salty club

      

Вы слышали, что сказано:

«Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего».

А Я говорю вам:

любите врагов ваших,

благословляйте проклинающих вас,

благотворите ненавидящим вас

и молитесь за обижающих вас и гонящих вас,

да будете сынами Отца вашего Небесного,

ибо Он повелевает солнцу Своему

восходить над злыми и добрыми

и посылает дождь на праведных и неправедных.

      

От Матфея, глава 5

      Тэхен вышел из такси и стал смотреть на громоздкое, болезненно-белое здание больницы. Рассвет миновал, и первые лучи солнца слепили так ярко, что приходилось жмуриться, а виски, как и вены с сосудами и на лице, сжимало болезненным спазмом.              Он стал двигаться ко входу; раздробленные кости скрипели и скрежетали, в зияющих дырах посреди туловища сквозил холодный ветер раннего утра. Бессонная ночь вкупе с чудовищным нервным напряжением давали о себе знать: тело отказывало на ходу, ощущалось неповоротливым, тяжелым, а каждое неумелое движение отзывалось в нем страшной и фактической, реальной, самой настоящей болью.              Он с усилием потянул на себя ручку неподдающейся стеклянной двери, и его оглушили звуки больничной суматохи: писки, гулы, звонки, гам, крики, скрипы, шорохи, стуки дверей, чужие разговоры — все слилось в единообразную громкую кашу, оглушавшую так, что приходилось морщиться.              Мышцы — то натянутые, как струны, то чугунные, застывшие, как увесистые камни. Веки, в окружении слепящего света и обилия белоснежного цвета вокруг, уже не дрожали — они налились свинцом, и очередное моргание походило на скрежет песчинок о ребристую каменную поверхность.              — Молодой человек, — через толщу какой-то воды Тэхен едва оказался способным распознать чужой женский голос, — молодой человек? Вы к кому?              Он повернул голову, не отдавая отчета своим движениям. Все в нем расслоилось, размежевалось: тело боролось, разум был замутненным, залитым водой, а чувства трепыхали и остывали дотлевающими угольками где-то на дне.              — Он ко мне, — счет времени был утерян, и он не понимал, сколько реальных минут заняло его молчание. Взгляд не фокусировался. Всем, кто видел его сейчас, казалось, будто ему необходима первая медицинская помощь. Это было очевидно хотя бы по тому, какими красными в данный момент были белки его глаз, какими взбухшими были сосуды, которые фиолетово-синими ветвями разрослись вокруг век. — Тэхен? — он едва был способен узнать привычный голос, распознать очертания знакомого лица. — Ты в порядке? Идем. Идем за мной, — чужая рука взяла его, и он бездумно поплелся следом.              ***              Свет — это враг.              Чимин повел его по коридору, завернул за угол; там было спасительно тихо и безлюдно, но свет нещадно слепил глаза. Флуоресцентные лампы резали по сетчатке острыми ножами. Тэхен со всей силой жмурился и часто моргал, но это не помогало. Пульсация в висках била глухими ударами о бетонную стену. Каждый из этих ударов приходился по глазницам, затылку и даже впивался в корни зубов, отчего даже они ныли.              — Что с тобой? — Чимин выглядел обеспокоенным; и с такой же обеспокоенностью он держал его за предплечье. — На тебе лица нет. Ты в порядке? Тэхен?              — В порядке, — кашлянув, выдавил из себя он. Позвоночник — тонкая деревянная доска, которая готова была треснуть под давлением плоти. — Что с ним? — мысли влачились, как раненые, изнывающие от боли звери. Влачились, оставляя за собой кровавые следы брошенных слов, обрывков сказанных фраз и незримых образов.              — Ты точно в порядке? — недоверчиво нахмурившись, уточнил тот. — Может, воды? Ты выглядишь так, словно тебя пытали всю ночь.              «Так и есть», — пронеслось в голове.              — Я в порядке, — Тэхен повторил это с такой твердостью в голосе, которая вступала в противоречие с его психическим и физическим состоянием. — Что с Чонгуком?              — Все хорошо. Он сейчас в палате. Под наблюдением, — Тэхену показалось, что впервые за несколько часов он смог по-настоящему вздохнуть. Голова невольно закружилась. — Без сознания пока, конечно, но все будет в порядке. Ввели морфин, фуросемид, добутамин — стандартная практика — и подключили кислород. Интубация, к счастью, не потребовалась. Успели вовремя. Это когда трубку специальную в трахею вводят. Чтобы обеспечить проходимость дыхательных путей.              — А если бы не успели?..              — Если не успеть восстановить дыхание, то наступает гипоксия, которая приводит к остановке сердца. Приступ — это всегда экстренная ситуация. Но все обошлось…              — Ясно, — произнес Тэхен отрешенно. — Чимин, ты нервничаешь. Я вижу. Говори все. Я все знаю — ты можешь ничего от меня не скрывать.              — Да ничего такого, — Чимин шмыгнул носом и, продолжая хмуриться, стал смотреть в стену. — Напрягло меня, что в крови стимуляторы нашли. Ясно, что они приступ спровоцировали. Но меня это очень насторожило. Он же был чистым все время, пока наблюдался. Не пил, не курил — и анализы это подтверждали. А тут такое. Ничего особо смертельного, конечно, и выведется быстро, но ему с таким шутить нельзя категорически. Ему даже кофе лишний раз пить не рекомендуется, а тут… — Чимин поджал губы. — Это же может повлиять на… Ты прямо все-все знаешь?              — Да. Я в курсе диагноза.              — Ну вот, — Чимин не без усилия выдохнул. — Ты примерно понимаешь, как это устроено? Люди пересадку годами в очереди ждут, и там все оценивают, по всем-всем критериям проходятся, когда отбирают их, кандидатов. И упоминание употребления… в… медицинской карте… это очень нехорошо, короче, — он прикрыл глаза и сделал вдох. — Я сделаю все, что смогу, но от меня мало что зависит. Плохо это, в общем. В его случае особенно.              — Не беспокойся об этом, — Тэхен произнес это так спокойно, что Чимин выпучил глаза.              Он разглядывал его с полминуты, и смесь неколебимой жесткости с крайней истощенностью, побледневшей на исхудавшем за одну ночь до мертвецкого состояния лице, приводила в состояние крайнего удивления.              — Тэхен, — в эту секунду Чимин понял, что его выражение лица скрывает собой не только переживание за близкого. — Что произошло сегодня ночью?              Тэхен опустил глаза и стал переминаться с ноги на ногу. Шмыгнув носом, он пробурчал:              — Долгая история…              — Это связано с Джуён?              То, что произошло с Тэхеном в последующую минуту, вынудило Чимина распахнуть свое сердце настежь — в нем не было уже и следа бывшей там когда-то ненависти, отчуждения и презрения. Было ощущение близости и сочувствия, выраженное в желании обнять и успокоить хотя бы немного.              Тэхен заплакал. Это были не тихие слезы, вылившиеся из уголков глазниц, это был приступ несдержанного рыдания, сопровожденного учащенным пережатым дыханием.              Плач, как взрыв, вырвался наружу и размыл глаза, которые он зажмурил с силой. Он стал тереть бежавшие рекой слезы обратными сторонами ладоней и с трудом сдерживал всхлипы. Вместе с влажными дорожками соли из него вытекали остатки сил, и колени нервно подкашивались. Чимин удерживал его руками, он видел, насколько тому непросто справиться с самим собой. И это было страшно. Он забеспокоился не на шутку.              Прошло несколько минут, прежде чем Тэхен, зажав рот ладонью, смог унять приступ, продолжая держать глаза закрытыми и несдержанно не то вздыхать, не то стонать.              — Ну, ну, — тот хлопал его по плечам, поглаживал, чувствуя руками его дрожь. — Все будет хорошо. Тэхен. Слышишь меня? Слушай, бесполезно тут торчать пока что. Через дорогу есть кофейня, вполне приличная. Сколько уже времени? — он бегло взглянул на настенные часы. — Семь, должна уже открыться. Позавтракаем вместе? Ты давно ел? — Тэхен мотнул головой, и Чимин воспринял это как подтверждение тому, что им необходимо сделать перерыв. — Тебе нужно повысить уровень глюкозы в крови, так и в обморок грохнуться можно. Слышишь? — он усмехнулся, попытавшись хотя бы немного снизить градус напряжения, застывшего комом. — Пойдем, Тэхен. Подышим, поедим, выпьем кофе, выкурим по сигарете. Переведем дух и успокоимся. И потом все расскажешь. Я тоже не ел, желудок пустой. Пойдем… Все будет хорошо, Тэхен… Пойдем…              ***              Кофеин, никотин, сахар и быстрые углеводы — самые простые вещи оказались способными вывести из состояния тотального истощения в хотя бы приемлемое. Прошел час, в течение которого Тэхен успел рассказать Чимину всё. Они сидели на террасе. Солнечный свет неприятно бил по уставшим видеть и плакать глазам.              Тэхен чувствовал себя так, как будто он вернулся с войны. Война десятилетняя, закончившаяся кровавым сражением, окончательно вымотавшим душу. Ему казалось, что в холодных пустотах его тела, изрешеченного горем, только теплившийся огонек трепетного волнения за того, чья жизнь была поставлена на кон, продолжал удерживать его на плаву.              Он бездумно смотрел на дорогу, не фокусируя взгляд, и курил, держа сигарету возле своего лица. Свободной рукой он обнимал себя за живот. Яркий солнечный свет бил по глазам, из-за чего в веках и венах скапливалась ноющая боль.              Чимин обнимал пальцами кружку. Они невольно то вздрагивали, то сжимались в приступе тихой, невидимой ярости.              Его реакция была прозрачной — он ругался вслух и зажимал рот ладонью каждый раз, когда выслушивал очередной виток истории, которую Тэхен рассказывал с внешним беспристрастием.              — Ты жил с ним?              Тот молча кивнул, не смотря в глаза, и затянулся.              — И ты никогда не замечал за ним… странностей? — он постарался выразиться аккуратно.              — Ты хочешь спросить меня о том, подозревал ли я, что живу под одной крышей с маньяком и убийцей? — Тэхен дернул плечами и повернул голову. — Нет. Я чувствовал холод. Но я связывал его исключительно с собой, с собственной бесчувственностью, я считал, что проблема во мне. Я чувствовал, что мирюсь с собой, оставаясь рядом с ним, но я не мог представить, что решаюсь связать себя с человеком, который совершил преступление.              — Так бывает, — Чимин тупил взгляд. Он потянулся за пачкой сигарет, брошенной на столе. — Я слышал, что многие маньяки; не бывшие маньяки, а те, кто совершал регулярные и жестокие убийства, оставались при свете дня самыми примерными семьянинами. Настолько, что их жены даже по окончании следствия продолжали не верить в правду.              — Я тоже слышал о таком, — Тэхен бездумно стал наблюдать за тем, как Чимин вынимает сигарету и поджигает ее. — Но ты никогда не думаешь, что нечто подобное может оказаться частью твоей реальности.              — В голове не укладывается, — тот потер переносицу, зажмурив глаза.              Повисла пауза длиной в пару минут, в ходе которой Чимин неторопливо курил, а Тэхен наблюдал за пролетающими мимо машинами. Он сложил руки на груди. Было холодно, неуютно, и усталость давала о себе знать.              — И что будет теперь?              Он спросил это осторожно, тихо, внимательно анализируя выражение чужого лица. Тэхен вскинул брови и тяжело вздохнул.              — Пойду в полицию, — он произнес это монотонно, но Чимина передернуло. — Наш юрист поможет со всеми формальностями и сбором доказательств.              — Я готов выступить свидетелем, — ответил тот, ощутив прилив рьяной энергичности. — Я думаю, многие будут готовы, можно связаться с нашими старыми знакомыми, можно привлечь Намджуна и Хосока, можно… Он должен отсидеть как можно дольше, он заслуживает получить пожизненное.              Тэхен слабо улыбнулся и коротко кивнул.              — Да. Я всем займусь. Но, думаю, реальное наказание он уже отбывает. Причем давно.              — О чем ты?              — Про ад в собственной душе, — Тэхен отвел взгляд и приподнял плечи. — Думаю, внутри бесы уже сожрали его так, что позавидовать можно вряд ли. Я думаю, что это худшее, что может случиться с человеком вообще, — пронести на себе гнет угрызения совести через года и чувствовать невозможность или неспособность справиться с грузом собственного преступления. Я уверен, что Бог разберется с ним лучше, чем мы, представители закона или кто-либо еще. Душа другого человека — потемки. Это страшно, когда в ней темнота. Беспроглядная. Беспробудная.              — Ты сочувствуешь ему? — Чимин недоверчиво насупился. — Разве это возможно? У него же нет эмпатии — так что же он может знать об угрызении совести?              — Я не думаю, что это полностью так, — Тэхен нахмурился в ответ. Он сжимал челюсти в процессе размышления. — У него есть способность чувствовать. Не думай, что я пытаюсь его хоть сколько-нибудь оправдать. Он заслуживает получить наказание, потому что это справедливо. Но он умеет чувствовать. Это значит, что душа его не погибла еще окончательно. Вот я о чем.              — Я тебя не понимаю, — почувствовав напряжение, ответил Чимин. — О какой способности чувствовать ты говоришь? Он же…              — Да. Но при этом он, зная, что я собираюсь обратиться в полицию, зная, что по-другому уже не будет, все равно согласился.              — Согласился на что?              — Согласился помочь Чонгуку, — их взгляды резко столкнулись. Чимин невольно дернулся от того, какими сосредоточенными и задумчивыми были глаза напротив. Они отражали свет так, словно были покрыты слоем масла.              — Помочь с… операцией? — поджав губы, Тэхен кивнул. Чимин же вздохнул в ответ: — И ты веришь ему?              — Верю, — Тэхен поспешил завершить неприятный разговор, потянувшись к своим вещам, лежавшим на столе, чтобы забрать их и подняться на ноги.              ***              Обратно шли молча. Они дошли до конца коридора на первом этаже, на котором располагалось отделение неотложной помощи, когда Чимин встретил одного из своих коллег в белом халате, которому кивнул:              — Ну как там?              — Ты про Чона? — зрение и слух Тэхена тут же обострились, и он, повернув голову, увидел, как тот кивнул. — Стабилен.              — Добутамин?              — Ввели.              — Давление?              — Низкое, сто на шестьдесят. Сатурацию девяносто три держим. Легкие еще мокрые.              — Хрипы?              — Уменьшились.              — Анализы?              — Не готовы еще.              — Ясно. Спасибо.              Незнакомый человек в халате коротко отсалютовал и поспешил дальше. Но крикнул вслед, из-за чего пришлось обернуться:              — А, Чимин. Чуть не забыл — тебя Мун вызывал.              — Понял, — ответил тот. — Забегу.              — Кто такой Мун? — решил поинтересоваться Тэхен. Они встали возле кулера — Чимин потянулся к стаканчику, чтобы набрать воды.              — Главврач, — ответил он. — Ерунда, наверняка хочет сказать что-то про отчеты, — он махнул рукой и, допив, выбросил стаканчик в мусорное ведро. — У меня с ними не очень. Тэхен, слушай, — он повернулся и встал напротив, — нечего тебе тут торчать. В реанимацию я все равно тебя впустить не могу. А ночь у тебя выдалась длинная, ты должен сейчас отдохнуть. Ты не видишь себя со стороны, но видок у тебя… Тебе нужно хотя бы немного поспать. Я обещаю, что позвоню сразу, как он проснется или появятся какие-нибудь важные новости. Обещаю. Но ты поезжай сейчас. И, — он поджал губы, недолго подумав, — слушай, если не хочешь ехать домой, то… можешь поехать ко мне. У меня, правда, не прибрано, — от неловкости он потер затылок ладонью, — я дома только сплю, если честно, и времени на уборку у меня особо нет, но… Я просто подумал, что тебе, может быть, страшно и… ну… все такое…              Тэхен вымученно улыбнулся в знак благодарности.              — Спасибо. Но не волнуйся. Я поеду к Джину и Даён. Посплю у них. И им тоже надо обо всем рассказать, так что…              — Ну смотри, — Чимин напоследок ободряюще похлопал его по плечу.              — Только позвони, пожалуйста, сразу, ладно? — Тэхен произнес это как можно более настойчиво.              — Конечно. Я обещаю.              ***              — Доброе утро, — сказал Чимин, когда, постучавшись, открыл дверь кабинета главного врача. — Вызывали? — Тот сидел в белом халате за письменным столом — это был мужчина лет шестидесяти, в квадратных очках с тонкой оправой и глубокими морщинами, разрезавшими лоб.              — Входи, — произнес он.              Чимин тут же заметил, насколько угрюмым был человек в кресле, и это значило, что разговор, по всей видимости, будет о чем-то серьезном. Тот пригласил его сесть напротив — обычно, в суете бесконечных больничных дел, он бегло и четко говорил что-то по делу, а тут пригласил пройти внутрь и сесть напротив. Это насторожило.              — Вы хотели о чем-то поговорить? — мистер Мун бегал глазами по каким-то бумагам; услышав обращение, он отложил их в сторону и вздохнул.              — Чимин, кем тебе приходится этот пациент — Чон Чонгук?              Чимин взялся пальцами за ворот белой рубашки, чтобы оттянуть ее и освободить себе пространство для дыхания. Он откашлялся, прежде чем сказать:              — Это мой старый друг. Одноклассник. Мы учились в одной школе. Близкий друг, если говорить точнее.              — Понятно, — Мун поджал губы и, кажется, о чем-то крепко задумался. — Ты можешь предположить, как в его крови оказались стимуляторы?              — Могу. Не предположить, а сказать достоверно. Ему их подсыпали. Я знаю это точно. Чонгук чист. Он не употребляет.              — Ты уверен в этом?              — Уверен. На все сто процентов уверен.              — Подсыпали? — Мун прищурился. — Как это произошло?              — Я не думаю, что пока имею право вам об этом рассказывать, — Чимин выдохнул и вжался пальцами в ручки кресла. — Это криминальная история. Но тот, кто сделал это, получит наказание. По закону, — он поднял взгляд.              В течение минуты они смеряли друг друга взглядами. Мистер Мун хмурился, вздыхал, точно пытался что-то прикинуть или предположить. Он первым разрезал тишину:              — Тебе знакомо такое имя — Мин Юнги?              Чимин едва заметно дернулся в кресле, но сделал все, чтобы не выдать своего волнения.              — Знакомо, — шепнул он.              — Вы как-то связаны?              — Он учился вместе с нами.              — Так он тоже твой старый приятель?              — Ну, — Чимин покосил взгляд, — можно и так сказать, — он сглотнул ком, но выражение его лица оставалось непроницаемым.              — Ты знаешь, что он за человек?              — Что именно вы имеете в виду? — вспышка страха поразила легкие в неспособности внятно вдохнуть, но он оставался непоколебимым.              — Его влияние. Его финансовое положение.              — А, — с облегчением он отмер и выдохнул, — да. Я знаю.              — Чимин, — Мун серьезно на него посмотрел, сложив руки замком на столе. — Около получаса тому назад мне поступил звонок. Определенные люди сообщили мне, что пациент по имени Чон Чонгук будет переведен в лист кандидатов с первым статусом. И что, как только пациент по имени Чон Чонгук будет, исходя из медицинских показателей, готов к проведению операции по трансплантации, он должен быть немедленно переведен в операционный блок. А ответственность за расходы и сделку с донорским центром берет на себя некто по имени Мин Юнги. После звонка я стал просматривать его карту, и ты должен понять мою настороженность, потому что я увидел данные о содержании в крови стимулятора. Я вызвал тебя, чтобы спросить: как мне относиться к этой истории? Я доверяю тебе, Чимин, поэтому спрашиваю напрямую. Мне стоит волноваться? И готов ли ты за него поручиться?              — Волноваться не стоит, — челюсти незаметно для него самого стиснулись, но он говорил твердо, глядя прямо в глаза. — Я готов за него поручиться.              — Хорошо, — согласившись, главврач коротко кивнул. — Можешь идти.              Когда Чимин вышел за дверь, он оперся о нее спиной, откинув голову. Он с тяжестью вздохнул и возвел глаза к потолку. Он испытывал странный груз в теле, в мышцах живота стискивалось напряжение. В голове роем носились мысли. Один вопрос стал мучить его, поскольку он не знал на него ответа; вопрос этот застыл на губах, когда он произнес шепотом, обращенным к пустоте:              — Как тебе удалось?..              ***

