks at in the low part of the stoning

      — Угу, — протянул я, задумавшись. — Мне с ними легко. И они все постоянно меня чем-нибудь удивляют. Вот, например, это — разве можно теперь развидеть в этих кустах профиль женского лица? А ведь это всего лишь случайный куст посреди парка. Представляешь… Я имею в виду, если задуматься: представляешь, каким необычным они видят весь мир вокруг?              — Я часто об этом думаю, — ты потер затылок ладонью, словно застеснявшись чего-то. — Ты бы хотел иметь своих детей? Я имею в виду… если была бы возможность.              — Да, конечно, — с легкостью ответил я.              — Сколько?              — Это зависело бы от моего партнера.              — А если бы партнер попросил озвучить свое собственное желание?              — Тогда много, — признался я, обнаружив, что размышляю всерьез об этом, кажется, впервые. — Три, четыре. Может, пять. Чтобы дом был наполнен криками и визгами, чтобы в доме постоянно царила детская суматоха. Думаю, мне бы это очень нравилось.

Enough of this

Give us the grown

Give us the grown

      — Пять?! — ты воскликнул почти недовольно. — Что ж не десять!              Я рассмеялся, а ты поднялся на ноги и протянул мне руку, чтобы помочь встать.              ***              Мы вернулись домой к вечеру. В руках я нес пакеты с покупками — мы провели много времени на местном рынке, который очень привлек твое внимание; ты выразил желание обойти все лавки, чтобы ознакомиться с ассортиментом целиком. Ты держал в руке рожок с ванильным мороженым. На шее у тебя красовалась недавно купленная подвеска — я заметил, что твой взгляд задержался на ней, когда ты проходил мимо магазинчика с украшениями ручной работы. Мне ужасно захотелось купить ее тебе и подарить исподтишка. Я сделал это, когда ты озвучивал свой заказ мороженщику — подошел сзади и осторожно, стараясь не касаться кожи, застегнул ее у тебя на шее. Это был очень интимный момент, из-за которого мы оба замерли.              Но ты поблагодарил меня, и я чувствовал себя поистине счастливым.              Ты обводил взглядом пространство моей гостиной, внимательно изучая каждый тщательно подобранный здесь предмет. Я очень гордился этой комнатой, если честно. И испытывал детский и чистый восторг, когда видел процесс созерцания на твоем лице.              — Что это за картина? — спросил ты с интересом и откусил мороженое. После этого ты облизнул губы. От этого короткого движения мне пришлось сглотнуть. А щеки мои начинали гореть…              — Одна художница — она работает у меня дизайнером — нарисовала ее.              — Твоя любовь к морю, если честно, просто какая-то нездоровая, — улыбнулся ты, продолжив рассматривать полотно с морским пейзажем.              — Да, но далеко не все умеют рисовать хорошие пейзажи, — я подошел и встал рядом. — Чаще всего море на полотнах получается плоским. А ей удалось передать глубину. Согласен?              Ты повернул ко мне голову, и я заметил, что кусочек крема застыл у тебя над уголком губы.              Я совсем не подумал, прежде чем сделал это — поднес большой палец прямо к твоему лицу. Просто чтобы вытереть след от мороженого с твоей кожи. Но ты тут же стушевался, а в глазах твоих что-то вспыхнуло.              Я оробел тоже.              — Согласен, — шепнул ты едва слышно. — У тебя очень красивый дом, Чонгук.              — Правда? — не без бахвальства переспросил я. — Тебе нравится?              — Очень.              Меня одолело чувство такого удовольствия, как будто я отличник, который получил пятерку по сложному предмету и вместе с тем похвалу от самого строгого в мире учителя. Честно признаться, я постоянно думал о тебе, когда еще только согласовывал проекты своего интерьера. Я привлек к работе несколько дизайнеров сразу, потому что хотел добиться безупречности. Когда я продумывал оформление комнат, я постоянно спрашивал себя: интересно, что бы сказал Тэхен, если бы увидел это? Но я никогда не подозревал, что такое в самом деле может случиться — что ты посмотришь на результаты моих усилий вживую и даже оценишь их.              — Ты проголодался? — решил спросить я, ведь время близилось к ужину.              — Не то чтобы сильно, — ты доел рожок и наспех облизнул пальцы. — А ты?              — Можно пожарить стейки на гриле, это как раз займет часа полтора, — предложил я. — Как тебе идея?              — Отличная.              — Тогда пойдем.              — Ой, кстати, — ты неожиданно для самого себя что-то вспомнил и округлил глаза. — Какой же я дурак, Чонгук! Я же привез тебе подарок!              — Подарок? — изумился я.              — Безделушка. Но подожди-ка! — ты сбегал в прихожую и вернулся через минуту. В руках ты держал сверток крафтовой подарочной бумаги, обернутой изящным бантом. — Вот. Мелочь, правда. Но я подумал, что это будет ужасно символично. Наверное, даже слишком.              Я развернул бумагу. Под ее слоями я обнаружил фигурку — глянцевую статуэтку. Я стал с интересом крутить ее в руках.              — Однажды ты подарил мне фигурку Офелии, помнишь? — ты задал вопрос риторический. — Я до сих пор храню ее, — от этих слов внутри у меня что-то сжалось. — Она красивая. Но Офелия — это очень грустный образ, который напоминает о грустном. Грустный, как и сам Гамлет. Я подумал, что нужно отыскать какого-нибудь более жизнеутверждающего героя…              — Это Дон Кихот? — я не догадался, а прочитал внизу: имя было выбито.              — Да, — ласково усмехнулся ты. — Хоть он и рыцарь «Печального образа», я все равно нахожу в нем что-то безгранично светлое. С его непримиримым чувством справедливости, с его почти слепой верой в идеалы, с его благородством и отвагой, с его вечным стремлением творить добро — думаю, нам всем стоит быть как Дон Кихот. С годами я начинаю думать о том, что только если жить, как он, то можно жить по-настоящему. Верить в лучшее, видеть во всем красоту, бороться и верить, несмотря ни на что… Я опять много болтаю, да?              — Я бы так хотел, чтобы ты никогда не останавливался, — я мягко улыбнулся тебе. — Спасибо огромное. Я поставлю ее сюда, — я поместил фигурку на полку возле камина. — Идеально вписалась, да?              — Мне нравится, — ты просиял. — Ну, теперь идем.              ***       

      Я предложил тебе выпить вина, которое нашел у себя в холодильнике, пока доставал продукты. Ты согласился.              Теперь ты стоял напротив гриля, возле моей беседки, держал бокал одной рукой, а второй обнимал себя за живот. Я пытался развести огонь зажигалкой, в которой, кажется, кончился газ. Я чувствовал себя глупо:              — Черт… — выругался я. — Подождешь, ладно? Я сбегаю в гараж за горелкой.              — Попробуй вот этим, — и вдруг ты достал из кармана металлическую зажигалку «зиппо». Волосы у меня сами собой встали дыбом, и я, опешив, потупил взгляд. — Я как раз недавно заправил ее.              — Спасибо… — шепнул я робко.              В руке она ощущалась точно так же, как я помнил. Тяжелая, увесистая, с характерным звучным щелчком. Я стал разводить огонь. И думать…              Ты, кажется, задумался тоже.              Несколько минут мы провели в многозначительной тишине. Краски сумерек стали сгущаться. Потемнело и похолодало слегка. Тепло огня пришлось кстати. Он — свет костра — озарил твое лицо, которое в новых тонах выглядело теперь особенно выразительно.              Все, что произошло в течение сегодняшнего дна, стало складываться в единую картину, смысла и красоты которой я пока не мог, пока не позволял себе осознать. Ты следил за моим бизнесом и заказывал мою мебель. Ты знал, где я живу, и приехал сюда, ко мне. Ты провел со мной весь день, потому что… хотел? Ты помнил все наши с тобой старые привычки, ты играл со мной в «Или/или» и описывал вслух, на чьи фигуры, по твоему мнению, похожи проплывающие мимо облака — так же, как ты делал это тогда. Однажды ты подарил мне свою книгу, подписанный экземпляр своего первого романа. Ты хранил у себя фигурку Офелии, которую я подарил тебе однажды, ты хранил и оберегал зажигалку Джинёна, которую я отдал тебе тогда, в нашу самую последнюю встречу. Ты мрачнел, ты тускнел, когда слышал напоминание о моем диагнозе, когда слышал упоминания женских имен, которые я ненароком произносил. Ты застывал, когда я приближался к тебе, когда я касался тебя даже невесомо. Ты краснел…              Ты тоже думал обо мне все эти годы, Тэхен?              Ты вспоминал?              Ты скучал?              Ты хотел встретиться?              Ты все еще, может быть…              И ты тоже испытываешь теперь трепет? Такой же, какой испытываю и я?              Но почему тогда…              — Ты скучаешь по нему? — ты вырвал меня из процесса нелегких размышлений, и мне пришлось напрячься, чтобы понять, что ты говоришь о моем брате.              — Постоянно, — доверительная атмосфера, которую способны были создать языки огня и синева сумерек, смогла заставить меня быть откровенным. Хотя, если честно, мне нечего было от тебя скрывать.              — Я тоже, — ты горько усмехнулся. — Он был таким необыкновенным. Правда?              — Правда, — коротко ответил я.              — Что бы ты хотел, чтобы он сказал тебе? — ты задал непростой, глубокий вопрос, впрочем, каждый твой вопрос был таким. — Представь на секунду, что было бы, если бы он не ушел. Если бы он приехал к тебе в гости сегодня, а не я. Как ты думаешь: что бы он сказал?              — Я бы хотел, чтобы он похвалил меня, — я вздохнул. — Чтобы сказал, что ему нравится мой дом, мой пес; что ему нравится, каким человеком я теперь стал. Я бы хотел, чтобы он сказал, что он гордится мной. Хотел бы, чтобы признался в том, что и у него все хорошо тоже. Хотел бы, чтобы он привез ко мне племянников. Я хотел бы… увидеть его… улыбающимся. Я хотел бы пошутить так, чтобы он рассмеялся. Хотел бы… обнять его. И сказать… что скучал. И я… хотел бы услышать, что он… скучал тоже.              В носу у меня защипало, и я прервался. По жалости, застывшей в твоих глазах, я видел, что ты все понимаешь. Выдержав паузу, чтобы дать мне время оправиться, ты произнес тихо:              — Я не Джинён, — ты приподнял одно плечо, сжавшись туловищем. — Но мне очень нравится твой дом, а Холден, хоть ты и зовешь его проказником, — просто чудо, а не пёс. Я не Джинён, но могу сказать, что мне ужасно нравится, каким человеком ты стал. Ты всегда был сильным, но теперь ты еще и особенно ответственный, и серьезный. И добрый. И заботящийся об окружающих. И чуткий… Я не Джинён, но я горжусь тобой. Я не могу привезти тебе племянников, но могу улыбнуться и рассмеяться от какой-нибудь твоей шутки. Могу обнять. И сказать, что я…              — Скучал?..       