      Кабинет в квартире Джина и Даён ощущался для Тэхена роднее, чем собственная квартира. На диване, который они любезно разложили ему, он спал бесчисленное количество раз. Он нередко оставался у друзей с ночевкой, потому что Даён всегда на этом слезно настаивала — она любила гостей вообще, а Тэхена в частности.              Когда он приехал, они оба кинулись обнимать его и расспрашивать о произошедшем, но, увидев, в каком состоянии он находился, быстро поняли, что сейчас не лучший момент. Джин недоверчиво нахмурился, когда заметил в друге такую печать истощения, словно тот обошел земной шар пешком, ни разу не присев передохнуть. Друг сильно перепугался, но его невеста настрого запретила ему задавать какие-либо дополнительные вопросы, пока Тэхен хорошенько не отоспится.              Сейчас он стоял напротив квадратного решетчатого окна и отрешенно разглядывал очертания уже позелеленевших деревьев и серых блоков жилых зданий. Яркий солнечный свет все еще больно бил по глазам, ощущался все таким же враждебным, вызывающим сильную аллергию, потому что веки чесались и ныли. Из-за приоткрытой форточки в комнату доносились визгливые крики детей, игравших на площадке рядом с домом. От этих звуков Тэхену невольно становилось не по себе. Он ежился от несуществующего холода и обнимал себя руками.              Теперь, когда он остался наедине с собой, воспоминания о прошедшей ночи стали заливать голову не просто фонтаном, а мощным цунами. Обрывки фраз, слова, крики, слезы, взгляды — все это смешалось в голове одним черным и леденящим душу пятном. Теперь, когда Тэхен вновь был один, его затрясло. Он оказывался неспособным перестать думать; он чувствовал, словно эти события раздавливают его бетонной плитой в мокрое кровавое пятно.              ***                     Тэхен впоследствии удивлялся самому себе, поскольку его воспаленный до текущего момента мозг стал почти что безумным. Но когда он отмер, пришел в себя, а сознание переварило услышанное, его разум вмиг стал холодным.              Он быстро понял одно: он один. Сейчас он один, и ставшее родным за жизнь чувство одиночества продувало сквозняком в дырах и пустых полостях туловища: Юнги изрешетил его, расстрелял насквозь одними только словами, не прикоснувшись даже пальцем.              Он один. А где-то там, далеко, его любимый человек на грани жизни и смерти прямо сейчас. И решение о продолжении его жизни или наступлении смерти лежит не в руках Бога, а в руках дьявола, который стоял перед ним невозмутимо, не смотрел в глаза и пил виски.              Дьявол. Или человек?              Юнги сел в кресло, закинув ногу на ногу, когда Тэхен готов был заскулить в сокрушении.              Но он взял себя в руки. У него просто не было другого выбора — он был один, и это значило еще и то, что вся ответственность лежала теперь на нем одном.              На полусогнутых он подошел к нему, чувствуя себя слабым, поверженным зверем, готовым принести себя в жертву хищнику, положить свою тушу прямо ему в руки.              — Юнги… — он произнес самым жалобным тоном голоса, который походил на вой.              Тот, услышав обращение, высоко выгнул одну бровь и поднял на него полный загадочной задумчивости взгляд. На лице застыла маска пытливого интереса. Наблюдая за тем, каким обреченным и растресканным было его лицо, какими глубокими и сияющими были его глаза, из которых продолжали бежать слезы, как он стоял, дрожа, Юнги потянулся за пачкой сигарет и медленно закурил — все его движения были плавными, размеренными, словно ему совершенно некуда было спешить.              — Не делай этого, — шепнул, и горло тут же сковал спазм. Губы немели и дергались: Тэхен с трудом удерживал себя от того, чтобы не поддаться отчаянию и скорби.              — Чего именно? — изображая любопытство, ответил тот. Он держал тлеющую сигарету возле своего лица.              — Не убивай его, — Тэхен произнес через силу и стал часто моргать, поскольку слезы застилали глаза.              — Я не собираюсь убивать его, — Юнги затянулся, не разрывая зрительного контакта. — Не я заразил его этой болезнью, этим смертельным пороком сердца. Не я это сделал. Это сделал твой Бог. Речь идет не об убийстве. Речь идет о спасении. Но не думаешь же ты, что я стану помогать безвозмездно?              Тэхен сделал то, отчего второй всерьез удивился так, что даже отложил сигарету в пепельницу, оставив ее дотлевать.              Он подошел к нему вплотную и упал перед ним на колени. Ему было и страшно, и отвратительно, но в лице человека, не смывшего с себя грим дьявола, он видел и фигуру спасителя. Преодолевая страх, отвращение и стыд, он положил руки на его колени и стал смотреть в глубины его глаз, пытаясь добраться взглядом до осколков чужой души. В них — в его черных глазах — он видел не только беспринципность и жестокость, он видел в них еще кое-что; человеческое, живое, теплое, — он видел в них привязанность и горящий костер ревности.              — Помоги, — сказал он, и голос его приобрел устойчивость. — Помоги просто так. Помоги просто потому, что можешь. Помоги, чтобы помочь себе.              Юнги рассмеялся. Отвел взгляд и поднял глаза к потолку.              Но Тэхен не велся на манипуляцию садиста. В нем ожило и било фонтаном намерение — не отступать, пытаться, пробовать до конца.              — Ты хочешь, чтобы я стал благодетельствовать за просто так? Разве я похож на филантропа?              — Ты говорил, что готов исполнить любое мое желание, — договорив, Тэхен поджал губы. Он продолжал вылавливать чужой взгляд. — Это единственное мое желание. Это единственное, о чем я тебя прошу. Я тебя никогда ни о чем не просил. И никогда ни о чем больше не попрошу. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Помоги. Помоги ему.              — Но это два желания, а не одно, разве нет? — выражение чужого лица стало намеренно хитрым. — Первое — спасти ему жизнь, а второе — отпустить тебя?              — Но ты щедрый. Разве нет? — Тэхен покосил голову.              — Брось, Тэхен, это напрасные попытки, — его настойчивый, цепкий взгляд вводил в состояние, похожее на смятение. Юнги отвернулся и слегка приподнял колено в попытке отстранить того от себя.              Но Тэхен проявлял упорство. Собрав все мужество и упрямую выдержку в свои отяжелевшие кулаки, он схватил его руки, чтобы заставить вновь посмотреть на себя:              — Нет, нет. Послушай! — отчаяние рвалось наружу, как разъяренное, воющее чудовище. — Послушай меня, — он повторил уже твердо. — Ты хорошо знаешь меня. Знаешь мои взгляды, чувства, мои принципы, мои желания. Но и я тоже хорошо знаю тебя. Несмотря на то, что целая часть твоей личности, твоей истории до сегодняшнего дня была скрыта от меня, я все равно хорошо знаю тебя.              — И что же ты знаешь?              — Ты боишься, Юнги, — это его заявление так сильно удивило второго, что он повел бровью, сощурил взгляд и стал смотреть сверху вниз.              — Боюсь? — усмехнулся он. — Чего же мне бояться?              — Ты боишься смерти. Боишься Бога. Боишься собственных преступлений, боишься своих пороков. Боишься не просто потерять меня – боишься, что я не приму тебя таким, какой ты есть. Для этого ведь и нужна была маска идеального партнера, которым ты для меня являлся в течение всех этих лет. Идеального. Ни разу не оступившегося. Ни разу меня ни обидевшего. Ни разу не нарушившего ни одного своего слова, ни одного своего обещания.              — Как любопытно, — полуулыбка вспышкой проскользнула на лице, но тут же погасла. Юнги стал серьезным. Он помрачнел.              А Тэхен почувствовал, словно ему удалось попасть в какой-то невидимый нерв. Подобравшись ближе и выпрямившись, он продолжил:              — Твой маниакальный страх терять деньги. Стать бедным. Это не просто желание жить в достатке и неумение отпускать контроль — это в первую очередь, в самую первую очередь страх смерти, — слезы высохли на лице говорящего; соль щипала кожу сухих щек. — Помнишь, когда мы читали с тобой Ялома? Деньги как побег от экзистенциальных ценностей: от свободы, от одиночества, от абсурда, от бессмысленности. От смерти. Ты ощущаешь себя всемогущим, когда осознаешь себя богатым. Чувствуешь, словно ты владеешь с помощью них — денег — не только жизнью, но и самой смертью. Но это не так, Юнги. Это не управление ей, Юнги. Это побег от нее.              — Да? — его любопытство было не наигранным, оно было искренним. — Но отчего же мне бояться ее? Ты думаешь, я не осознаю, что когда-нибудь умру?              — Ты боишься не только смерти, — Тэхен обнаружил в себе силы сжать его руку у основания ладони. Он держал ее своими руками, в которых зарделось тепло. — Ты боишься того, что наступит после нее.              — Это смешно, Тэхен, — он стал притворно улыбаться. Его вид стал нарочито расслабленным; таким, словно он пытался контролировать и состояние своего тела. — Не станешь же ты убеждать меня в том, что я верю в Бога?              — Ты веришь, — Тэхен утвердительно кивнул. — Хочешь думать, что не веришь, но я знаю: ты веришь. Ты веришь. И потому боишься Его. Его кары. Ты думаешь, что ты всемогущий, что ты, ты управляешь жизнью и смертью, но ты знаешь, Кто на самом деле управляет всем. И ты боишься, и потому тебе так невыносимо признать Его присутствие.              — Это просто смешно… — в раздражении он попытался убрать руку.              — «Моби Дик», — Тэхен несильно дернул ее на себя, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Кит белый, белый, символика белого цвета — вспомни, как мы говорили с тобой об этом. Древний ужас перед чем-то, чего не можешь описать, но ясно ощущаешь присутствие. Кит — не монстр, но оболочка, за которой скрывается непостижимая сила. Бог белый, молчаливый, отстраненный, безразличный. Вспомни Иова, книгу Иова, ты хорошо знаешь Ветхий Завет, Юнги. Бог молчал в ответ на призыв столь праведного человека, как он, Иов; даже у столь праведного человека Бог отнял все — дом, семью, здоровье, вспомни. А Камю, Сартр, Хайдеггер… Вспомни об этом… Мы, люди, обречены на ужас перед абстрактным, кажущимся бессмысленным и абсурдным, перед вечно молчащим; но мы обречены и на слепое осязание этого Присутствия, присутствия Того, кого мы не можем познать, не можем постичь, но можем слышать своим сердцем, можем чувствовать своей душой. Попытка убить кита — это стремление придать смерти вещественную форму, нарисовать ей лицо, чтобы обрести возможность вступить с ней в схватку один на один. Но это бессмысленное стремление. Вспомни, о чем мы говорили с тобой. Ты вовсе не глупый человек. Вспомни — спасается тот, кто принимает смертность и облекает ужас в слова. Блаженны нищие духом. Блаженны нищие духом. Блаженны, блаженны те, кто не стремится ко всемогуществу, кто принимает свою ограниченность в вопросе постижения замысла.              — Ты пытаешься обратить меня в христианство? — Юнги улыбнулся одним уголком. — Признаю. Это, пожалуй, самая оригинальная попытка изменить мою точку зрения. Но не думаешь же ты в самом деле, что это может сработать? Я монстр, Тэхен. Я чудовище. Ты сам меня таковым признал. Какой же смысл пытаться бороться с китом, которым являюсь я сам?..              — Нет, нет, — Тэхен мотнул головой и с новой силой сжал его руку. — Ты не монстр. Ты человек. Ты человек. Тобою движут такие же страхи, такие же желания. Ты человек, и ты способен чувствовать. Я это знаю. Я это видел по тому, как ты относишься ко мне. Будь ты бессердечным вдоль и поперек, в тебе бы не нашлось нежности и принятия, которые ты проявлял по отношению ко мне. Я знаю это.              — К чему же ты говоришь мне все это? — Юнги подпер голову рукой.              — И я тоже человек. Такой же слабый, такой же падший, такой же. И как я могу судить тебя за грехи, если и меня самого ожидает суд? Я не стану судить тебя за грехи. Я не буду ненавидеть тебя, я не буду презирать тебя, я не буду проклинать твое имя — я прощу тебя, потому что так сделал бы Он. Он бы сделал так. Ты боишься, боишься Его, но Он простил бы тебя сразу, как только увидел бы твой взгляд, если бы ты сделал хотя бы шаг, один шаг в Его сторону. Он бы простил тебя сразу, стоило бы тебе повернуть голову в Его сторону. Я знаю это. И если Он прощал блудниц, мытарей и убийц, то и я стану делать это. И я прощу тебя, я прощу тебя всем своим сердцем, если только ты посмотришь в глаза истине. Я обещаю тебе. Но нужен только твой шаг, только твой взгляд. Это нужно не мне и ему, Юнги, это нужно тебе. Ты похоронил свою душу, ты позволил преступлению сожрать ее заживо, ты мучишься и страдаешь от того, что боишься; боишься того, что стал представлять из себя ходячего мертвеца, поскольку душа твоя мертва, но я знаю и потому говорю: это не так, Юнги. Я вижу это по твоему взгляду, трепет в котором ты пытаешься скрыть, но я вижу его. В твоем сердце нашлось место для зла, но это не значит, что весь ты соткан из зла. Ты не дьявол. Ты человек. И потому прости себя и сделай то, что должен. Должен для того, чтобы спасти себя. Чтобы спасти свою душу, и это никогда не поздно, еще не поздно. Спасти одну жизнь в обмен на ту жизнь, которую ты однажды забрал. Отпустить меня, чтобы простить самого себя, и признаться людскому суду в содеянном, чтобы искупить вину — это твой шаг в Его сторону, это твой взгляд. Я обещаю, что ты почувствуешь Его присутствие; я обещаю, что Он перестанет молчать в ответ на твой призыв, потому что ты будешь чувствовать Его присутствие в своем сердце, я обещаю, Юнги. И этот разговор останется между нами, и никто пускай не станет даже догадываться о том, что я на самом деле испытываю к тебе жалость и сострадание, потому что ты небезразличен для меня. Никто и пускай, потому что правда любит тишину. Это нужно не мне. Это нужно тебе самому.              Закончив, Тэхен выдохнул и стиснул зубы. Его брови были напряжены, а глаза упражнялись в упорстве. Руки дрожали, но продолжали хвататься за чужое предплечье. В коленях болело, но он и не думал подниматься с них, пока не услышит разумный ответ.              Юнги вновь улыбнулся — не как садист и мучитель, а как любящий друг. В этой улыбке таилось и довольство, и умиление. И он посмотрел на него в ответ. По-новому, с блеском в глазах какой-то восприимчивости и едва уловимой трогательности. Он положил свою руку на его руку. Стал тереть шершавыми пальцами его кожу, и тот уже не сопротивлялся. Тэхен заметил, как Юнги на секунду раздул ноздри — ему даже показалось, что в том зарождалось что-то вроде желания пустить слезу.              Но Тэхен никогда не видел его плачущим. Юнги делать этого не умел. Он стал говорить, когда тишина, повисшая между, налилась тяжестью, стала вязкой:              — Ты на самом деле самый удивительный человек из всех, кого я знаю, Тэхен, — он продолжал гладить его руку, запечатлевая каждый оттенок тонкого ощущения — соприкосновения с теплой любимой кожей. — Я не знаю никого, кто был бы даже на долю похож на тебя. Ты говоришь про нарциссическое отражение, но я так не думаю. Я считаю тебя исключительным, потому что ты являешься исключительным. С твоей точки зрения, я забрал жизнь твоей близкой подруги, я забрал твою жизнь, вынудив тебя скитаться в стыдливом отчуждении из-за чувства вины, я метафорически забрал жизнь твоего любимого человека, заставив его гнить за решеткой, и грожусь теперь тем, что могу напрямую повлиять на исход его фактической жизни — и что делаешь ты? Я не знаю никого, кто бы, столкнувшись с такой реальностью, не стал бы проклинать меня или по крайней мере не лишился бы рассудка; но посмотри, что делаешь ты. Ты же в ответ на это стоишь передо мной на коленях и говоришь со мной о Боге, держа меня за руку. Ты просишь меня о раскаянии, ты утверждаешь, что можешь простить меня так, как это сделал бы сам Иисус Христос. И разве ты не удивительный? Да ты либо псих, либо святой, теперь я в этом убежден. Так возымей же жалость ко мне и в том смысле, что мне отказаться от тебя — все равно что сложить голову на плахе, потому что тебе не было и нет в этом мире равных.       ***                     По щеке пробежала слеза, когда в дверь постучали. Тэхен быстро смахнул ее и сглотнул, обернувшись.              — Я принесла тебе полотенце, если ты вдруг захочешь принять душ, чистое нижнее белье, носки, зарядку и новую зубную щетку, вот, — Даён выглядела такой милой, заботливой и жизнерадостной, что ей нельзя было не улыбнуться. — Тебе дать беруши? У меня есть нетронутые, — увидев, как тот отрицательно качнул головой, поджав губы, она быстро поняла, что говорить ему сейчас трудно. — Как скажешь, — она поджала брови. — Отдыхай. Мы будем ходить на цыпочках, обещаю. Как мышки. Если этот придурошный тебя разбудит, я убью его, честно.              Тэхен не смог сдержать горький смешок.              — И что ты будешь делать потом? — он улыбнулся уже широко. — Если убьешь своего жениха накануне собственной свадьбы?              — Заставлю тебя жениться на мне! — воскликнула она. Сердце отмерло, когда она услышала его смех. — Фиктивный брак меня вполне устраивает, если он с тобой. Ну ладно. Отдыхай. И не волнуйся ни о чем.              — Спасибо, Даён, — они кивнули друг другу, и девушка практически полностью закрыла за собой дверь, как вдруг просунула голову в проем и сказала:              — Тэхен-а.              — М? — он повернул к ней голову.              — Сходим в караоке, когда весь этот ужас кончится? — она стала давить улыбку. — Ужас, это я имею в виду это ваше расследование и нашу с Сокджином свадьбу.              Он улыбнулся вновь и посмотрел на нее так же хитро, как она смотрела на него:              — Только если ты возьмешь перед этим пару уроков вокала, — в душе потеплело, когда она засмеялась. — Я тебя очень люблю, но слушать твое пение — отдельный вид пытки.              — Только если ты их оплатишь, — с прищуром ответила она.              — Подарю сертификат на свадьбу.              — Гад! Я хотела в Гонконг!              — Ты думала, я подарю вам билеты? — продолжив насмешку, Тэхен наигранно вздохнул. — Вот черт. Придется выкинуть тот чудный набор антикварного чайного сервиза, который я вам купил.              — Бабушке своей подари, — она посмотрела на него с блеском в глазах.              — Так и сделаю, — ответил он, взглянув так же.              Когда она напоследок высунула язык, скорчив гримасу, и хлопнула за собой дверью, Тэхен засмеялся. Коротко, но чисто и по-настоящему. Он перебирал свои вещи и то и дело продолжал поглядывать на закрытую дверь, а в воздухе стало витать немое «спасибо».              ***              Когда Чонгук открыл глаза, у него ушло не меньше двадцати минут на то, чтобы понять, где он находится и что с ним произошло.              Процесс мышления был крайне раздробленным: мысли путались и не формировались в слова.              Первым дало о себе знать физическое ощущение. Реальность была размытой, яркий свет резал глаза. В ушах стоял звон. Он попытался пошевелить головой и вскоре опознал источник надоедливого писка — увидел монитор с датчиками и цифрами. Сердце колотилось часто, а дышать было больно и непривычно. Сфокусировав внимание на чем-то холодном и липком на туловище, он смог понять, что это электроды — штук пять или шесть, каждый из которых вел к пищавшему без остановки аппарату.              Раздув ноздри, он почувствовал инородные трубки, которые обеспечивали ему дыхание. В глотке першило, и хотелось кашлянуть. Но во рту и в горле пересохло так, что невозможно было двинуть даже языком. Страшно хотелось пить.              Он попытался набрать воздуха в грудь и услышал знакомые хрипы — там, в глубине легких. Постепенно он вспоминал, как это было: дрожь, удушье, пена, потеря сознания — страшное и непреодолимое переживание того, что тонешь, захлебываясь.              Он сосредоточился на ощущениях в теле. Кровать приподнята, жесткая подушка неприятно впивалась в шею. Спина ныла, а мышцы ужасно затекли. Он попытался пошевелить руками или хотя бы пальцами, но тело оказалось столь громоздким, тяжелым и одновременно обессиленным, что каждое движение отзывалось болью. Конечности были ватными. Он чувствовал, что кожа его холодная и липкая от пота. Во рту, помимо сухости, застыл металлический больничный привкус. Голову повело от легкого ощущения тошноты.              Вслед за тщательным анализом физических ощущений и констатацией факта — я в больнице — подступили эмоции. Облегчение вместе с меланхоличным опустошением. И жуткое давление собственной беспомощности, которую он не выносил. Ненавидел чувствовать себя подобным образом, когда собственное тело являлось врагом.              А когда мысли вернулись окончательно, наступил страх. Сперва беглый испуг, отозвавшийся вставшими дыбом волосами и россыпью мурашек, а затем и леденящий ужас, распластавший по койке еще больше.              «Тэхен», «Юнги», «бар», «автомобиль», «Джуён», «брат и сестра», «Чон Гёнсу», «убийство», «наркотики», «наркооборот» — все отдельные слова соединились воедино и нападали на беспомощное тело, терзая и обгладывая уязвимую плоть.              Чонгук распахивал глаза, которые слезились, и чувствовал себя поистине ужасно. От неспособности пошевелиться и встать. От неспособности вымолвить слово, позвать на помощь, помочь самому…              Вскоре в палату заглянула медсестра. Она улыбнулась, обнаружив, что пациент очнулся, и начала ласково что-то ему бормотать, обхаживая вокруг. Выстреливала медицинскими терминами, объясняла, что будет дальше — скоро снимут трубки, через какое-то время можно будет попить, а слабость пройдет, но сейчас нужен покой.              Он беспомощно хлопал ресницами, наблюдая за ней. Она бережно поправила ему подушку, и он посмотрел на нее с благодарностью. Она вновь тепло улыбнулась и сказала напоследок, что в ближайшее время придет врач.              Вскоре пришел Чимин. Чонгук почувствовал облегчение, увидев спокойствие и радость на его лице. Тот сразу же запретил ему разговаривать и стал говорить сам. Похлопал по плечу, пораскидывался такими же пресными на вкус медицинскими терминами. Продолжал повторять два слова, что превратились в заезженную пластинку — «все хорошо», «все хорошо», «все хорошо»… Увидев безмолвную встревоженность в глазах больного, он, конечно, понимал, что больше всего тот беспокоится не о своем здоровье, и поэтому поспешил успокоить:              — С Тэхеном все в порядке. Я убедил его, что ему нужно поехать поспать. Он скоро приедет.              В ответ Чонгук как можно более высоко вскинул брови и округлил глаза. Чимин усмехнулся:              — Да в порядке все, я говорю. Честно говорю. Не чтобы тебя успокоить. Хотя беспокоиться тебе нельзя, Чонгук. Так что отдыхай и не нервничай. Все хорошо.              В течение последующих нескольких часов вокруг него продолжали виться медсестры, Чимин приходил то и дело, чтобы рассказать что-нибудь или просто пошутить.              Чонгук почувствовал, что вернулся к реальности окончательно, когда ему сняли трубки и он смог впервые сделать самостоятельный вдох. Радость, несмотря на присутствие тревоги, была сильной и искренней. А когда еще через некоторое время он, наконец, сделал первый глоток воды, он готов был и вовсе признать себя самым счастливым человеком на свете. Когда обретаешь что-то после того, как этого лишился, начинаешь по-настоящему это ценить — самая простая и избитая истина.              И все-таки от ощущения полного счастья его отделяло ожидание.              Но когда пришел Тэхен, в нем вдруг воспряли такие силы, что он готов был вот-вот плюнуть на размякшие мышцы и одеревеневшие кости и выскочить из тюрьмы туловища.              К этому моменту он уже обрел свой осипший, пока еще хриплый голос. Он улыбнулся ему с таким ликованием, что мускулы на лице задрожали.              Тэхен улыбался в ответ, хоть и глаза его были грустными. Он подошел к койке и первым делом провел своими пальцами по чужим, покоившимся на одеяле.              От ощущения этого тепла Чонгук дернулся. В легких задышала весна, пока он наблюдал за тем, как тот проводит подушечками своих пальцев по его руке.              — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил он.              — Я в порядке, — откашлявшись, пробормотал в ответ. — А ты?              — Точно в порядке? — Тэхен прищурился, когда произнес это, что заставило Чонгука удивиться.              — Точно.              — Хорошо, — проговорив, Тэхен упер руки в бока и, нахмурившись, стал высматривать что-то на прикроватных тумбочках.              — Что ты ищешь? — от изумления Чонгук выгнул брови.              — Ищу что-нибудь, чем могу сделать тебе больно.              Чонгук коротко посмеялся, но из-за этого в сердце сжалось, поэтому он приложил ладонь к груди.              Тэхен, не обнаружив подходящий предмет, подошел вплотную и реализовал самую детскую из возможных шалость — он схватил его руку, чтобы сделать «крапивку». Выкручивая кожу, он усиленно поджимал губы, а Чонгук зажмурил один глаз и зашипел, не переставая улыбаться.              — Легче? — спросил он, когда Тэхен выдохнул и отошел от него, чтобы взять стул и сесть рядом.              — Легче, — произнес в ответ, раскинув ноги в стороны. Тело его казалось таким же слабым и измученным.              — Позволь узнать, — Чонгук повернул голову в его сторону и стал внимательно его рассматривать. — За что именно?              — За то, что солгал о диагнозе, — Тэхен шмыгнул носом. Взгляд его был рассеянным, благодаря чему Чонгук чувствовал возможность нагло любоваться.              — Я могу сказать…?              Слово «прости» так и не вырвалось наружу, поскольку Тэхен, закатив глаза, тут же остановил:              — Не смей извиняться. Но если бы ты сказал, мы бы что-нибудь придумали. Если бы ты не был таким эгоистом, думающим, что все можешь сам, то мы бы придумали что-нибудь вместе. Ты как ребенок, Чонгук. Честное слово.              — Я чувствую себя подлецом, когда хочу сказать, — ему приходилось давить улыбку, — что мне нравится наблюдать за тем, как ты на меня злишься.              — Нравится? — тот недовольно округлил глаза и посмотрел на него. — С чего это вдруг? Любишь, когда я страдаю?              — Люблю обнаруживать, что тебе на меня не все равно.              — Шарики за ролики заехали? — он вскинул бровь. — Нейроны в голове все поотмирали, что ли, пока ты тут в отключке валялся? — Чонгука искренне забавило то, как он демонстрирует свое раздражение. Это было странно, но именно благодаря этому он ощущал, что все сейчас невозможно правильно и легко. — Ты думаешь, что был хоть один день в моей жизни, когда мне на тебя было все равно?              — Ну вообще-то ты говорил мне нечто подобное, — Чонгук осознавал себя полностью живым, когда обнаруживал в себе способность язвить. — «Не надо жить прошлым, Чонгук». «Мы уже чужие друг другу люди, Чонгук»…              — Ты добьешься того, что я тебе врежу.              На лице Тэхена не оказалось и тени улыбки, поэтому и Чонгук вмиг стал серьезным.              — Тэхен, слушай… — он сдвинул брови. — Ты не переживай. Я найду деньги, я имею в виду операцию, не думай об этом. И она не то чтобы срочная. Не думай об этом всем, я…              — Это ты не думай об этом, — Тэхен произнес это так тихо и угрюмо, что Чонгук невольно занервничал. — И никогда мне больше не ври. В частности, о том, что это не срочно. Это срочно. Диагноз у тебя смертельный, дурак. И операция тебе нужна сейчас. И тебе ее сделают. В самое ближайшее время. Так что дома ты окажешься еще не скоро. Придется пропустить свадьбу Джина и Даён. Увы. Это тебе в наказание за твою вредность.              Чонгук так опешил, что сперва не нашелся что ответить. Он стал смотреть на Тэхена, насупившись, не осознавая, что скрывает за собой эта твердость, которая застыла на его лице.              — Тэхен…              — Юнги согласился помочь, — Тэхен сложил руки замком. — Мне удалось его убедить. Тебе пересадят сердце, и ты будешь восстанавливаться и лечиться, пока я буду заниматься всем остальным. У тебя нет выбора. Тебе спасут жизнь.              — Я не понимаю.              — Он во всем признался, Чонгук, — атмосфера нежности сменилась на гнетущую. — Они сводные брат и сестра. Чон Гёнсу — их общий отец. Его давно нет в живых. Юнги сделал это с ней, а тебя подставил, как и меня. Это был его план, который сработал.              — Признался? — Чонгук поморщился. — Ты хочешь сказать, что он… раскаялся?              — Он сделал это так, как он мог, — Тэхен отвел взгляд. — Большего от него требовать невозможно. Он больной человек, — он повел плечами, когда произнес это. — Дело о доведении до самоубийства будет пересмотрено, он во всем сознается, а расходы на твою операцию возьмет на себя. Торговлю наркотиками мы привлекать не будем, но с этим он завязывает навсегда. На такой мы условились компромисс. Сделка с совестью, но путь идеалиста в реальном мире всегда утопичен.              — Нет, — Чонгук нешуточно нахмурился и покачал головой. — Нет, я не согласен, нет, Тэхен, я сам…              Тот подскочил с места. Он подошел вплотную к койке и наклонился над Чонгуком, выставив руки рядом с его плечами. Они стали смотреть друг другу в глаза, и их лица оказались совсем близко.              — Ничего не говори, — Тэхен помрачнел. — Я не разрешу тебе принимать никаких самостоятельных решений. Тебе нужна операция, и она будет проведена, на этом все. Ты не понимаешь или не хочешь понимать, что находишься на волоске от смерти. И ты плохо понимаешь, что я чувствую. Я не позволю тебе умереть, не позволю. И если ради этого нужно чем-то пожертвовать, то я возьму на себя эту жертву. Потому что ты должен жить. Твоя жизнь и так была украдена. И ты будешь жить. Так что я запрещаю тебе со мной спорить. Ты просто смиришься с тем, что я сказал, и покорно ляжешь под нож кардиохирурга. Лучшего кардиохирурга. Который справится со своей работой четко, быстро и безошибочно. У тебя будет новое сердце, и ты будешь здоров. Я все сказал. Точка.              Тэхен морщил нос и шмыгал им, и Чонгук с испугом наблюдал за тем, как его глаза начинали блестеть. Тот нависал над ним, изображая из себя человека, сделанного из стали, но Чонгук лучше всех знал, что человек этот сделан из воды и соли. Эти его чувства, влажные и соленые, невидимым образом капали на него сверху вниз, а затем и вовсе окатили волной — он воспринимал кожей каждую его эмоцию, знал, что сердце его болит ничуть не меньше собственного.              Жалость пронзила с такой силой, что он с усилием поднял собственную руку, чтобы дотянуться до чужой щеки и прикоснуться к ней лишь слегка.              Тэхен отшатнулся от него, словно ошпарившись, и отошел в сторону. Он тяжело вздохнул и произнес, не смотря в глаза:              — Не стану я тебя целовать сейчас, даже не надейся.              — А потом? — с надеждой, полной детской наивности, спросил он.              — Я поцелую тебя тогда, когда ты очнешься здоровым. Пускай это будет тебе мотивацией. Психосоматика — мощная штука, знаешь? Может, это ожидание возымеет эффект плацебо. Кто знает.              — Как жестоко, — Чонгук коротко улыбнулся, выслеживая чужие тревогу и напряжение: Тэхен обнимал себя руками и закусывал губу. — Я поправлюсь, Тэхен.              Эти слова канули в тишину, которая разрезалась лишь редким шмыганием носа и бесконечным писком аппарата с подключенными датчиками.              — Посмотри на меня, — мягко приказал он, и Тэхен нехотя послушался — дернул плечами и перевел на него усталый взгляд. — Тэхен. Я поправлюсь.              — Хорошо, — сжав брови, шепнул он в ответ. — Не смей обманывать меня. Если говоришь, что поправишься, значит, ты поправишься. Обещаешь?              — Обещаю.              ***       