Lord Huron (with August Ponthier) — «I Lied»

      Это слово повисло таким свинцовым облаком, что ты сжал губы и стал тяжело дышать. Ты смотрел на меня так, словно умолял о чем-то глазами. А я ни на чем не хотел настаивать. Поэтому поспешил сменить тему:              — Мне сильно понравилась твоя первая книга, — я заговорил о ней, потому что, если задуматься, это было одно из немногого, что я достоверно знал о том, как ты провел десятилетний отрывок жизни. — Надеюсь, ты продолжаешь писать?              — Я задумал одну историю пару лет тому назад, но все никак не могу собраться с силами, — ты растворил задумчивый взгляд в пламени.       

I swore that I'd become a better man for you and I tried

Tried to change my ways and walk the line you follow

      — О чем она?              — Это история о двух подростках, — ты наклонил голову. — С элементами детектива. Там нелинейное повествование, все немного запутанно, в общем… — ты закрыл глаза и помотал головой.              — Она автобиографична?..              — Угу, — промычал ты. — Я хотел написать о нас, — ты осторожно поднял на меня глаза, но тут же опустил. — Я чувствовал, что должен это сделать, но до сих пор не могу себя заставить. Сесть и начать писать. Меня хватило только на жалкий набросок первой главы, а дальше… пальцы застывают сами собой. Замысел кажется мне таким живым, но мне не удается пока что преодолеть ступор. И… — на секунду ты сощурился. — Я все не могу придумать, чем бы хотел ее закончить. Какой именно точкой, каким именно словом… Не понимаю, каким должен получиться финал. Плохим или хорошим?.. В общем… Все непросто, — договорив, ты вздохнул.              — Мне жаль это слышать, Тэхен, — я сказал это искренне, насупившись. — Может быть… когда ты придумаешь идею финала, вдохновение придет?              — Может, — ты пожал плечами.              — Знаешь, я ведь тоже время от времени что-то пишу, — я усмехнулся: мне показалось это чем-то смешным. — Во мне нет и доли такого же таланта, какой есть у тебя, я, очевидно, в этом вопросе бездарен, но что-то в этом есть: сесть, начать фиксировать свои мысли, свои ощущения. Облекать образ мыслей в слова — есть в этом какая-то магия. Можно сказать, я веду что-то вроде дневника. В нем я описываю и какие-то фрагменты из прошлого, которые запомнил более отчетливо… Не думаю, что это что-то серьезное; я занимаюсь этим, скорее, от скуки, но… В общем, наверное, уроки Хосока не прошли даром.              — Зря ты называешь себя бездарным, — ты посмотрел на меня так серьезно, что у меня подкосились ноги. — У тебя есть талант, Чонгук. Я говорю об этом со всей уверенностью, потому что я читал твои письма.       

I bore a flame that burned a thousand suns for you, but it died

Told you I could never love somebody else, but I lied

      Я замер. Рот мой распахнулся от изумления и цепкого страха. Кажется, кровь в моих жилах застыла, а конечности одеревенели сами собой. Так ты…       — Что-то я замерз, — неожиданно произнес ты, не дав мне возможности ответить. — Я возьму у тебя какую-нибудь куртку, ладно?              Ты не дождался моего ответа и ушел в дом. Я не стал догонять тебя: подумал, что тебе нужно пару минут побыть наедине с собой.              Да и мне самому, если честно, нужно было многое переварить.       ***              Мы поели в беседке. Я включил обогреватель, потому что ты ежился, даже несмотря на то, что укутался пледом, а огонь продолжал гореть неподалеку.              Ты продолжал пить вино, а я не смел останавливать тебя.              — Как ты…              Ты не успел договорить фразу, и я выругался вслух, потому что тебя перебил звонок. Мой телефон лежал экраном вверх, на него тут же скользнул твой взгляд. Я смотрел тебе в глаза, давая понять, что сейчас все объясню, и видел в них заметный разлив грусти.              — Алло.              — Чонгук, ах, прости меня, я только-только зашла в дом, — стала говорить Юнджи. — Прости, что я так поздно. Ты еще там не задрых? Прогуляемся?              — Юнджи, — я стал говорить как можно более сдержанно, — давай в другой раз. У меня появились кое-какие дела, — я напряженно смотрел тебе в глаза, и ты тоже не отрывал взгляда.       

Mm-mm, mm-mm, I lied

Mm-mm, mm-mm, I lied

      — Что-то случилось? — спросила она.              — Все хорошо, я попозже все объясню. Не обижайся, ладно?              — Ладно, — вздохнув, ответила она.              — До встречи, — я сбросил звонок.              Ты продолжал настойчиво смотреть на меня, пока я наклонился, чтобы бросить телефон на стол:              — Извини… Что ты говорил?              — Юнджи?..              Ты произнес, казалось бы, с опаской. Но я стал внимательно вглядываться в твои глаза. И я увидел в них тот же горящий проблеск — такой же, какой я обнаружил, когда упомянул имя Юны.       

I told you I'd be coming back again for you, but I'm not

Going way out where the world will never find me

      Я не мог не начать вновь испытывать неимоверное удовольствие. Теперь я вцепился в тебя взглядом, который не отводил; и даже в темноте, окружавшей нас, я мог разглядеть то, как заалели твои щеки.              — Это моя подруга.              — Подруга?              — Подруга, да, — мне приходилось прилагать усилия, чтобы сдерживать улыбку. — Она работает воспитательницей в детском доме. Она добрая, умная. Заботливая. Живет неподалеку. Мы частенько видимся.              — Она хорошенькая?              — Очень, — не скрывая лукавства, ответил я.              — Ты ей нравишься?              — Она призналась мне в чувствах в прошлом году.              — Ясно.       

I made a claim that I would dance until we're bones with my bride

Told you I would never leave you all alone, but I lied

      Я вмиг нахмурился, потому что ты совсем не втянулся в мою игру. Наоборот: ты вдруг поднялся с места, мне показалось, что ты захотел сбежать от меня. Поэтому я отреагировал тут же — подошел, перегородив путь.              — Тэхен, стой, — я взял тебя за руку. — Она просто подруга, — я сказал это с такой интонацией, словно пытался извиниться. Хотя, если подумать, — за что?              — Просто? — ты посмотрел мне прямо в глаза и прищурился.              — Это что, ревность? — я не сдержался. Я выгнул бровь и оказался не способен спрятать улыбку: губы мои дрогнули, а уголки растянулись.       

I read your letter in the morning by the lake and I cried

They were tears of joy, my chains are finally broken

      — Ревность? С чего бы вдруг, — ты практически фыркнул. — Скорее, злость.              — Злость?              — Если она такая добрая, умная, заботливая и красивая, так почему же ты… — я видел, что ты боролся с собой. В тебе горели, очевидно, противоречивые ощущения, которые ты пытался скрыть. Я осторожно стал тереть твое запястье пальцами. — Почему же ты не ответил ей взаимностью?              — Есть версия? — спросил я резко и без страха.              — Есть, — ты так же бесстрашно заглянул мне в глаза, поджав губы. — Моя версия вот в чем: ты поступил так, потому что ты неисправимый дурак.              Я усмехнулся. Но оказалось, что тебе не до смеха…              — Идем в дом, — серьезно сказал ты. — Холодно. Я замерз.              ***              Мы долго молчали. Ты сидел за кухонным столом и продолжал пить вино. Я разжег камин и включил нижний свет. Так нам стало спокойнее. В доме было тепло, но огонь придавал уюта, сжигал собой какие-то излишние тревоги, кремировал напряжение.

I made a vow to stand beside you till the day that I die

Told you I could never live without your love, but I lied

      То, что было между нами сейчас, нельзя было назвать неловким молчанием. Это было молчание задумчивое, потому столь важное. Мы подобрались с тобой к той точке, когда готовы были, кажется, наконец обсудить что-то значимое и животрепещущее. Слишком много уже скопилось полунамеков, слишком много было недвусмысленных взглядов и неслучайных прикосновений. Вопросов и ответов, которые так и витали в воздухе, которые в конечном итоге нельзя было не произнести вслух.