Три недели спустя

      Тэхену казалось символичным то, что он был вынужден прийти на свадьбу друзей один.              Церемония была столь красивой и помпезной, что даже оказалась способной перекрыть на время чувство глубокой внутренней меланхолии и изнурения от насыщенности событий, произошедших за несколько последних месяцев.              Даён предпочла соблюсти все традиции, кроме одной — само платье она выбрала короткое, зато пышное. Она блистала так же, как блистал и жених. Они растворялись друг в друге, смеясь, держась за руки, произнося клятвы и главные слова, и в атмосфере чистой любовной нежности бесповоротно утопали все присутствующие.              Тэхен был рад, что рядом с ним был Чимин — теперь окончательно свой, такой же родной, как и в юности. Рядом с ним переживать глубинное личностное одиночество было не столь мучительно. Каждый раз, когда они пересекались взглядами, они широко улыбались друг другу с неподдельным дружеским теплом.              Операция по пересадке сердца прошла успешно. Она длилась больше шести часов, в ходе которых Тэхен со своим одиночеством научился разговаривать уже вслух. Шесть часов он так и провел — со сложенными на груди руками, расхаживая взад и вперед по пустому больничному коридору.              А потом к нему вышел Чимин. Тэхен сразу увидел проблеск ликующего счастья на утомленном работой лице, когда тот снял медицинскую маску. Замученный ожиданием человек задал очевидный вопрос жаждущими глазами, а человек в белом халате в ответ кивнул и произнес короткое:              — Все хорошо.              Тэхен тогда бросился ему на плечи и стал обнимать, сжимая до хруста, так крепко, как это умеют делать только дети; так, словно эту операцию про трансплантации Чимин провел сам, хотя вообще-то все еще числился ассистентом.              Несколько неловко даже было сейчас вспоминать об этом, когда они вдвоем, одетые в пиджаки и белые рубашки, сидели за круглом столом на праздничном банкете.              — Он побудет в стационаре еще пару недель, но лучше не спешить, — Чимин, наклонившись, перекрикивал громкую музыку — невеста в окружении подруг, ожидаемо, пустилась в пляс. — Сейчас очень важно следить за тем, как проходят иммунная и индукционная терапия. Пока все очень хорошо, нет никаких признаков отторжения или, например, почечной дисфункции. Через пару дней сделаем плановую биопсию. Если и дальше осложнений не возникнет, то начнем полноценную физическую реабилитацию. Он уже рвется ходить по лестнице, сумасшедший. Я ему говорю: «А че на марафон-то не записался сразу?»              Тэхен рассмеялся. Он слышал это все далеко не в первый и даже не во второй раз — но разговоры о здоровье Чонгука на данный период времени были главными и первостепенными, поэтому он бесконечно, бесконечно задавал тому вопросы, а тот всегда подробно и охотно ему отвечал.              — Ест он плохо. Как маленький, — Тэхен усмехнулся, внимательно слушая рассказ.              — Позавчера я по этой причине впервые в жизни жарил гребешки, — он был в курсе, что больному назначена особая высокобелковая диета. — Из меня повар, ты бы видел, мне порой страшно даже приближаться к плите. Но я расспрашивал его, что бы он хотел поесть из списка разрешенных продуктов, и он заявил, что не отказался бы от гребешков. Представляешь, разбалованный какой? — Чимин заулыбался. — А эти гребешки еще хрен поймешь, как готовить. Прочитал в интернете, мол, жарить по минуте с каждой стороны. А они же круглые. Как понять — что такое сторона у гребешка, черт возьми?              Чимин рассмеялся.              — Ну и как?              — Я попробовал — резина резиной. Но Чонгук сказал, что было вкусно. Думаю, он врет. Это делать он умеет мастерски.              — Все не без греха, — Чимин пожал плечами. — Не парься. Я тоже готовить не умею. Слава Богу, что мне некому.              — На одних сэндвичах и кофе из автомата далеко не уедешь, доктор.              — Это ты мне будешь давать советы по правильному питанию?              Они усмехнулись друг другу, после чего Чимин отошел в уборную. Тэхен проводил его глазами, а затем перевел взгляд на толпу. На танцполе уже жена, Даён, ушла в настоящий отрыв. Она танцевала, размахивая юбками, и подпевала любимой песне.              Он нашел глазами Сокджина, который держал в руках бокал шампанского и разговаривал со своими родителями. Этих людей надо было видеть: что мама, что папа — самые радушные и душевные в мире люди. Про таких говорят: вечные добряки. В атмосфере принятия и взаимопонимания они вырастили своего единственного, бесконечного налюбленного сына, который был окружен их вниманием и заботой и по сей день. И, наверное, только когда вырастаешь в подобной семейной обстановке, оказываешься способным построить настолько крепкие и надежные отношения, которые, в чем Тэхен нисколько не сомневался, связывали его и Даён. Он радовался за друга, радовался по-настоящему, но сердце пронизывала щемящая и вместе с тем теплая зависть.              А вскоре ему пришлось выйти на сцену, чтобы произнести тост. Он стоял прямо напротив стола жениха и невесты. На него были обращены взгляды гостей, и он достал из кармана сложенную бумажку. Он готовился к этому выступлению, тщательно подбирал заранее те слова, которые собирался сказать.              — Спасибо, — произнес он, поморщившись от света и аплодисментов, когда ведущий объявил присутствующим о том, что произнести речь собирается самый близкий друг новоиспеченной семьи. — Пока я готовился, я искал высказывания разных известных людей: как они вообще понимают это слово; слово, которому посвящено наше с вами сегодняшнее торжество, — любовь? Позвольте мне зачитать несколько. Лев Толстой, знаменитый русский писатель, сформулировал так: «Любовь — это бесценный дар. Это единственная вещь, которую мы можем подарить и все же она у тебя остаётся». Аристотель, небезызвестный древнегреческий философ, говорил, что любовь — это «одна душа в двух телах». Американский писатель Рэй Брэдбери в одном из своих рассказов описал его так: «Любовь — это когда кто-то может вернуть человеку самого себя». Немецкий писатель Эрих Мария Ремарк же считал, что «любовь не знает ни меры, ни цены». Точнее всех, как мне кажется, выразилась Эмили Дикинсон: «Любовь — это всё. И это всё, что мы о ней знаем», — он сделал паузу, выдохнув, и обвел взглядом присутствующих. — Не думаю, что сила моего интеллекта превышает силу интеллекта кого-либо из тех, кого я упомянул, и все же я попробую дать и свое определение этому слову.              Я думаю, что любовь — это не чувство.              Я думаю, что любовь — это выбор. Выбор, как относиться к другому человеку. Этот выбор мы по отношению к тем, кого любим, совершаем каждый день. Любовь проявляется не во мне самом, как в отдельном человеке, как в независимой личности; во мне она всего лишь живет и, может быть, зреет, но проявляется она не в моем состоянии, не в моем ощущении, не в том, чего я хочу для себя и что делаю для себя. Она проявляется в моем отношении к тому, кого я люблю. Что я хочу для него и что я готов сделать для него. Сделав столь осторожное предисловие, я позволю себе сказать теперь, что любовь — это еще и бесконечный, бесконечный акт прощения. Прощение как отказ от права причинять боль тому, кто причинил боль тебе. Это и, конечно, жертва. Любящий человек, я думаю, обречен на то, чтобы жертвовать собой — и только потому, что по-другому он уже не может, если любит по-настоящему.              В носу защипало, и ему пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух. Он не планировал пустить слезу при всех, поэтому собрался, вздохнув, и посмотрел на своих друзей. Он убрал бумажку с прописанной речью в карман — она была уже ему не нужна.              — И я убежден, что это все касается и вас двоих. Ты, Даён, безусловно отказываешься причинять боль Джину, когда он причиняет тебе боль тем, что в очередной раз забывает убрать за собой кружку с недопитым кофе, — раскат смеха несколько приободрил и заставил улыбнуться. — Ты, Джин, безусловно приносишь себя в жертву ради нее, когда она поднимает тебя в воскресенье в семь утра, потому что вам срочно нужно ехать на какой-нибудь фермерский рынок на другом конце города, ведь именно там и именно в такое время можно купить свежие фрукты и овощи на неделю вперед. И я, Даён, кстати, тоже приношу себя в эти дни в жертву, когда соглашаюсь на твои авантюры, — Тэхен увидел застывшие в глазах друзей слезы. — Я знаю, что ты, Джин, ворчишь каждый раз, когда она предлагает тебе пойти в поход, или отправиться в путешествие автостопом, или еще какую-нибудь безумную инициативу, какую она обычно предлагает; я знаю, что ты ворчишь, но я знаю, что если она поуговаривает тебя подольше, то ты полетишь с ней и на Луну. Потому что ей это важно. Я знаю, Даён, что ты ужасно злишься, когда он забывает про День рождения твоей бабушки, когда он дарит тебе тюльпаны, а не пионы, когда он засыпает на диване под включенный телевизор, хотя вы целый месяц договаривались досмотреть этот несчастный сериал. Я знаю, что ты злишься, но я знаю, что ты обнимешь его и поцелуешь со всей нежностью, как только он состроит кислую мину и скажет заветное «прости». И поэтому вы для меня — пример и живое подтверждение этому слову, о которых все эти умные дураки только сочиняют. Вы настоящие, а слова — это лишь оболочка. Я желаю вам продолжать обнаруживать в себе силу этого слова каждый день и каждый день проявлять свою любовь в отношении к друг другу. Я верю, что так и будет. И я вас тоже очень люблю, ребята.              В самом конце слез сдержать уже не получилось — они расплакались, как три ребенка, когда под гул аплодисментов обнимали друг друга, когда Тэхен вручал им свой подарок — билеты в медовый месяц и сертификат на уроки пения. Когда Даён увидела его, она больно ударила друга в плечо. Но тут же засмеялась, принялась снова крепко прижимать к себе, лепетать что-то на ухо и зацеловывать щеки.              ***              В эту ночь Тэхен не поехал домой — он поехал в больницу, потому что обещал Чонгугу привезти кусок свадебного торта. Чимин ответственно дал на это согласие, сказав, что от одного куска хуже не станет.              Больной сидел на кровати, а контейнер с тортом продолжал покоиться на прикроватной тумбочке. Аппетита не было, но он с довольством наблюдал за тем, как еще одну порцию десерта уминает сам Тэхен. Он сидел в кресле, в углу палаты, сложив ногу на ногу, и о чем-то всерьез размышлял, не забывая жевать.              — О чем ты думаешь? — спросил он и выловил чужой, еще отстраненный взгляд.              — Надо было выбирать фисташковый.              — М?              — Надо было выбирать фисташковый торт, говорю, — принялся объяснять Тэхен, когда проглотил очередной кусок. — Я ездил на дегустацию вместе с ними. Они выбрали этот, с малиной и белым шоколадом. Он неплохой, но фисташковый был лучше.              — Сколько ты их уже съел? — Чонгук усмехнулся.              — Кусков? — Тэхен выгнул брови. — Три. Или четыре. Не помню.              — Или пять? — Чонгук в открытую ехидничал. — Не боишься впасть в сахарную кому?              — На что это ты намекаешь? — Тэхен неожиданно отложил контейнер в сторону и подскочил с места, чтобы подойти к зеркалу и начать себя разглядывать. — Думаешь, я сильно поправился? — он мял пальцами щеки и рассматривал свое лицо с разных сторон.              — Не думаю, — Чонгук бесконечно улыбался, наблюдая за его сущим ребячеством. — Да и вес тебе к лицу. Я так считаю.              — То есть все-таки поправился, — произнес Тэхен с наигранной удрученностью, когда повернулся и упер руки в бока. — Ты станешь тощим и дряблым, потому что тебе противопоказаны силовые тренировки, а я стану толстым. Вот так. И что мы будем с этим делать?              — Не знаю, — Чонгук выпятил губу и пожал плечами. — Забьем на это, потому что это не имеет никакого значения?              Тэхен улыбнулся, сморщив нос, и, поддавшись шаловливости, подошел к кровати, чтобы забраться прямо на нее. Чонгук предприимчиво подвинулся, освобождая ему место у себя под боком, где тот быстро свернулся калачиком и положил свободную руку ему на живот.              — Это ты сейчас так говоришь, — продолжил он. — А что ты станешь говорить, когда я окончательно растолстею и перестану помещаться в кровати?              — Я ничего не скажу, — Чонгук осторожно повернулся боком, чтобы положить ладонь ему на лицо, в которое стал жадно заглядываться. — Я просто куплю кровать побольше. Или сделаю ее своими руками.              Тэхен принялся вновь издеваться — деловито ощупал пальцами предплечье больного, на котором уже отсутствовали бывшие там когда-то мускулы:              — Своими руками? Силенок-то хватит?              — Хватит, — Чонгук в ответ кольнул его в бок, отчего тот усмехнулся. — Не делай из меня инвалида. И не такой уж я и худой.              — Как скажешь, — вздохнув и прикрыв глаза, ответил Тэхен и устроился рядом с ним, охотно подставляя туловище под чужие объятия.              Открыв глаза, он обнаружил, что их лица прямо напротив. Щеки зарделись сами собой, а в животе всколыхнулось волнение.              Чонгук смотрел на него настойчиво, внимательно осматривая каждый миллиметр его облика. Они смотрели друг в друга, и каждый думал о чем-то своем. Чонгук нарушил тишину первым. Он осторожно шепнул:              — Эта кровать не такая уж и маленькая. Останься сегодня со мной?              — Не могу, — с грустью в голосе произнес Тэхен и качнул головой. Чонгук видел печаль в его глазах. Такая же покоилась в его поджатых губах, которыми он не решался что-то сказать.              И Чонгук не расспрашивал. Слова — опасная вещь; они могут разрушить ценность святого момента. И потому он продолжил неторопливо оглаживать пальцами поверхность его щеки, кучерявые копны его темных волос. Но не сдержался, когда взгляд опустился на поверхность ровных, уже приоткрытых розовых губ, из которых, как волна или дуновение теплого ветра, выливалось ровное и томительное дыхание.              — Как жаль, что мне противопоказаны нагрузки…              Тэхен начал давить смех и закрыл глаза. Он заерзал на боку и принялся подтрунивать:              — У тебя только одно на уме. Ты просто пошляк, Чонгук! — но, прекратив смеяться, он посмотрел на него вновь — уже по-настоящему серьезно, задумчиво. Он сглотнул, прежде чем решился сказать: — Но я помню, что кое-что тебе обещал.              — Слава Богу, что ты сам вспомнил об этом, — Чонгук ухмыльнулся, не переставая смотреть ему в глаза. — Я боялся напоминать — опять сказал бы, что у меня только одно на уме.              Улыбка пробежала по лицу вспышкой и тут же угасла. Тэхен не приближался к нему так близко все это время, потому что им владел страх; он не позволял себе создавать моменты между ними чересчур интимные, потому что чувствовал, что не может себе этого разрешить — и поэтому теперь, когда, борясь с испугом, он решился прикоснуться своими губами к его губам, он так смутился.              Он стал чувствовать, словно делает это впервые. Как будто ему снова семнадцать, как будто он снова не уверен в том, что это взаимно; когда щеки неумолимо горят, а сердце в груди начинает трепыхаться так, словно оно — глупая весенняя птица, которая бьется в оконное стекло.              Они нащупывали губы друг друга со всей осторожностью, постепенно увеличивая темп и интенсивность. Лишь едва, боясь разрушить пугливый момент. Поцелуй получался медленным и неторопливым, растянутым и бережным — таким, в котором хочется задержаться очень надолго. Таким, от которого не сразу, но со всей силой прошибает электрическим током, а конечности сводит странной судорогой, поскольку это самый чистый и неподдельный трепет, запечатленный движением одних только губ.              Это ощущалось как волшебство. От наслаждения Чонгук зажмурился.              И ему пришлось столкнуться с разочарованием, когда он обнаружил, что Тэхен отстранился первым. Открыв глаза, он увидел, что в глазах напротив скопилась влага. Чонгук не понимал, что именно так трогает того или — это понять было еще сложнее — так сильно его расстраивает.              Тэхен захлопал ресницами; его сердце щемила грусть, отчего пришлось наморщить лоб, чтобы не выдать свою слабину.              — Ты точно не можешь остаться?              — Не могу, — шепнул Тэхен через силу и набрал воздуха в грудь. — Прости, Чонгук. Прости. Мне надо идти.              — Почему? — с доверчивой нежностью спросил он.              — Потому, что я не могу.              Чонгук не понимал, что значат эти слова, не понимал, почему тот вздыхал и шмыгал носом, борясь с подступившими слезами, не понимал, почему тот так резко поднялся на ноги, почему заторопился, почему поспешил уйти.              Но Чонгук не спрашивал, оставляя себя наедине со своей тоской. Не спрашивал, поскольку ощущал, что не должен — не должен настаивать на том, чтобы тот приходил к нему, чтобы ухаживал за ним, чтобы проводил с ним свое свободное время. Чонгук жаждал, чтобы Тэхен жил так, как хочется ему — не во имя него и не ради него, а так, как будет лучше ему самому.              И по этой причине он лишь уныло наблюдал за тем, как тот собирает свои вещи. И останавливается уже в дверях, чтобы произнести обнадеживающее:              — Я приеду завтра, — слова легли на кожу морозом. — Сразу после встречи со следователями. Ближе к обеду, но постараюсь как можно раньше.              — Не стоит, — Чонгук, преодолевая скорбь, с дрожью улыбнулся. — Завтра воскресенье? Может, ты лучше отдохнешь? Нечего тебе тут торчать со мной.              — Еще что скажешь? — Тэхен насупился. — Захочу — приеду. Не захочу — не приеду. Не тебе решать! Понятно? — выражение его лица, как и интонация в голосе, были наигранными, и Чонгук не смог не усмехнуться на прощание.              «Захоти, пожалуйста».       «Я буду очень тебя ждать».              ***              — Ты любишь меня? — тихо спросил Тэхен, проглатывая ком, застрявший в горле, не убирая своей руки, которую тот гладил с несвойственной садисту ласковой чуткостью.              — Люблю.              — Тогда откажись от себя ради меня, — шепнул он, борясь с внутренним страхом, который тот неукоснительно продолжал внушать. — Я прошу тебя не о милости. Я прошу тебя о подвиге. Отрекись от себя, думая обо мне, — в сердце вновь ожило и заныло, и тонкая струйка слезы вытекла из уголка глаза, — отрекись от своей гордости, от своих желаний, которые эгоистичны. Я обещаю, что я отплачу тебе — своим расположением, своим принятием, своим прощением. Я умею сострадать человеку — но для того будь им. Прояви себя героически не только в умении оказать бескорыстную помощь нездоровому человеку, но и в умении пожертвовать собой для благополучия другого. Я говорю о себе. Я смогу сохранить свою целостность, я смогу не разрушиться и воплотить в жизнь то, о чем я говорю, если ты сделаешь это. Ради меня. И ради себя. Потому что так правильно. Потому что так надо. Невзирая на следы прошлого, невзирая на призраков, воющих и вгоняющих нас в ужас в пустых комнатах по ночам, невзирая на все это — просто потому, что так надо. Будь благородным, Юнги. Будь сильным. Потому что ты не чудовище, ты человек. Я верю. Я верю, верю, верю — и потому во мне есть силы говорить с тобой об этом.              Юнги вздохнул и вытер большим пальцем слезу с чужой щеки, после чего стал ее гладить. Он не смотрел ему в глаза, а очаровывался очертаниями лица, являвшегося оболочкой непостижимого замысла, символом неописуемого, но явно присутствующего, живого, настоящего; чистого и непорочного, практически святого. Он проводил пальцем по очерченной острым углом скуле, по впалости между скулой и челюстью, по острию челюсти, об которую он ранился, от соприкосновения с которой кровоточил. Тэхен не отворачивал от него лица, но плакал и морщил лоб, сдвигая брови.              — В одной из тысяч вселенных, в одной из сотен миллионов и миллиардов запредельных параллельных вселенных, — он проводил пальцем по линиям лица, ощущая в них присутствие бесконечности, — есть ли хоть одна, в которой мы могли бы быть вместе просто так? Быть вместе просто потому, что подходим друг другу так хорошо.              Тэхен, чувствуя холод и неторопливость движения чужой руки, вновь поднял остывающий взгляд:              — Есть такое понятие — любовь без ожиданий, — он шептал ропотно и медленно, боясь спугнуть, — есть такая фраза: «Люблю и отпускаю», — он отводил взгляд в сторону, борясь со стиснутым в легких дыханием. — Продолжай любить меня, я разрешаю, но и ты разреши мне. Разреши мне уйти.              Юнги повернул голову в сторону. Он задумался всего на минуту, а затем поднялся на ноги, оставив Тэхена в стороне. Так и не посмотрев ему в глаза, он отошел к окну и, сложив руки на груди, продолжил упорно о чем-то думать.              Тэхен, обессиленный, разбитый, выжатый до последней капли, парализованный своей скорбью, остался сидеть на полу, поджав под себя ноги.              ***       