Mm-mm, mm-mm, I lied

Mm-mm, mm-mm, I lied

      — Когда она позвонила, — я обернулся, услышав твой голос. Ты сидел за столом слегка сгорбившись. Сидел полубоком. Локоть твой покоился на столе, а пальцы бегали по нижней части лица. Взгляд был рассеянным, мутным. Ты смотрел в сторону, — я хотел задать тебе вопрос.              — Ты можешь задать его сейчас.              — Он очень личный, — ты сделал глоток. — Мне страшно спрашивать тебя об этом.              — Тебе нечего бояться, — заверил я. — Ты можешь говорить мне все что угодно. Мне нечего от тебя скрывать.              — Рад слышать, — уголки губ едва заметно дрогнули. — Я хотел спросить… — ты кашлянул, явно занервничав. — Я хотел спросить, — прикрыл глаза. — Что было бы… если бы тогда… Как бы сложилась наша жизнь, если бы… тогда я…              Я взял стул и пододвинул его к тебе. Я сел прямо напротив, чтобы выловить твой взгляд, чтобы дать понять, что в самом деле нет и не может быть сейчас никакой угрозы.              — Ты хочешь спросить меня, что было бы, если бы ты не бросил меня десять лет назад?              Ты кивнул с усилием, лишь слегка. А я вздохнул:              — Тебе нравится тут?              — Я влюбился в это место.              — Тогда мы жили бы здесь. Наверное, тебе захотелось бы сделать здесь что-нибудь по-своему. Ты принял бы какие-нибудь иные дизайнерские решения, которые удовлетворили бы тебя еще больше. Клянусь, ни с одним из них бы я не поспорил.              — Еще?              — Думаю, поначалу бы нам было непросто. Но мы бы обратились к специалистам, воспользовались бы услугами психологической помощи. Мы бы говорили о случившемся, и это давалось бы нам нелегко. Но с каждым новым разговором этой боли становилось бы все меньше и меньше. Она выливалась бы со слезами. Это как если поставить стакан с нефтью под струю воды. Рано или поздно стакан станет прозрачным. Я думаю, это работает точно так же. Чем больше мы говорили бы об этом, тем легче бы нам становилось. Не сразу, но постепенно. Это был бы сложный путь. Но мы бы прошли его вместе.              — Еще?.. — твоя голова была повернута в сторону: ты смотрел на меня искоса, полубоком.              — Думаю, со временем мы бы почувствовали, что смогли освободиться. Тогда бы мы начали новую жизнь, — я вздохнул. — Достроили бы дом. Ты бы стал писать — больше и чаще. Ты бы не впадал в творческий ступор, потому что рядом был бы я. И я во всем бы тебя поддерживал. Я бы стал работать тем, кем работаю и сейчас. Но, думаю, знакомых и друзей у меня было бы меньше, потому что никто мне был бы не нужен, если бы рядом был ты.              — Мы обнаружили первый минус, — это была не улыбка с твоей стороны, а содрогание губ. Я же, в свою очередь, усмехнулся. — Еще?              — Не знаю, что еще, — я осторожно взял твою руку в свою и стал гладить ее со всей нежностью. — Я бы просто продолжил тебя любить… И спокойнее бы спал по ночам. Вот и все…              — У нас не могло бы быть общих детей, — ты напряженно сглотнул. — Ведь никто из нас не способен родить. Это еще один минус…              — Подумаешь, — я хмыкнул. — Мало вокруг женщин, способных родить? Медицина в наши дни такая продвинутая, вспомни, я же и сам киборг практически. Есть искусственное оплодотворение, ЭКО, есть суррогатное материнство… Есть детские дома. Один из них тут, рядом, совсем неподалеку. Несколько минут пешком. Там готовые дети. Дети под ключ. Как бы цинично это ни звучало.              — Я не хочу пятерых детей, — насупившись, сказал ты. — Это еще один минус.              — Да плевать, — я поджал брови. — Достаточно одного. Или двух.              — Мы бы не смогли заключить брак, — ты продолжал нести чепуху, а я испытывал в связи с этим страшное умиление. — У нас в стране это не законно. И в связи с этим и ребенка мы не смогли бы усыновить. Никто бы нам этого не разрешил. Еще один минус… Четвертый по счету?              — Да плевать, — я продолжал хмурить брови и смотреть в тебя неотрывно. — Это же такая ерунда, как ты этого не понимаешь? Нет ничего невозможного для человека, который хочет. Мы бы обязательно что-нибудь придумали. Меня здесь все знают, все мне доверяют, мы бы что-нибудь придумали. Подтасовали бы документы, можно было бы заключить фиктивный брак с кем-нибудь, если бы все-таки пришлось соблюсти формальные требования, можно было бы, в конце концов, дать взятку. Ерунда это все…              — Это не ерунда, — ты отвернулся и убрал от меня руку. — Ты просто идеалист и мечтатель, который к сорока годам не научился мыслить реалистично.              — Да почему же? — я пришел в изумление, ничуть не обидевшись. Мне было совершенно очевидно, что ты пытаешься выстроить между нами какие-то стены. Но не получится: я разотру, я раскрошу этот бетон голыми руками.              — Что было бы, когда ребенок бы подрос? Когда пошел бы в садик, в школу? Как бы он стал объяснять другим детям, что у него нет мамы, зато есть целых два папы? Его бы дразнили. Ты что, хотел бы для него такой жизни?              — Тэхен, — я не мог уже сдерживать ласковый смех. Это был смех чистого умиления и удивления, — да ты же разбираешься в психологии гораздо лучше меня. Ты же знаешь, что ребенок, окруженный с раннего детства родительской любовью, всю жизнь находится под куполом. Под куполом родительской любви. Если родители все делают правильно, то в ребенке формируется столько опоры, самоценности и уважения к себе, что он просто не оказывается способным стать объектом травли… Неужели ты станешь с этим спорить?              — Не стану, — ты опустил взгляд.              Мы помолчали. Я снова осмелился взять тебя за руку. Я оглаживал твои пальцы, передавая тебе все свое тепло, всю нежность, всю преданность, которые я по-прежнему, так сильно и искренне, испытывал к тебе.              Ты не отстранился. Ты рассеянно наблюдал за тем, как я делаю это. Ты, я думаю, пытался понять, чего я пытаюсь добиться этим своим движением. Ты в конечном итоге прослезился — я заметил это, когда ты шмыгнул носом и повернул голову в сторону.              — Тэхен… — я хотел было тебя успокоить, но ты перебил меня:              — Я задал свой откровенный вопрос, — произнес ты, продолжая не смотреть мне в глаза. — Теперь твоя очередь задать свой.              Да. Значит, так казалось не только мне. Казалось, что вопрос этот витает в воздухе. Мы не произносили этого вслух, но мы явно оба думали об одном и том же. На протяжении всего этого дня, а может быть, и на протяжении всех этих долгих лет разлуки.              Я обнаружил в себе испуг, когда стал подбирать слова. Ты дал мне время подумать. Я подбирал формулировку. Это было ложное ощущение, но я чувствовал, словно у меня есть возможность задать только один вопрос, поэтому я был столь осторожен. Но в конце концов…              — Тэхен, — я приподнял подбородок, не отрывая глаз от твоего красивого профиля. — Почему только сейчас?              — Ты имеешь в виду… — ты повернул голову, но наклонил ее и стал смотреть вниз.              — Я имею в виду… Почему только десять лет спустя?..              Все твои фразы, все твои взгляды, все твое поведение — все, что ты демонстрировал на протяжении целого дня, твердило мне об одном: ты не просто приехал навестить старого друга. Нет, ты относился к этой встрече не так. Ты думал обо мне, ты вспоминал обо мне. Ты скучал, ты мучился… ты ревновал. Ты хотел бы меня обнять; я чувствую, что ты хотел бы и большего, но все по какой-то причине не разрешал, не разрешал себе этого сделать. Я чувствовал каждой клеточкой своего тела, что заветные слова намеревались вырваться из-под твоих губ, но ты держал их в себе, как будто сжал кулаком птицу. Я чувствовал это. И за десять лет во мне выросло достаточно гордости и уверенности в себе, чтобы я смог научиться доверять теперь своим ощущениям.              — Тебе категорически нельзя пить?              Я удивился, услышав такой ответ. Прошло уже, кажется, несколько минут.              — Можно. Если немного.              — Тогда выпей немного, — твое лицо сжалось, и ты решился, наконец, на меня посмотреть. В глазах твоих горел огонь. В них было много всего: и тоска, и печаль. И гнев, и даже какая-то слепая ярость. И надежда. И стальная выдержка.              Я впал в недоумение.              Но слепым образом согласился сделать то, о чем ты меня попросил. Я сделал несколько глотков вина из твоего бокала. Я не употреблял алкоголь слишком долго, поэтому поморщился от того, как мне дерет горло. Я не знал, почему ты попросил меня сделать это.              Но ты внимательно пронаблюдал за тем, как я глотаю, выслеживая каждое мое движение. Когда я закончил, ты пристально на меня посмотрел. И требовательно сказал:              — А теперь сядь в кресло, пожалуйста. Нам предстоит непростой разговор. Если ты, конечно, все еще хочешь узнать ответ.              Я пошатнулся от внезапного сильного холода.              — У тебя есть в доме что-нибудь, содержащее никотин? — ты был очень серьезен. — Знаю, я хвастался тем, что бросил, но сейчас не могу. Мне жизненно необходимо покурить.              — Да, — шепнул я тихо. — Кажется, Донмин оставлял у меня свои сигареты… Посмотри… Они должны быть там… в том шкафчике… Справа от холодильника…              — Тут? — ты подскочил и подошел к нужному месту, а я кивнул. Ты стал копаться во внутренностях ящика, движения твои были судорожными, а я весь онемел. — Подожди меня пару минут, ладно? — сказал ты, когда нашел пачку. — Всего пару минут. Прости. Я должен собраться с мыслями.              — Хорошо… — шепнул я вслед, когда ты уже поспешил скрыться.              ***              Я сидел в кресле. Кулаки мои были сложены на коленях. Я играл желваками. Прошло, кажется, всего минут пять, но длились они вечность.              Ты вернулся и остался стоять. Голова твоя была наклонена, ты смотрел себе под ноги. Ты оперся плечом о стену. До меня донесся запах табака, и, еще и от того, что я выпил, голову мою повело.              Я стал чувствовать приближение страха. Ты принес его с собой, с улицы, он стоял теперь рядом с тобой невидимой, но явно присутствующей фигурой. Мне казалось, у этого призрака есть пасть, с которой капали слюни.              — Отвечая на твой вопрос… — ты закашлялся. Горло твое, очевидно, сковал спазм. Ты не смотрел мне в глаза, а я, вцепившись в твой силуэт взглядом, безмолвно вымаливал у тебя спасения. — Два с лишним месяца назад не стало Юнги.              Услышав это имя, я оцепенел. Сердце сделало кульбит.              — Нелепая смерть… — ты неумолимо продолжал. — Его сгубило то, чем он губил всех остальных. Он уехал в ночной клуб, чтобы отпраздновать какое-то важное соглашение с акционерами, нанюхался кокаина и обдолбанным сел за руль. Это было ДТП. Второй водитель выжил. У этого же смерть наступила почти мгновенно. Он даже не мучился…              Ты выпятил губы. В выражении твоего лица я обнаружил злобу.              Меня же пронзила острая игла паники. Казалось, с наконечника сочился губительный яд, который стал разливаться у меня по венам.              — Я ничего не понимаю, — я так обезумел, что стал качать головой. Я чувствовал, как губы мои немели, как холодный пот проступил на спине. — Разве он не в тюрьме?!..              Я посмотрел на тебя и увидел, что ты усмехнулся. Горько. Разочарованно.              — Ты еще не понял, да?..              — Не понял что?! — я готов был закричать, взвыть от ужаса.              Я осязал присутствие демонической улыбки тьмы, которая стала обнимать меня незримым тяжелым облаком.              — Не был он ни в какой тюрьме, — ты подошел к столу и бросил на него пачку сигарет. Ты задержал на ней взгляд. — Точнее, был. Всего три года. Достаточный срок для того, чтобы унялась шумиха. Это была даже не тюрьма — личный курорт для богачей на краю страны. Он дорого заплатил за возможность пребывать в столь эксклюзивном месте заключения. А потом он дорого заплатил за то, чтобы сбежать. По документам он все еще числится заключенным, смех. Он укрывался за границей. Сделал себе липовые документы. Однако с помощью денег, видимо, в нашем мире можно купить действительно все. Даже свободу. Он прилетал домой каждые выходные.              — Тэхен, — я мотал головой, пытаясь отогнать от себя то, что я слышу. Слова эти впивались мне в уши, как смертоносные осы. — Я не понимаю…              — Дома я должен был его ждать, — ты поднял подбородок и стал смотреть на меня сверху вниз. Цинично, с напускной надменностью. — Он арендовал этот дом на Чеджу, потому что считал, что в туристическом месте его никто не станет искать.              Этот остров стал уже моей личной тюрьмой.              Никто этого не знал, никто. Вообще никто. Ни Чимин, ни Джин, ни Даён, ни Донмин, ни моя мама — никто, абсолютно никто. Все верили в то, что я просто стал нелюдимым, искал уединения на острове. Я, конечно, мог прилетать к ним в гости, в город. Однако его личные охранники следили за мной даже тогда, когда я просто прогуливался по торговому центру. Помню, как, обнаружив это, я сел прямо посреди толпы на пол и начал плакать навзрыд. Я понял вдруг, что мне вообще некуда деться. Мой телефон, мой компьютер — все проверялось. Все мои сообщения, все мои письма на почте, все читалось. Я не мог сделать ни одного лишнего шага, ни одного лишнего вздоха. Все мои вещи просматривались тоже. Я регулярно проходил через процедуру самого настоящего обыска, организованного лично им.              Это был ад.              Твои письма, которые ты писал мне, я мог читать только исподтишка. Джин и Даён передавали мне их, я читал, но никогда не забирал с собой. Потому что не мог. У меня развилась такая мощная паранойя, настоящая мания… Я стал думать, что меня еще и прослушивают. Так что и лишнего слова, даже тогда, когда я ходил в гости к друзьям, я произнести не мог.              Это был ад…              Когда я говорю о паранойе и мании, я не преувеличиваю. Я стал бредить. Срывался, обдалбывался, психика моя была на грани. Загремел в лечебницу. Снова… Меня ставили на ноги, полгода я провел овощем, вообще ничего не соображал.              Я не знаю, что держало меня на плаву. Ты подтруниваешь надо мной, я понимаю почему, называешь меня религиозным фанатиком, но, наверное, меня спасла только вера. Я молился так много, как не молился никогда. И — я говорю это даже без стыда — я молился еще и том, чтобы это поскорее закончилось. Да, я уже раскаялся в этом… Но я мечтал об его смерти. Я практически умолял Бога об этом.              Помню, когда я приехал в больницу и мне сообщили о констатации факта смерти, я заплакал. Все вокруг подумали, что я плачу от горя, пытались меня приободрить… — ты усмехнулся, а меня мурашки скребли острыми когтями по коже. — Они не подозревали, что плачу я не от горя. А от радости.              Я уже раскаялся в этом, просил у Бога прощения за это — за то, что я так сильно злорадствовал. Так сильно радовался тому, что этот ужас закончился. Радовался, получается, чужой смерти… Мне стыдно за то, что и сейчас я, если признаться, не чувствую должного угрызения совести.              Меня держала на плаву не только вера в Бога… — ты повернулся боком, сложил руки на груди. — Меня держала на плаву вера в то, что всему этому рано или поздно придет конец. Что, если Бог есть, Он не сделает этот кошмар бесконечным. Что мой личный ад, который я чем-то заслужил, рано или поздно закончится. Что я еще стану свободным. Что у меня будет еще долгая жизнь, в которой не будет больше его. Что я…              Что я смогу объяснить все тебе.              Бог милостив. Он услышал мои молитвы. Только по этой причине я сегодня могу стоять здесь. На твоей кухне. Видеть тебя живым и здоровым, радоваться тому, как славно ты устроил свою жизнь. Радоваться тому, что ты смог стать счастливым и обрести свободу.              У меня онемели все конечности, как и речевой аппарат, поэтому я не смог вымолвить слово, чтобы попытаться объяснить тебе, как сильно ты был не прав. Моя жизнь была полноценной, и это правда. Но счастливой? Без тебя?..              Это абсурд.              Ты подошел к столу, обновил содержимое бокала. Ты выпил весь бокал разом. И, когда ты проглотил вино, как горькое лекарство, я заметил, что в глазах твоих стоят слезы.              — Не представляю, как тебе хватило выдержки, Чонгук, чтобы не возненавидеть меня. За этот театр, который мне пришлось разыграть. За то, что я тебя бросил. Вынужденно, если ты уже сумел это понять. И тем не менее… Я не понимаю, почему ты впустил меня сегодня, а не прогнал. Откуда в тебе осталась верность ко мне. Неужели ты на меня не злился?              Ни разу, Тэхен.              — Я не понимаю, — признался я. По телу моему струились реки нервного напряжения.              — Да, прости, — ты замотал головой. — Я начал с конца, а нужно было начинать с самого начала. Мне придется вернуться к воспоминаниям о той ночи.              Той ночи, когда он подмешал тебе стимуляторы и ты загремел в больницу.              Я не успел тогда покинуть его дом, Чонгук. Мы говорили всю ночь. Я вышел оттуда только утром и сразу поехал к тебе.              Ту ночь я сейчас вспоминаю как отдельный круг ада, который я прошел.              — Ты же говорил… — меня накрыло волной первобытного страха. Ужас сковал меня. — Ты же говорил… что он согласился…              — Я солгал, — ты шмыгнул носом. Ты отворачивал от меня голову, и я не мог увидеть твои глаза. Но понимал, что тебя душили слезы. — Я не мог сказать правду.              — Правду о чем?..              — О том, что ни на что он не согласился. Чонгук, он рассказал мне всю историю целиком, ту историю, которую ты, как и все, знаешь. После чего он… сообщил, что ты в реанимации и что врачи борются за твою жизнь. После чего он поставил меня перед выбором. Выбором, от которого зависела твоя жизнь. Он сказал мне, что я могу покинуть его дом, но тогда никакого содействия он оказывать не станет. Либо же я могу согласиться остаться с ним, и тогда ты будешь жить. Такой был вердикт.              Это была долгая ночь. Я плакал, я умолял, я убеждал его так, как мог, я приводил все доводы, все, все, все, какие только знал…              Я был глупцом, поскольку в один момент мне даже показалось, что он готов был смягчиться, готов был проявить сочувствие. Но он был истинным монстром. Он оказался еще, еще более страшным человеком, чем можно было себе представить. Он оказался неисправимым психопатом. Потому что он оказался непреклоннен…              — Нет.              Вырвалось из моих уст, и я подскочил с места. Я стал расхаживать взад и вперед, я рвал на себе волосы, заламывал руки. Я страшно хотел закричать, я хотел бить кулаками в стены, представляя вместо них его уродливое лицо… Я хотел выть. Я не мог поверить в то, что услышал.              Время словно вывернулось наизнанку. Все события прошлого стали проворачиваться, как будто перелистывались с шорохом черно-белые страницы бумаги. Я не находил себе места, я стал бормотать, как безумный:              — Нет, нет, нет…              — Прости, Чонгук.              — Нет, нет!..              — Прости.              Я заглянул в твое лицо — моего собственного уже не было. Ты плакал. Ты выглядел сокрушенным. Ты выглядел таким слабым…              Сердце мое проткнуло лезвием жалости.              — Как ты мог на это согласиться…              — Я не мог поступить иначе.              — Мог, — я чеканил слова. — Мог! Ты мог отказаться. Я бы все равно пережил приступ, а с операцией мы бы что-нибудь решили, мы бы что-нибудь придумали; мы нашли бы и деньги, и связи, и возможности, и…              — Я не мог рисковать твоей жизнью, не мог. Я не мог пойти на это риск. Решение я должен был принять в ту же ночь — у меня не было времени на сомнения. Я был до ужаса напуган. Я боялся, что могу опоздать. Ты был на грани. У нас не было времени — операция нужна была тебе срочно. Я не мог лишить тебя билета в новую жизнь, когда он фактически был у меня на руках.              — Ты мог…              Я не подозревал, как больно я сделал тебе этими словами, потому что ты заплакал уже навзрыд. Ты жал брови, на тебя страшно было взглянуть. Ты содрогался, ты еле стоял на ногах…              Мне стало так жаль, что я подошел к тебе и обнял тебя за плечи. Ты стал прятать голову на моей груди. Я чувствовал каждый твой всхлип, каждый твой вздох…              — Прости, Чонгук… Прости меня…              Я жмурил глаза, мою челюсть сводило. Я продолжал гладить тебя по спине, по волосам — говорить я не мог, слезы душили и мое горло, но своими движениями я пытался дать понять, что я ни разу ни в чем тебя не обвинял. Я не собирался делать этого и сейчас.              Прошло несколько минут, прежде чем ты смог отдышаться. Ты отстранился от меня и стал вытирать слезы ладонями, ты прятал взгляд.              Я отошел к раковине, чтобы набрать стакан воды. Пока я делал это, я услышал, как бешено колотится мое сердце. Я заметил, что руки мои дрожат. В животе появилось навязчивое сосущее ощущение, внезапная и холодная пустота.              — Почему ты… не рассказал мне потом?              Я не смотрел на тебя. Я не мог.              — Почему ты не признался, Тэхен? Я помог бы тебе сбежать. Мы бы что-нибудь придумали. Мы могли бы сбежать вместе и добиться справедливости вместе. Почему, Тэхен? Неужели ты был так сильно напуган?              — Я не раз думал об этом, — на выдохе, с ноющим всхлипом выдавил ты. — Но что бы ты смог сделать? — я повернулся к тебе. Слезы твои уже высохли, но губы дрожали, а брови с силой сжимались. — Что бы ты смог противопоставить такому человеку, как он? Ты не осознаешь, какой властью, каким влиянием, какими связями он обладал. Он сказал, что та встреча выпускников, которая состоялась после окончания суда, будет последней встречей, на которой мы сможем с тобой увидеться. Дал понять, что, несмотря на то, что он побудет за решеткой, он все равно будет за мной следить. Через своих людей. Он сказал мне четко и внятно, что, если я ослушаюсь или попытаюсь сбежать, то будет только хуже. Что все кончится плохо. Ты не представляешь, с какими чувствами я говорил тебе тогда о расставании, с какими чувствами я уходил от тебя, с какими чувствами уезжал… Ты представить себе этого не можешь. Я думал, что лишусь рассудка, Чонгук. Я думал, что я просто-напросто сойду с ума. Ты не представляешь, как я рыдал. Как я убивался… Мне кажется, я перестал плакать только на третьи сутки — слезы просто закончились. Их просто уже не осталось. На время я перестал что-либо чувствовать вообще.              — Ты мог бы сделать это не сразу. Сообщить мне. Ты мог бы сделать это не напрямую, а попросить помочь кого-то еще. Ты мог бы сделать это через время. Через год, два, когда все бы устаканилось, когда бы он потерял бдительность…              — Мог бы, да, — шмыгнув, ты выдохнул. — Но что бы ты сделал? Да ты бы убил его. Либо же он убил бы тебя первым. Я оказался между двух огней. И, чтобы не привести к очередному краху, я был вынужден принести себя в жертву…              — Но можно было бы…              — Да не было у меня выбора, Чонгук. Не было… — ты закрыл глаза, выгнул брови и горько усмехнулся.              Я стал молчать. Во мне варились, как в котле, самые тяжелые чувства. Это была кипящая, густая ненависть. Ненависть к нему. Ненависть к тому обстоятельству, что я не могу уже ему отомстить. Ненависть к самому себе. Как я мог не догадаться об этом?.. Как мог поверить в чепуху, в которую ты заставил меня верить?              — Да даже если бы я его и убил, — шепнул я, пугаясь собственного состояния. — Это было бы лучше, чем…              — Нет, — ты выставил руки перед собой. Ты заткнул меня сразу же, не дав договорить. — Это было бы хуже. Если и есть урок, который мы можем вынести из истории Джуён, то это он. Нет, нет… Хуже, всегда хуже. Мы бы не справились тогда с грузом вины вообще, мы бы никогда не стали свободными, никогда бы не были счастливыми; мы бы не смогли, я бы не смог. Убийство — никогда не выход. Никогда. Единственный выход — это путь прощения. Но теперь я понимаю, что это утопия. Потому что простить я так и не смог. До сих пор не могу… Но, — ты поднял глаза к потолку: мне показалось, что ты обращаешься к самому Всевышнему, — если честно, я чувствую, как будто я и не должен. Из меня такой себе христианин… — ты опустил голову. — Но это потому, что испытание мне было послано такое, которое я едва смог пережить. Не знаю, как. Не знаю, почему. Наверное, только мысль о том, что ты живешь; живешь и, может быть, все еще ждешь, удерживала меня на краю пропасти. Удерживала меня от того, чтобы сделать шаг…              — Я ждал, ждал… — своими словами я пытался залечить раны. Но это ощущалось так, словно мои жалкие слова — это тонкие пластыри, а ты был покрыт такими нарывами, из которых хлестали целые фонтаны крови. — Всегда ждал тебя… Каждый день, Тэхен… Каждое утро, каждую ночь… Ни было ни дня, когда бы я не думал о тебе… Я просыпался и засыпал с мыслями о тебе… Твой образ сопровождал каждое мое движение, каждое мое действие или решение… Я повсюду слышал твой голос… Я ждал звонка, ждал сообщения… Всегда ждал…              — И я ждал каждый день, — мы перешли на шепот. Голос твой звучал совсем тихо. — Ждал, когда смогу…. сделать это… Позвонить, написать… Или приехать… Я ждал, я верил, что это случится, я молился… Я верил, что все закончится, что все закончится, и я смогу… Я ждал, когда весь этот ужас закончится…              Это был ужас, — ты отвернулся от меня; я догадывался, что ты не в силах был смотреть мне в глаза. Ты подошел к окну, стал смотреть в него. — Первые годы, надо отдать ему должное, он меня почти не трогал. Ко мне приезжали его люди, забирали с собой и отвозили к нему в тюрьму. Я не мог говорить, не мог смотреть в глаза. Я просто сидел, как каменный, и слушал о том, как у него дела. Он относился к этому с садистским снисхождением. Он говорил, что это ничего, что я не могу говорить с ним и смотреть на него; что это временно, и я рано или поздно привыкну.              Первые годы он терпел. Я был для него птицей в клетке, его ручным зверьком, его заводной куклой. Ему было все равно, жив ли я внутри, ему было достаточно просто моего присутствия, словно я какой-то арт-объект, а не человек, — слушать мне это было невыносимо настолько, что я сжимал кулаки. Глотку раздирало от боли, от судороги. Слушать тебя было равносильно пытке… Но я не посмел бы тебя остановить. Я знал, что тебе необходимо выговориться, потому что ты явно говорил об этом с кем-либо впервые. И если я не мог это слушать, то что говорить о тебе — человеке, которому пришлось все это… пережить.              