Полгода спустя

      В пятницу вечером, в конце рабочего дня, Тэхен постучался в кабинет мистера Юна, своего начальника.              Он стоял перед дверью с минуту, делая частые и громкие вздохи и выдохи — он нервничал. Но тот, когда пригласил войти, поприветствовал его так, словно случайно встретил своего старого друга, которого не видел лет тридцать:              — О, Тэхен! Проходи! — воскликнул он, и это было так забавно, потому что виделись они каждый день.              Мистер Юн подозвал его жестом руки. Свободной он держал надкусанный пончик, крошки с которого падали прямо на стол. Он выглядел жизнерадостным и веселым, пока мрачность и серьезность на лице Тэхена не вогнали его в краску. Юн видел, что тот держит в руках какую-то папку. Он опешил и испугался. Приоткрыв рот и посмотрев на того, кто остался стоять напротив, снизу вверх, он произнес:              — Ты хочешь о чем-то поговорить?              В ответ на это Тэхен положил папку ему на стол.              — Лучше взгляните.              Юн отложил еду и вытер ладони салфетками, прежде чем открыл и пробежался взглядом. От того, какие слова он увидел, его пробрала дрожь.       

«Шокирующие подробности дела

десятилетней давности о самоубийстве школьницы…»

       — Что это? — испуганно шепнул он, осторожно посмотрев на Тэхена из-под ресниц.              — Над названием предстоит еще поработать, это черновик, — он сложил руки в карманы брюк. — Вы хотели, чтобы я провел самостоятельное журналистское расследование и написал статью. Вот. Я это сделал. Суд завершился на днях — помните, я отпрашивался?              Юн, борясь с потрясением, продолжал держать папку в руках и вчитываться в текст, от которого по спине бежал холод.              — Откуда, — он продолжал удивляться, выгибая брови, — тебе стало об этом известно?              — Я бы очень хотел, чтобы эта статья была опубликована, — Тэхен тяжело вздохнул.              — Почему?              — Потому что это дело касается лично меня, — они столкнулись взглядами. Юн стал настолько серьезным, что отложил папку в сторону и подпер подбородок руками, приготовившись внимательно выслушать, что тот скажет следом. — Чон Джуён, покойная школьница, о которой идет речь, была моей близкой подругой. Одноклассницей. Ее убил ее собственный сводный брат. По совместительству этот человек приходится мне бывшим женихом. А тот, кто отсидел по этому делу вследствие ложного обвинения, является моей первой любовью. Это человек, которого я люблю, — Тэхен взял стул, чтобы сесть напротив и вновь посмотреть в глаза своему начальнику. — Это моя личная история, мистер Юн. И я бы очень хотел, чтобы вы ее напечатали. Я хочу, чтобы о ней узнали все.              Дослушав, главный редактор газеты стал часто моргать, пытаясь переварить услышанное — слишком много всего, слишком много и сразу.              — Хорошая работа, Тэхен, — кашлянув, ответил он спустя минуту. — Я обязательно внимательно ее прочитаю. И, думаю, у нас есть повод поговорить о твоем повышении.              — Спасибо вам. Я пойду.              ***              Из-за публичности уголовного процесса, который стал таковым вследствие не только опубликованной в газете статьи, но и освещению его по местному телевидению, образовалась шумиха. Все узнали, что Юнги был признан виновным и сел в тюрьму. Но все жаждали подробностей. Тэхена, Чонгука, Чимина и Джина, как и остальных, упомянутых в материалах дела, стали одолевать звонки. Обсуждения разгорелись и в оживших чатах, беседах в мессенджерах и социальных сетях. Как итог, это вылилось в организованную даже не ими самими встречу одноклассников.              Она проходила в арендованном банкетном зале. На фуршет пришли почти все. Тэхен оставался в углу, и к нему то и дело подходили разные люди. Одним из них был Намджун — они встречались несколько раз и до этого, поскольку тот согласился дать и показания, и интервью для статьи.              Тэхен мягко улыбнулся, а глаза все так же источали грусть.              Намджун кивнул ему сдержанно и вздохнул:              — Ты молодец, Тэхен, — он даже коротко похлопал того по плечу. — Ты проделал огромную работу, на которую ни у кого из нас не хватило бы мужества. Ты очень смелый человек. По-настоящему смелый. Я восхищаюсь тобой.              — Вы зря называете это смелостью, директор, — он вымученно ухмыльнулся. — Это не смелость. Это отсутствие другого выбора.              — Зря ты так говоришь, — он посмотрел себе под ноги. — Выбор есть всегда. Он бывает тяжелый или легкий, правильный и неправильный. Он требует силы и твердости внутренних убеждений. У тебя все это есть.              Тэхен не намеревался спорить, поэтому, поджав губы, ответил лишь короткое:              — Спасибо.              Когда Намджун отошел в сторону, Тэхен стал не без интереса наблюдать за своими бывшими одноклассниками. Он удивлялся, осознавая, что многие из них почти не изменились. Вот Кан Суён — казалось бы, уже такая взрослая и серьезная, а все еще хохочет без остановки по какой-то причине, и от нее все еще исходят мягкая мальчишеская аура, которую было видно сразу по темным джинсам в стиле оверсайз, скроенным по последней моде и сидящим на ней безупречно. Она разговаривала с Шин Ёнхи и Мун Еджин, и несколько в стороне от них держались все такая же застенчивая и молчаливая Квон Сохён и все такая же симпатичная Ли Херин. Тэхен обратил внимание на то, что последняя то и дело поглядывала на Джина, который, казалось, намеренно держался в противоположной стороне комнаты, разговаривая с Хёнбином и Джемином; те, в свою очередь, теперь совсем возмужали и не походили на тех шаловливых балбесов, которыми они слыли в школе. Тэхен усмехнулся, когда вновь посмотрел на Ли Херин: было забавно вспоминать, что они с Джином когда-то встречались, и когда-то они вчетвером на того, пятого, обижались, потому что он бросал их компанию из-за «девчонки».              Тэхен не сразу опознал человека, который вскоре подошел к нему. Некогда профессиональный спортсмен, теперь, по всей видимости, уже бывший, О Сынхун здорово располнел, и лицо его заметно растеряло былую свежесть.              — Тэхен! — позвал его он. — Это ты? — Сынхун держал в руках тарелку с едой, которую уминал без остановки, пока говорил. — Неплохо выглядишь, — Тэхен поджал брови и кивнул ему в знак благодарности. — Читал твою статью. Жесть, конечно. А мне ведь Юнги, знаешь, никогда не нравился. Всегда он был какой-то мутный. Сечешь? Помню, мы как-то играли в футбол, так этот Юнги зарядил мне мячом прямо по башке — клянусь, он сделал это специально! У меня такая шишка была, размером с кулак, но он тогда даже не извинился. Ты представляешь?              Тэхену пришлось изобразить удивление, когда он услышал эту историю, которую тот преподнес как невероятную. Он проводил О Сынхуна взглядом — тот обнаружил глазами Ким Сонуна, своего старого друга, и поспешил подойти поздороваться. Тэхен невольно проникался странным чувством внутренней иронии: странно было осознавать, что именно этого человека Чон Джуён когда-то на полном серьезе предлагала ему рассмотреть в качестве потенциального бойфренда.              Сам собой взгляд зацепился за фигуру человека, которого облепила целая толпа людей. Конечно, конечно, всем был безумно интересно именно он — Чонгук вертел головой, с трудом успевая реагировать на летящие в него вопросы. Он то и дело тепло улыбался, коротко что-то отвечал, и у него явно не получалось делать это как следует.              Чонгук пересекся с ним взглядом. Они улыбнулись друг другу. Тэхен испытывал и радость, и нежность, любуясь здоровой розоватостью чужого лица, блестящими черными глазами, бегавшими туда-сюда, которые источали собой жизнь.              Он осторожно наблюдал за ним и продолжал поражаться тому, как на самом деле далеко зашла медицина. В нем — в том, кто стоял сейчас на двух ногах, дышал, говорил, думал и даже смеялся — билось чужое сердце. Сердце анонимного донора, у которого наступила смерть мозга. Анонимность, как Тэхен узнал, в таких вопросах является принципиальной, и все равно это все было безумно странно осознавать. Чужой орган подарил ему новую жизнь. Жизнь, полную всевозможных ограничений, жизнь, судя по прогнозам и медицинской статистике, не самую долгую, но все равно полную. Тэхен наблюдал за ним, и в нем искрилась неподдельная радость. Чонгук живой и здоровый сейчас, у Чонгука теперь новое сердце. Судимость Чонгука будет аннулирована вследствие пересмотра уголовного дела, и он сможет, он будет жить полноценной жизнью. И это значит, что все было не зря.       Тэхен внезапно обомлел, изумившись, когда увидел перед собой вдруг молодую женщину с маленьким ребенком на руках, который кряхтел и извивался.              — Тэхен, — она произнесла робко и ласково, на лице застыла приветливая улыбка, — здравствуй.              Он был по-настоящему рад отчего-то встретить Со Чонхи. Историю отношений с этим человеком было вспоминать сейчас до одури нелепо — ведь это с ней у него был самый первый в жизни поцелуй, это с ней их когда-то связывало нечто, что подростки называют отношениями. Пусть и недолгими, но Тэхен был тем человеком, который когда-то разбил ей, по всей видимости, сердце.              — Чонхи? — он не скрывал своего удивления и неожиданного ликования от встречи. Она усмехнулась в ответ, и они даже обнялись — по-дружески и тепло. — Ты прекрасно выглядишь, — смущенная девушка тихо поблагодарила за комплимент, а его взгляд сам собой застрял на малыше, которого она качала на руках. Он был ужасно смешным: выражение лица этого младенца было очень серьезным и деловитым. Ребенок хмурился, как взрослый, и внимательно, с интересом и настороженностью рассматривал незнакомого дядю. — Привет, — мягко шепнул он. — Как тебя зовут?              — Его зовут Джиюн, — усмехнулась она.              — Джиюн? — Тэхен поднял на нее глаза. — Мальчик?              — Да, — кивнула она. — Ему недавно исполнился годик. Время так быстро летит, правда? Казалось, роды были только вчера. А сейчас он ползает так быстро, что я никак не успеваю за ним следить.              — Какой он красавец, — на лице Тэхена расплылась улыбка.              — Мы с мужем живем сейчас в Пусане, у него там работа. Я вырвалась впервые с начала декрета. Не могла не приехать, — стала рассказывать она. — Немного волновалась, как мы переживем длинную поездку, но ничего. Джиюн был очень послушным. Думаю, он влюбился в поезда. Он без остановки смотрел в окно — всю дорогу, как завороженный.              Тэхен продолжал улыбаться, слушая ее. Он обрадовался, услышав о муже, а наблюдение за младенцем заставляло испытывать умиление.              — Я тебе очень сочувствую, Тэхен, — поджав брови, она стала говорить осторожно. — Представить не могу, что тебе пришлось пережить.              Он качнул головой:              — Не стоит. Я далеко не главный пострадавший в этой истории.              — И все равно. Слушай, — она отвела взгляд в сторону, и щеки ее вдруг покраснели. — Можно задать тебе личный вопрос? Знаю, это неловко, но я себя не прощу, если так и не спрошу.              — Задавай, конечно.              — Ты же любил Чонгука уже тогда, когда мы с тобой встречались?              Тэхен застенчиво усмехнулся и потупил взгляд.              — Думаю, я тогда этого еще не осознавал или боялся признать. Но да. Да. Думаю, я всегда любил его.              Чонхи цокнула:              — Эх ты, — она лукаво улыбнулась. — Сколько бы слез ты мне сэкономил, если бы просто признался тогда в том, что всего лишь предпочитаешь парней. А мы ведь с девчонками и так шептались об этом. Догадывались. И сколько бы я испытала облегчения, перестав думать о том, что причина была во мне.              — Прости, — со всей искренностью произнес он, посмотрев прямо в глаза. — Прости, Чонхи. Мне не следовало так с тобой поступать.              — Да брось. Я же шучу, — ответила она. — Это был важный опыт. Я ни о чем не жалею. Мне нужно было это прожить. Я из тех, кто верит, что все, что с нами происходит, происходит с нами не просто так. Все — даже что-то очень ужасное. Значит, это было нам для чего-нибудь нужно.              Тэхен, несколько поникнув и загрустив, кивнул:              — Думаю, ты права.              — Вы вместе сейчас? — наклонив голову, она спросила из любопытства, а Тэхен стал переминаться с ноги на ногу и прятать взгляд.              — Все… сложно.              — Понятно, — она поджала губы, выражая безмолвное сожаление. — Ладно, не буду тебя донимать. Пойду поздороваюсь с остальными.              Она улыбнулась напоследок и отошла в сторону.              К тому, кто робко вошел в помещение, осторожно оглядываясь по сторонам, Тэхен поспешил подойти сам.              Он не испытывал к Хосоку теперь презрения или раздражения — он был рад видеть его, как своего старого друга, с которым его многое связывало.              — Тэхен, — выгнув брови, обратился к нему тот, когда встретился взглядом.              — Вы не курите? — уточнил он. — Не выйдете со мной? Мне нужен перерыв.                     ***                     Моросил мелкий дождь. Они сидели на скамейке под крышей. Тэхен безучастно наблюдал за дрожащими от легкого ветра деревьями и неторопливо курил.              Хосок упирался ладонями в края скамейки и задумчиво смотрел в сторону.              — Мне было стыдно приезжать, — он прервал молчание. — Но я почувствовал угрызение совести. Не смог не приехать. Хотел повидать всех. Чонгука повидать. Я слышал об операции. Слава Богу, что все обошлось. И тебя хотел повидать. Как ты сейчас?              Хосок повернул голову и осторожностью выловил чужой взгляд. Тэхен обнаружил в его теплых глазах столько немого понимания всего, абсолютно всего, что чувствовал, будто этот человек приходится ему родней. В душе не оставалось места ни злости, ни обиде. Тэхен был по-настоящему рад его видеть.              — Мне очень тяжело, учитель, — Хосок стал первым, кому Тэхен решил приоткрыть душу.              В носу тут же защипало, а в горле встал ком, из-за чего он не смог проговорить дальше. Хосок кивнул несколько раз и постарался дать понять, что все чувствует:              — Понимаю, Тэхен. Рядом со мной ты можешь не притворяться. Не бойся. Тебе уже не нужно быть сильным. Всю свою силу ты уже применил, и успешно. Теперь, я думаю, настало время почувствовать немного жалости к самому себе. Ведь, в конечном итоге… Кто нас пожалеет, если не мы сами?              Тэхен сомкнул дрожавшие губы, продолжив смотреть в глаза, в которых обнаруживал всю силу отцовской заботы, всю стойкость материнской участливости.              — Я думал, что это поможет, — от тяжести он прикрыл глаза и повел плечом. — Что станет легче, если восстановить справедливость. Понимаете, о чем я?              — Понимаю.              — Но мне не стало. Я продолжаю засыпать и видеть их лица, просыпаться и видеть в воздухе их образы, слышать их голоса. Это может когда-нибудь закончиться? — сокрушенно произнес он. — Скажите мне. Это когда-нибудь прекратится?              Хосок тяжело вздохнул и устремил взгляд куда-то в даль.              — Такие люди, как мы с тобой, Тэхен, обречены на то, чтобы думать и чувствовать. В этом плане дуракам можно только позавидовать. Думать и чувствовать — это же очень здорово. Но, оказывается, это и дар, и проклятие. Правда?              Прикрыв глаза, Тэхен кивнул.              — Я продолжаю мучиться тем же, чем мучишься ты. Все так же не могу обрести сон. Справедливость восторжествовала, добро победило зло, но…              — Пепел остался.              — Да, — удрученно вздохнув, согласился Хосок. — Выжженная земля заместо сердца, — он криво усмехнулся. Участь эмпатов. Я полагаю.              — Мне очень жаль вас, — заговорил Тэхен с уже другой интонацией. — Жаль не из чувства высокомерия, а из чувства сострадания. Я знаю, что вы вините себя во многом, и я не буду пытаться вас отговорить, потому что по себе знаю, что это бессмысленно. Но я хочу сказать вам о другом. Вы для нас всех сделали очень много хорошего. И этого нельзя отнять или выбросить. Это так. Я говорю даже просто за себя. Вы были для меня не просто учителем, вы были мне другом. И многие из ваших слов я по много раз прокручивал у себя в голове, и они очень помогали мне в самых трудных ситуациях. Помогают и по сей день.              — Мне очень приятно это слышать, Тэхен, — округлив брови, ответил тот.       