Ты обнимал себя руками. Ты выглядел так, словно на тебе была надета смирительная рубашка. Я видел только твою спину и волосы; страшно было представить, какая бездна сейчас разразилась в твоих несчастных глазах…              — А потом меня привезли на Чеджу, где он уже меня ждал. Я закатывал такие истерики, что сам себя не узнавал. Бил кулаками в стены, расцарапывал себя до крови, варился в таком кипятке, что меня увозили на скорой с ожогами… Но он был самым искусным маньяком из, наверное, всех. Потому что он вынуждал меня балансировать между жизнью и смертью. То, что было, нельзя назвать жизнью. Выживание, бездумное существование, но точно не жизнь. И умереть он мне не позволял тоже…              У меня развилась такая депрессия, что я неделями не мог встать с кровати.              Я уже говорил, что мне помогла вера… Я стал верить Богу, верить, что это прекратится. Верить, что ты меня ждешь. Что ты меня не презираешь…              Но это было уже потом, после того, как я прошел те круги ада. Я упомянул, что он приезжал только на выходные, и то не каждые. В этом было нечто спасительное: я бы сломался окончательно, если бы мне пришлось проводить с ним вместе каждый день.              Весь четвертый год я просто с ним не разговаривал. Я вообще ни с кем не разговаривал — так меня пожирала депрессия. А потом случались срывы, меня откачивали, больница, терапия, очередной круг…              На пятый год я ожил. На смену безразличию и отрешенности пришла злость, агрессия. Я демонстративно складывал руки и ничего не ел, когда он таскал меня по ресторанам, в ответ на все вопросы огрызался. Проявлял подавленную агрессию… Но его выдержка тоже не была железной. Случались ссоры… Надо отдать ему должное, физическую силу он применил лишь однажды. Наверное, я чересчур мягкотелый человек, но мне хватило. Я понял, что скалиться в моем случае опасно.              Когда я услышал об этом, я сжал челюсти так, что мог почувствовать скрип собственных зубов.              — Прости, что я говорю тебе все это… Знаю, это неприятно слушать…              — Нет. Продолжай… — я напряг все мышцы, все мускулы в теле, чтобы не дать себе расслоиться. Я чувствовал, что должен разделить с тобой эту ношу. Хотя бы тем, что выслушаю весь твой рассказ, как бы трудно это ни было.              — Я несколько благодарен ему. За то, что те первые несколько лет он меня не трогал. Физически. Но он делал это не из благородства, я в этом уверен. Ничего он не делал из благородства. Даже тот его компромисс — что он признался в суде, что разрешил мне написать статью — может, в этом и был скрытый мотив раскаяния, но по большей части это была холодная расчетливость. Ему нужно было, чтобы общественность была удовлетворена, чтобы он смог отвести от себя дальнейшие подозрения.              Он знал, что прикасаться ко мне, когда я был в том состоянии, в каком находился первое время, попросту было нельзя. Он действовал медленно, постепенно. Он умел ждать. Это было уже на шестой год… наверное… наверное, так. Мне сейчас сложно вспомнить все в деталях. Моя память стерла множество воспоминаний. Да. Сначала он просто заставлял меня ночевать рядом с собой. Это было еще ничего. Но физическая близость… — я заметил, как дернулись твои плечи. Ты повел лопатками.              Во мне же самом застыл такой холод, что я не мог ни дышать, ни двигаться. Я только стоял, обрекая себя на муку от того, что мне предстояло услышать. Сжимая кулаки, я чувствовал, какими влажными становились мои ладони. Испарину ледяного пота я чувствовал и на своем лбу, и на спине — практически во всех участках тела.              — Я не мог не сопротивляться. Я намеренно не употреблял наркотики, хотя он предлагал. Тогда я был уже в завязке… Он предлагал, говорил, что это поможет мне расслабиться и забыться. Но я отказывался. Я боялся, что, под их воздействием, я смогу получить удовольствие. Этого я позволить себе не мог. Я бы никогда себя за это не простил.              Когда это заканчивалось, я мылся в ванной часами. Я чувствовал себя так мерзко и отвратительно, что безостановочно тер свою кожу… Я растирал ее до кровоточивых пятен, пытаясь смыть с себя эту грязь…              Ты ограничился скупым рассказом, но мне этого было достаточно. Перед глазами у меня разверзлась целая пропасть. Мне стало казаться, что я вижу, как ты подвергаешься изнасилованию, наяву. Я видел чужие грязные руки, которые трогают твое тело, я видел твое страдающее лицо, твое сопротивление, твое нежелание… Эта картина объявилась такой явью, такой отчетливой, болезненной мигренью, что я не справился.              Меня затошнило.              Я подбежал к раковине и, уперевшись в нее ладонями, стал часто и громко дышать. Я жмурил глаза, пытаясь отогнать от себя самый отвратительный мираж. Я испытывал страшное, неописуемое отвращение к самому себе: как я мог, как я мог строить свою беззаботную, лишенную проблем жизнь и радоваться, пока где-то там мой любимый человек рыдал, умирал в пасти чудовища…              С этими чувствами справиться я не мог.              Я дышал, борясь с позывами рвоты. Я побледнел, и лицо мое полностью покрылось потом. Волосы взмокли.              Я заплакал. Слезы брызнули сами собой. Мне было стыдно перед тобой за то, что я оказался таким бесхребетным, не способным даже мужественно выслушать тебя.              Я включил кран. Я стал мыть холодной водой свое лицо, чтобы попытаться хотя бы немного прийти в себя.              Я чувствовал затылком твой взгляд. А затем ты подошел ко мне. Я не понимал, откуда в тебе столько спасительной силы, откуда в тебе столько преданности к такому низкому и жалкому человеку, как я. Но ты произнес:              — Чонгук… Я могу не продолжать…              — Нет, нет, — я мотнул головой и стал наспех тереть лицо кухонным полотенцем. Я проглотил ком. Голова кружилась, но я заставлял свое тело бороться. Я не позволил бы себе потерять сознание — только потому, что не мог бы позволить тебе переживать за меня. — Продолжай, пожалуйста. Прости, Тэхен. Продолжай…              — В последние годы я стал циничным, бесчувственным, — ты вздохнул. — Я даже пугался этого. Я стал требовательным, наглым по отношению к нему. Я пугался, потому что мне казалось, что он смог воспитать из меня нового, ничуть не приятного человека. Подавить во мне все мои чувства. Словно я умер и воскрес, но сам стал чудовищем. Я не узнавал себя. Я чувствовал себя дрянью. Меркантильной, расчетливой. Я презирал себя за это, потому что думал, что… если вдруг… у меня появится когда-нибудь возможность… увидеть тебя, то… таким, какой я стал, ты меня уже не примешь.              Но потом он погиб. И я думаю, что это было уже мое настоящее воскресение. Два месяца я временил, поскольку проводил время в размышлениях. Я забрал с собой часть денег, подумав, что это меньшая плата за тот кошмар, который я пережил. И я полностью открестился от всего, что с ним связано. Собрал вещи и уехал одним днем. Сменил номер телефона, электронную почту, все. Я не хотел, чтобы что угодно меня связывало теперь с тем отрезком времени и с ним.              Когда я говорю о воскресении, я буквально имею это в виду. Два месяца я заново привыкал к себе. Я пытался понять, каким человеком я на самом деле стал. Я ходил, дышал, не узнавая себя. В один из дней я приехал к матери. И достал свои старые вещи: мой дневник, который я вел, когда был подростком, письма, сочинения, всякая детская макулатура… Я плакал. Но я просиял вдруг от радости из-за этого факта. Потому что я почувствовал, словно заново обретаю себя. Что я чувствую все то же, что чувствовал раньше. Что он не смог уничтожить во мне того человека, которым я был до него. Что я каким-то образом, каким-то чудом сумел сохранить свою целостность. Что я все еще чувствую… а те мои меркантильность, циничность и равнодушие — это была маска, которую я надевал исключительно для него. Иначе бы я попросту свихнулся. Я ожил… Я унюхал запах счастья просто от того обстоятельства, что я почувствовал — впервые за десять лет — себя живым.              Это было волшебно. Целыми днями я просто бродил по улицам. Просто дышал воздухом, наблюдал за людьми. Я не мог поверить в то, что стал наконец свободным. Не мог поверить, что никто за мной больше не следит, что я могу делать все, что я пожелаю.              Желал я одного…              Я не был уверен, Чонгук, в том, как ты относишься ко мне теперь.              Я продолжал наклоняться над раковиной, руки мои были натянутыми. Ты стоял сбоку, и твое дыхание приятно обжигало мою кожу даже на расстоянии. Мне захотелось завопить: ну как же, как ты мог подумать, что я могу отнестись к тебе плохо?..              Но я не стал. А ты продолжил:              — Я не был уверен, ведь я ни с кем не разговаривал о тебе. Поэтому сегодня… когда я наконец решился… я ехал к тебе в очень смятенных чувствах. Я мысленно готовился к чему угодно. К тому, что ты прогонишь меня, что не впустишь в дом. Я готовился к тому, что ты разозлишься на меня, станешь обвинять. Я был внутренне готов к любому исходу, любой твоей реакции. Но ты…              Я услышал, что голос твой дрогнул. И теперь я не мог оставить тебя наедине с тревогой. Я повернулся в твою сторону и тут же крепко прижал к себе.              Я обнимал тебя, сжимая в своих руках. Я гладил твои волосы, зарывался в них пальцами. Я не мог подобрать нужных слов, но я хотел, чтобы ты все понял…              — Почему ты не злился на меня, Чонгук? — ты заглянул мне в глаза. Ты стал смотреть в меня жадно, выпрашивая какой-то ответ. — Почему ты не поступил так? Не поступил так, как я в свое время поступил по отношению к тебе. Я злился на тебя, я проклинал тебя, и я предал нашу с тобой любовь, и я нашел себе кого-то еще, с кем связал себя отношениями. Ты должен был поступить так же! — тон твоего голоса стал обвинительным. — Ты должен был проклянуть мое имя и найти себе кого-то еще! Кого-нибудь получше…              — Тише… — шепнул я и с силой притянул твою голову к своей груди. Я не позволил тебе взорваться. — Тише…              — Почему… — ты скулил у меня на руках. — Ну почему…              — Разве я мог? — я сжимал тебя крепко; так крепко, как только я был способен. — Разве я мог на тебя злиться?              — Я бросил тебя…              — Это я бросил тебя…              — Нет, — ты стал ерзать в моих руках, но я не собирался тебя отпускать, — ты не бросал меня, ты ни о чем не догадывался, ты не мог знать…              — Потому что я идиот… — я сказал это, мысленно выстрелив себе в голову. — Поверил в твои слова о том, что тебе так будет лучше.              — Ты ни в чем не виноват… — ты шумно дышал через рот, потому что нос твой был забит. — Это был мой собственный выбор. Я о нем не жалею…              — Не жалеешь? — я не выдержал и, схватив тебя за плечи, заставил на себя посмотреть. — Как ты можешь не жалеть об этом?! Как ты можешь не испытывать чувство жалости к самому себе, когда прошел через такой ужас?! Ради чего?!              — Ради тебя, — лицо твое корчилось в муках. — Ради нашего свободного будущего, в возможность которого я продолжал верить.              — Тэхен… — шепнул я в крайнем приступе сострадания. Я сжал твою голову ладонями и притянул к себе. Мы столкнулись лбами. — Зачем, зачем, — я готов был начать скулить, а ты боролся с последствиями плача. — Ну зачем… зачем… ты принес себя в жертву…              — Любовь — это и есть жертва, — ты сказал на выдохе. — Я безумно сильно тебя любил. Ради тебя я готов был на все. Даже на это… Одна эта мысль, одна эта тонкая мысль — мысль о тебе — являлась для меня спасением в самые темные и трудные дни… Когда я узнавал, что дела твои идут в гору, я… чувствовал в себе силы продолжать… жить… чтобы верить… чтобы надеяться…              Наши лица были совсем близко, и наше громкое, тяжелое дыхание было общим. Одно на двоих. Все на двоих…              Я продолжал держать твою голову, я тер пальцами твои уши. Наши лбы соприкасались, и мы смотрели друг другу в глаза с такой смелостью…              — Ты не ответил на мой вопрос, — ты стал говорить. — Почему ты не обозлился на меня? Когда я оставил тебя одного?              — Потому что я тебя тоже… — я шепнул это, посмотрев в бездну между твоих приоткрытых губ. — Любил…              Услышав это, ты вдохнул. Дыхание продолжало сбиваться.              — Я чувствую себя подлецом теперь, зная, как ты мучился, пока я тут строил жизнь своей мечты…              — Нет, нет, — ты стал возражать. — Я мучился по своей собственной. Для того, чтобы у тебя была возможность ее строить…              — Я находил в себе силы делать это только потому, что я дал тебе обещание… что постараюсь… начать жить заново…              — Это замкнутый круг, да? — ты вдруг усмехнулся. Это было озарение чистоты, это был проблеск света, который вдруг залил всю комнату.              — Это связующая нить…              — Ты жил ради меня. Я — ради тебя. Все справедливо. Все равноценно.              — И наше ожидание встречи всегда было…?              — Взаимным?..              — Потому что мы…              — Любим друг друга?              Когда я услышал это, я почувствовал, как в воздухе разбились все стены, как пали все преграды; я почувствовал, как по комнате разлился несуществующий солнечный свет, как воздух стал теплым и чистым. Я вздохнул полной грудью. И выпрямился.              Я продолжал держать твое лицо в ладонях. Ты смотрел на меня нетерпеливо, настойчиво. Ты не отрывал взгляда. И ты улыбнулся. Улыбнулся ясно, по-настоящему. Улыбнулся так, как улыбаются только счастливые люди.              — Так ты сделаешь это? Или мне сделать это самому?              

Sorcha Richardson — «Map of Manhattan»

      Больше мне не нужно было никаких слов. Я со всей силой, с жадностью прижал тебя к себе. Я не набросился на тебя с этим поцелуем, нет. Я сперва задержался, я посмотрел на твои губы, уголки которых растягивались. И я улыбнулся в ответ. И только тогда. Я…              Это был не поцелуй, это был приступ счастья.       

In the backroom, talking love and perfect sound

      Я сгребал тебя своими руками, а ты полностью расслабил тело, отдав его мне полностью. Сперва я касался губами лишь невесомо, страшно боясь спугнуть этот сладостный, столь долгожданный момент. Но, почувствовав влагу и тепло, я стал несдержаннее.              Ты закрыл глаза. Я держал твое лицо своими руками и целовал тебя так бережно, потому что ты самое дорогое, что у меня есть. Это было обоюдное ощущение полного, тотального доверия. Спокойствия, смешанного с возбужденностью и ликованием…       

Well, baby, I'm already drunk, I'll never turn you down

      Я чувствовал биение твоего сердца, я слышал каждый твой вздох. Ты выдыхал мне в рот, твое дыхание было горячим, оно так приятно обжигало кожу моих собственных губ. Я согревался, я тлел…              Я отстранился, чтобы еще раз посмотреть тебе в глаза, чтобы еще раз полюбоваться твоим лицом, а потом начинал все заново, потому что не мог насытиться. Я все не мог поверить в то, что это происходит. Так сладко, так мягко, так чутко… Ощущение неподдельного блаженства, которое нельзя описать просто в словах.       

Falling out, take it as it comes, push it down

      Твои руки легли мне на плечи, когда поцелуй углубился, дышать было все труднее… Я подхватил тебя под ноги, чтобы усадить на край столешницы. Я продолжал жаться ближе, я нащупывал губами новые и новые грани этого уже забытого, но такого же сладостного и трепетного ощущения, каким оно было и тогда, уже двадцать с лишним лет тому назад…              Время — ужасно смешная штука. Я не замечал его течения, пока зацеловывал со всей нетерпеливостью твои нежные, твои мягкие губы. Это была чистота, это была эйфория… Мы растворялись в ощущении близости, немыслимого родства, мы слушали дыхание друг друга, пульсы друг друга, мы изучали друг друга вновь… Заново, как будто это было впервые…       

If I'm not the only one that you ever needed

Then we won't repeat it, it's just spinning out

      — Ты дома, Тэхен, ты дома… — я стал бормотать, продолжая прокладывать дорожки чмокающих поцелуев по твоим щекам, по твоей шее.              Ты смеялся. Чисто и звонко. Ты обнимал меня и гладил. Запускал пальцы мне в волосы…              — Никуда больше не уходи, — я обнимал тебя так крепко, словно снова до одури боялся вдруг потерять. Я прижимал тебя к себе, и наши тела раскачивались. — Никуда не уходи. Будь со мной. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя… Никогда от меня больше не уходи… Что бы ни случилось… Что бы ни произошло… Будь всегда рядом со мной… Позволь мне быть с тобой… Прости меня за все, что я сделал… и чего я не сделал… Я люблю тебя… Я так сильно люблю тебя, что не могу тебе этого описать…       

Baby, if we don't believe it

      — И ты прости меня, прости, — ты хватался пальцами за мое лицо, прижимался лбом, заставлял смотреть на себя. — Ничего не говори. Я все знаю. Я люблю тебя. Я люблю тебя так же сильно. Так же беззаветно. До беспамятства люблю. До боли в груди люблю. До самого последнего моего вздоха. Всегда любил. Всегда буду.              — Он украл наши жизни, украл у нас обоих, — я продолжал невесомо касаться тебя, бесконечно гладить, безудержно обнимать…              — Все поровну у нас, Чонгук, — шепнул ты. — Десять лет он забрал у тебя. Десять лет он забрал у меня. Двадцать лет… но они нужны были, чтобы привести нас к той точке, в которой мы с тобой сейчас. Мы оба натерпелись. Поровну. Одинаково. Все справедливо. И, если наши двадцать лет были украдены, это значит, что как минимум двадцать лет нам еще отведено, — ты сказал это с какой-то неожиданной твердостью. — Напомни, сколько составляет мировой рекорд? — ты взял мое лицо в ладони: я чувствовал, что ты берешь надо мной власть. — Рекорд по продолжительности жизни с пересаженным сердцем?              — Тридцать девять лет.       

Slip away and take my hand outside the park

We were never good at hiding in the dark

      — Отлично, — ты сказал это с особой предприимчивостью. — Значит, у тебя будет минимум сорок. Потому что ты побьешь этот чертов мировой рекорд. И это значит, что у нас не двадцать лет. А больше. Так будет честно. Это будет справедливо. Десять плюс десять, двадцать, умноженное еще на два — умноженное за те страдания, которые нам с тобой пришлось пережить. Я верю, что так и будет. А ты?              — Я сделаю все, что будет в моих силах, — я сказал твердо, поджав брови. — Я обещаю.              — Нужно не только делать, нужно еще и верить. Ты пока не понимаешь, какой целительной силой может обладать такая вещь, как вера. Ты не понимаешь. Но я понимаю, потому что я на себе это прожил. Я прочувствовал это на своей собственной шкуре. Ты пообещаешь мне, что будешь верить. Чонгук, надо верить в это.              — Я обещаю, — как можно более уперто произнес я. — Я обещаю.              — Хорошо, — ты продолжал смотреть с такой же неумолимой выдержкой, которая начала тобой обладать. — И давай договоримся, что за отведенные годы, которые у нас еще есть с тобой в запасе, мы успеем надоесть друг другу так сильно, что к тому моменту, как кто-то из нас окочурится, мы почувствуем лишь облегчение. Облегчение от того, что смогли наконец друг от друга избавиться.       

They're spitting all your favourite TV lines behind the bar

Oh, lovе, well, you could ruin me for good it wouldn't be that hard

      Я искренне, громко рассмеялся. Меня ужасно развеселили твои слова.              — Для этого нам придется очень много времени провести друг с другом.              — Так давай сделаем это?              — Давай, — я поддался озорству, которое ожило во мне под воздействием сильной, трепещущей радости. — Я обещаю, что буду очень стараться сильно надоесть тебе. Я буду противным, назойливым. Как муха. Я буду докучать тебе. Я буду так доставать тебя, что в конце концов ты будешь выть от одного моего вида.       

Falling out, takе it as it comes, push it down

      — По рукам, — ты заулыбался. — А я буду грубым. Я стану настоящим хамом. Я намеренно не буду вести себя мило. Буду невнимательным. Буду вечно все забывать. Я так и не научусь готовить. Буду сидеть на твоей шее, раз ты теперь такой богатый. И я даже не стану мыть за собой посуду.              — Договорились, — я улыбнулся в ответ, в самые твои губы.              — Посмотрим, на сколько тебя хватит.              — Взаимно.              Мы снова быстро, наспех поцеловались, продолжая улыбаться друг другу в губы.       

If I'm not the only one that you ever needed

Then we won't repeat it, it's just spinning out

      — А теперь, когда мы обо всем договорились, отнеси меня в спальню, — приказал мне ты. Я невольно вздрогнул. — Я хочу тебя. Я хочу тебя весь день, с самого утра. Ты такой красивый… Ты теперь еще более красивый, чем раньше. Ты меня сводишь с ума…       

Baby, if we don't believe it

      ***              Несмотря на избыток страсти, мы не занимались сексом — мы занимались любовью.       Внутри меня горели самые разные чувства — и высокие, и низменные — но я был осторожен, мне было так страшно тебе навредить.              Ты был ужасно поддатлив, и ты все просил, просил меня продолжать, умолял не останавливаться; ты все напоминал мне, как сильно хочешь, ты продолжал повторять, чтобы я поверил…              Я прокладывал дорожки поцелуев по твоему обнаженному туловищу, сгорая от стыда, от влечения, от любви. Я плыл от того, как ты зарывался пальцами в мои волосы, как произносил мое имя, как нашептывал, подсказывая, что мне делать дальше…              Когда я коснулся губами впадины твоего пупка, а затем опустился ниже, оставляя влажные отметины, ты прогнулся в пояснице и простонал. Я готов был просто свихнуться; свихнуться от того, какими звонкими и чистыми были все твои вздохи, все стоны…              Каким животрепещущим и исцеляющим был твой голос, который действовал на меня подобно гипнозу.       

Can I be the one to show you the way?

Passed Joe's on the corner, we're turning on 8th

             Кожа к коже, руки в руках — интимнее, чем что-либо, уже невозможно было быть ближе, потому что и душа — я в это верил, как наивный романтик — была у нас одна на двоих.              Ладони скользили вниз по бедрам, а каждый вздох свидетельствовал о том, что это самое правильное из всего, что могло случиться. Ты выгибался мне навстречу, намекая, что не в силах больше ждать.              Мы смотрели друг другу в глаза, прямо в глаза. От этого была робость, которая заводила почему-то еще больше. Я двигался так плавно, так медленно, но ты громко ахнул и часто задышал… Твой рот превратился в овал, и я жадно целовал тебя, а внутрь меня опускалось твое протяжное мычание…       

Then the map of Manhattan is wrapped 'round the gate

And you're singing the words to the songs that we hate

      Ты все шептал и шептал мне какие-то слова, полные слепого влечения; такие, которые произносить можно только в самые доверительные, самые интимные моменты, которым, безусловно, был этот…              Я и сам начинал стонать несдержанно, удивляясь тому, как теряю контроль, когда чувствую тесноту. Я впивался ногтями в твои бедра, я жадно всматривался в твои глаза. Покрывал тебя поцелуями, под каждый из которых ты щедро подставлял свое лицо…              Изголодавшийся по близости, ты все умолял меня о большем, не подозревая, как сильно это сводит меня с ума. Ты сжимал простыни ладонями, ты жмурил глаза, когда я менял угол и наслаждение отзывалась в теле новым, еще неизведанным приливом…              Ты охал, ты стонал громко, вспыльчиво — так, как делают люди, освободившиеся от оков, от любых запретов. Я мычал и хныкал от удовольствия, которое было неописуемым, вместе с тобой.       

And I'm working you out from the look on your face

Yeah, there's taxis and parties, but I'm good to wait

      Ощущения были такими полными, горячими, практически нестерпимо сладкими, что время от времени приходилось замедляться, чтобы просто-напросто отдышаться.              Нам удавалось это с трудом. Мы жадно глотали воздух, борясь с дыханием, борясь с сердцебиением, но это были тщетные попытки, ведь мы, изнуренные голодом друг по другу так сильно, не могли уже себя сдерживать: и попытки отдышаться были обречены оканчиваться глубокими, беспорядочными поцелуями…              Я перевернул тебя на живот… Я обвивал руками твою талию, я исследовал губами твой позвоночник, твою шею, а ты награждал вздохом каждое очередное мое движение, и я считывал это как сигнал, что все делаю правильно…              Я прижимал твое тело к своему… И нас окатывала новая волна жара, которая расходилась во всему телу. Ты продолжал быть громким, таким громким… Ты продолжал быть послушным: запрокидывал голову, выгибал шею, чтобы подставить ее под мои укусы… Мы точно оставили множество следов на наших телах.

And you're holding my shirt, passed the pond and the store

And I'm turning the key and you're pushing the door

             Я двигался глубоко и медленно, а затем быстро, ритмично; каждым толчком я давал тебе понять: «Я здесь». «Я с тобой». «Я полностью твой».              Ты сгребал мои руки под себя и обнимал себя ими. Наши тела образовали сцепку… Я чувствовал пульсацию наших тел. Я выдыхал порции горячего воздуха тебе на ухо, я шептал комплименты, я говорил, как мне неописуемо хорошо с тобой, прикусывал мочку… От этого у тебя расходились мурашки, каждую из которых я собирал губами…              Мы двигались в одном ритме, мы чувствовали одно и то же. Я знал это наверняка. Мы стонали в унисон; мы синхронно мычали имена друг друга, мы просили об одном и том же… Ритм стал практически бешеным. Пот, липкий и горячий, покрывал наши туловища целиком. Было так жарко, что невозможно было внятно вздохнуть, отчего приходилось хрипеть…             

Falling out, take it as it comes, push it down

If I'm not the only one that you ever needed

      Я заставил тебя повернуть к себе голову, когда почувствовал, что мы близки. Я нащупал твои губы — я постарался слиться в неразрывном поцелуе, чтобы чувствовать тебя везде, чтобы чувствовать тебя целиком.              Внизу живота собирался узел надорванных ощущений. Все ближе и ближе… Развязка, тягучая и мучительная, была все ближе… Стоны вырывались сами собой, тела дрожали, а мышцы скручивались в тугие петли…       

Then we won't repeat it, it's just spinning out

Baby, if we don't believe it

      Когда мы оказались на грани, я со всей силой зажмурил глаза. Я застонал, разинув рот от громоздкой силы этих ощущений. Я уткнулся носом в заднюю сторону твоей шеи — ты растворял звуки где-то в подушке — и захрипел. Меня оглушило такой мощной волной эйфории, что я и не заметил, как и ты прокричал в ту же самую секунду. Твой крик удовольствия донесся до меня не сразу — он пробрался сквозь толщу воды, сквозь ультразвук, застывший в моих ушах… А затем твой вздох — глубокий, насыщенный — медленно перетек в шумный выдох, и ты размяк, оставшись лежать подо мной…              ***       

Один год спустя

      Стоял глубокий вечер, когда я припарковался у ворот и зашел на территорию участка. Улыбнулся, увидев свет в знакомом окне. Теперь я понимал одну важную вещь: дом — это не крыша, не стены, даже не чувство спокойствия и комфорт; мой дом — это свет в этом окне. Потому что этот свет означал, что там, за стенами, ты ждешь меня.              Я разулся в прихожей и пошел к тебе. Неслышно, на цыпочках. Ты обустроил себе кабинет в гостиной — я сделал тебе рабочий стол и поставил его в один из пустующих углов. Он вписался идеально. Тебе понравилась эта комната. А мне нравилось, как мое жилище наполнилось жизнью и теплом, потому что в нем теперь обитал ты.              Я застыл в дверном проеме и продолжал улыбаться, наблюдая за любимой картиной. К вечеру ты всегда разжигал камин, и сочетание света от огня и настольной лампы разливало по помещению мягкие краски домашнего уюта. На диване, рядом с тобой, спал Холден. Настоящий негодяй и предатель — полюбил тебя так, что даже глазом не моргнул, когда его первый хозяин вернулся домой.              Ты был сосредоточен на своем занятии: пальцы бегали по клавиатуре, а на столе небрежным образом были разбросаны тетради с записями и заметками, а также письменные принадлежности. На носу у тебя красовались квадратные очки для зрения, волосы были растрепанными — наверняка от того, что ты часто запускал в них пальцы, когда предавался мучительным творческим раздумиям.              Сердце мое жалось, каждый день мое сердце жалось от этого — невозможно представить картины более гармоничной, чем ты, увлеченный своей работой, сидящий в нашем с тобой доме.              — О Господи! — ты испугался, когда обнаружил мое присутствие, и схватился рукой за сердце. Я стал смеяться, подошел к тебе. — Ты меня напугал. Как у тебя получается двигаться так бесшумно? Ты как призрак…              Я обнял тебя со спины и, продолжая расплываться, поцеловал тебя в плечо.              — Прости… — шепнул и стал водить кончиком носа по коже, вдыхая твой запах. — Я отвлек тебя?              — Нет, нет, я уже планировал заканчивать. И позвонить тебе. Ты сегодня поздно… — ты обвил своими руками мои руки, которые я сцепил замком на твоей груди.              — Подрядчик налажал на проекте, пришлось разбираться… Как продвигается?              Взгляд мой зацепился за мои собственные дневниковые записи, которые были разложены у тебя перед собой. Ты позаимствовал их у меня, чтобы использовать их в своем тексте — это было все еще странно осознавать. Но для меня самым главным было то, что ты писал. Писал, писал — почти каждый день.              — Я зашел так далеко, но сегодня вернулся опять к первым главам, — ты стал тяжело вздыхать. — Перечитывал и перечитывал заново, постоянно что-то правил. Не знаю…              — Прочитай мне? — ты гладил мои руки пальцами, но убрал одну из них, чтобы дотянуться до компьютерной мышки.              — «Кислое», — ты со смятением в голосе стал читать написанные тобой строки. — «Если бы место можно было попробовать на вкус. Смесь из неозвученных тревог, потерянных надежд, убитых горем слов…», — ты захлопнул крышку ноутбука и вновь вздохнул. — Не могу. Глупо. Глупо все это…              — Неправда, — я чмокнул тебя в щеку. Ты всегда сомневался в себе, но каждый твой акт едкой самокритики я готов был зацеловывать, готов был тратить на этот процесс — процесс возвращения тебе уверенности в том, что ты делаешь, — весь свой скудный словарный запас. Это мне нисколько не надоедало. Как и ты сам — нисколько. — Слушай, а я ведь был прав?              — Ты о чем? — ты подставлял лицо, наклонив голову, под мои касания.              — О том, что ты стал писать больше, когда…?              — Да, — ты засмеялся и развернулся в кресле, оказавшись напротив. Ты взял мои пальцы в свои, стал смотреть мне в глаза. — Если бы ты не поддерживал меня, я бы так и не смог взяться за этот текст. Как ты до сих пор терпишь мое нытье?              В ответ я лишь улыбнулся и качнул головой. Мне кажется, ты и сам прекрасно знал ответ на свой вопрос. А задавал его из соображения лукавства. Только для того, чтобы еще раз услышать, как я люблю тебя.              — Ты был прав еще и в том, — ты стал смотреть в сторону, но продолжал гладить мои руки, — что я смогу продолжить писать, если… у меня появится финал.              Ты поднял на меня взгляд, ухмыльнувшись. Он был чистый, сотканный из нежности, ласки. От таких твоих взглядов я плыл. Плыл мгновенно и бесповоротно.              — И он получился неплохим. Правда?              Ты усмехнулся и взял мою руку. Поднес ее ко рту и поцеловал в костяшки.              — Напомни мне намазать тебя кремом, — ты стал тереть мои пальцы. — Кожа совсем шершавая. Ты голодный? Поужинаем стейками?              — Давай. Только сбегаю сначала в душ. Я только со стройки — весь в пыли. Хочу помыться.              — Ладно, — улыбнулся ты. — Иди. А я пока поставлю вариться рис.              Ты отвернулся. Выключил лампу, стал закрывать и складывать в стопки свои тетради, а я стал идти в сторону коридора. Пришлось застыть и обернуться в дверном проеме, потому что ты окликнул меня:              — Чонгук, — ты уперся ладонями в колени и развернулся в мою сторону.              — М?              — Мы же пойдем к Юне завтра прямо с утра, да?              Завтра ей исполнится уже восемь. Ты полюбил ее так же сильно, как и я. Впрочем, у меня не было никаких сомнений в том, что это произойдет. Возня с документами была нашей отдельной головной болью. Нам предстоит еще пройти долгий бюрократический ад, прежде чем мы сможем воплотить нашу мечту в жизнь и наконец удочерить ее. Но и успехи на этом поприще у нас с тобой тоже были: за один год мы смогли добиться полной опеки, и это означало, что мы могли видеться с ней беспрепятственно и ежедневно.              — Да, — подтвердил я. — Как проснемся, так и пойдем?              — Я подумал, — ты сощурился, — может быть, мы отвезем ее в парк аттракционов? Сегодня, когда мы с ней гуляли, она спросила меня, катался ли я когда-нибудь на карусели. Она увидела, как они выглядят, по телевизору. Мне кажется, она была бы счастлива…              — Прекрасная идея, — я улыбнулся.              — Отлично, — ты оказался доволен. — Тогда договорились.              Прежде чем я ушел, я бросил на тебя еще один, полный верности и трепета взгляд.              Наше «долго и счастливо» не было лишено хлопот и всяческих бытовых проблем, но это было оно — счастье. Бесконечное блаженство от радости, от возможности находиться рядом друг с другом каждый день, от того, что мы были вместе. Вместе засыпали, вместе просыпались, строили взрослую совместную жизнь, наполненную общими планами и целями. Теперь, мне так кажется, я постиг секрет этой сложноустроенной, причудливой жизни. И этот секрет заключается в самом простом: ответом на все вопросы является любовь. Когда есть она, не нужно больше ничего, все остальное перестает казаться чересчур важным: работа, дом, творчество, быт, окружающие люди и будничные проблемы — все это житейский, обыденный пласт, который непременно отходил на второй план, потому что у друг друга были мы.              Ключевым принципом логотерапии, которой я в свое время увлекся, является воля к смыслу — та общечеловеческая интенция сознания, которая отличает нас от животных, которая (так ты любишь говорить) является следом присутствия Бога в нашем разуме и сердце. Обретая смысл, человек проходит через процесс самотрансценденции. Если говорить проще, выходит за рамки самого себя, за пределы своего «я», когда предается служению делу или любви к другому, вынашивая вместе с тем ответственность за реализацию уникального смысла своего существования.              Никакой обременительности я в связи с этим тяжеловесным словом — ответственность — не чувствовал, одну только несусветную легкость; может быть, мне крупно повезло, ведь эта легкость была порождена тем, что всем моим смыслом был ты; и этому служению тебе, одному тебе я столь охотно подчинял свою жизнь.              Мне кажется теперь, когда я озираюсь на прошлое лишь с точки зрения памяти, а не переживания — и мысль эта может показаться радикальной — что нам нужно было пройти через все, что мы прошли, чтобы иметь возможность обрести смысл друг в друге так, как мы обрели его сейчас. То, как я тебя терял, — этот болезненный, горький, может быть, чрезмерно жестокий опыт лишь укрепил мое убеждение в том, что я никогда не захочу потерять тебя вновь, и поэтому я сделаю все, чтобы этого не случилось.              Ты любишь, Тэхен, повторять, что у тебя тяжелый характер. Ты любишь задавать мне один и тот же вопрос: «Как ты до сих пор меня терпишь?»              А я даже не собираюсь с тобой спорить — ты прав. У тебя трудный характер. Наверное, у меня тоже. Ты сложный, ты весь хитросплетенный; ты постоянно во всем сомневаешься, ты сомневаешься в себе, в других, ты тревожный. Ты думаешь, что надоедаешь мне своими витиеватыми монологами, когда подолгу рассуждаешь о чем-то, что кипит в твоей голове. И, хоть это не так, это неважно, я о другом: будь сложным. Будь самым сложным, самым неудобным и замороченным человеком в мире — для меня это не имеет никакого значения, это никогда меня не оттолкнет. Я переборю все твои сомнения, я развею все твои страхи, я поддержу любую твою задумку, я вытру все твои слезы — все это я сделаю, потому что я не думаю о том, какой у тебя характер, я думаю лишь о том, что ты у меня есть. И это для меня самое главное. Это единственное, что может иметь значение, — сам факт того, что ты мой. А я твой.              Я злой человек. Но я твой человек…              Обо всем этом я думал, пока мылил голову.              — Чонгук, — стук в дверь вытянул меня из процесса размышлений, и я охотно отвлекся, услышав голос своего счастья. — Ты будешь кукурузу? Я поставлю вариться. Она лежит у нас уже месяц. Надо доесть. Испортится же…              — Буду, — ответил я, улыбаясь, и выключил напор воды.