Kevin Kaarl – «Abrazado a Ti»

      — Вы, наверное, и не вспомните, но, когда мне было лет тринадцать, вы однажды застали меня плачущим. Я даже не помню, отчего именно так сильно тогда расстроился. По-моему, меня как-то обидели мама с папой, что-то мне такое сказали, что очень меня ранило.       

Tus ojos llenos de rencor

Labios que mienten más y más

Besos, terminan en adiós, sí, sí

«Твои глаза полны обиды

Твои губы лгут все больше

Поцелуи заканчиваются прощанием»

      Я помню, что вы тогда не прошли мимо, не оставили меня одного. А сели напротив и стали разговаривать со мной, пытались приободрить. И даже одного этого уже достаточно, чтобы испытывать к вам благодарность. Но еще более важным для меня оказалось то, что вы тогда мне сказали. Я помню ваши слова почти дословно. Помню, вы взяли меня за руку, заставили посмотреть на себя и сказали:       «Тэхен, я знаю, что тебе сейчас больно. Я знаю, что тебя так сильно ранит это сейчас, но я хочу, чтобы ты хорошенько выслушал то, что я тебе скажу, и запомнил это навсегда. Сейчас ты ребенок. Но ты обязательно вырастешь. Ты обязательно вырастешь, и это значит то, что это обязательно закончится. Это закончится, потому что у тебя будет своя, взрослая и самостоятельная жизнь. Жизнь, в которой ты сам будешь принимать решения, самостоятельные решения, не зависящие от кого-либо еще. Ты будешь жить так, как ты захочешь, но нужно немного подождать. Нужно всего лишь набраться терпения и подождать, пока это прекратится. Но я обещаю тебе: это закончится».

Me tengo que largar

«Мне нужно уйти»

      — Надо же, — Хосок усмехнулся, не скрыв того, что вдруг прослезился. — Я в самом деле этого не помню.              — Я и сейчас продолжаю держать в голове ваши слова, — Тэхен выгнул брови. — Может быть, только они и держат меня на плаву.

No, no, no voy a regresar

No voy a regresar

«Нет, нет, нет, я не вернусь

Я не вернусь»

      — Какие именно?              — О том, что все закончится, — он перевел дух. — Я верю, что это закончится. Это должно когда-нибудь закончиться.       — Надо просто запастись терпением, — Хосок положил руку ему на плечо и несколько раз по-родительски сжал. — Тэхен, спасибо за добрые слова. Я кое-что хотел тебе отдать.              Тот удивленно на него посмотрел.              Хосок вынул из кармана широких брюк какой-то сверток. И тут же передал его в руки своему бывшему ученику.              — Что это?              Хосок сделал глубокий вздох, прежде чем решиться сказать:              — Это деньги. Не мои, — он посмотрел ему в глаза не без усилия. — Это деньги, которые мне несколько лет назад дал Юнги. Он хотел купить ими мое молчание. Но я так и не посмел к ним притронуться. А собираясь сегодня на встречу, я подумал, что… лечение Чонгуку наверняка обходится недешево? В любом случае… я подумал, ты лучше разберешься, что с ними теперь делать.

Quisiera volver atrás

y otra vez bailar abrazado a ti

Abrazado a ti

«Я бы хотел вернуться назад

И снова танцевать, обнимаясь с тобой,

Обнимаясь с тобой»

      Тэхен сосредоточенно хмурился, пока рассматривал сверток, который держал в руках. Проглотив ком, он лаконично ответил:              — Обещаю, что найду им правильное применение.              — Знаю. Знаю, — он погладил его по плечу еще несколько раз. — Я доверяю тебе больше, чем доверяю самому себе. Ты хороший человек, Тэхен. Я очень тобой горжусь.              ***              Дождь прекратился, когда толпа людей вышла на улицу и молча проследовала к месту назначения. Банкетный зал был выбран неслучайно — он находился вблизи кладбища. Кладбища, на котором располагалась могила Джуён.              Группа бывших одноклассников в сопровождении двух бывших классных руководителей почтила ее память минутой молчания, которая затянулась. Кто-то складывал руки перед собой замком, кто-то обнимал себя руками, кто-то прятал их в карманы. Кто-то, нарушая общий покой, подходил, чтобы положить цветы. Кто-то всхлипывал. Кто-то вздыхал.       

Huir de esta ciudad,

y llorar de amor abrazado a ti

Abrazado a ti

«Убежать из этого города

И плакать от любви,

Обнимаясь с тобой,

Обнимаясь с тобой»

             Но постепенно стали разбредаться. Люди, одни за одним, потихоньку прощались, оставляли друг другу контакты и договаривались встретиться как-нибудь еще, и каждый при этом понимал, что этому вряд ли суждено случиться — у всех теперь своя взрослая жизнь.              Тэхен стоял впереди, как стена. Он не шелохнулся ни разу, продолжая смотреть на ее надгробие. Он продолжал вглядываться в буквы ее имени, в цифры даты ее рождения и гибели.              Еще ближе к ней был только один человек. Чонгук и вовсе застыл. Тэхен не видел его взгляда, поэтому мог лишь догадываться, что тот сейчас чувствует.              Когда кто-то положил руку Тэхену на плечо и он обернулся, он с удивлением обнаружил, что людей совсем не осталось. Последним, кто подошел попрощаться, был Хосок. Он грустно улыбнулся и сказал:              — Давай не пропадать, ладно? — тот кивнул в ответ. — Выпьем как-нибудь по чашечке кофе?              Их обоих пронзило чувство такого громадного обоюдного сожаления, что в самом конце они крепко обнялись, зажмурив глаза, — так, как это делают настоящие близкие друзья.       

Besarte y que esta vez

no me digas que ya me puedo ir

Abrazado a ti

Abrazado a ti

«Поцеловать тебя и в этот раз

Чтобы ты не сказал мне,

Что мне можно уйти»

             Тэхен и Чонгук остались наедине.              Чонгук услышал, как тот подошел сзади. Он присел на корточки, и Тэхен отчетливо понял, что тот не может оторвать взгляд от ее фотографии, закрепленной в рамке на надгробии. На этой фотографии она была совсем юной. Она была живой. Ровно такой, какой он ее помнил, — улыбающейся. Родной, красивой, теплой, искрящейся бесконечной радостью. Было сложно поверить именно в это — в то, что она в самом деле мертва и покоится здесь. Он все слышал ее голос в дыхании ветра, перелив ее девичьего смеха в шелестении ветвей деревьев. Ему казалось, что она вот-вот возьмет его за плечо; воскликнув, позовет его по имени и непременно станет сокрушаться о том, что опоздала на встречу выпускников. Она частенько опаздывала на всякие встречи. Она любила собираться подолгу и не любила концепцию времени.       

Pero me voy,

no quiero llorarte más

Ni averiguar

si está vez si me vas a querer

«Но я ухожу

Я не хочу больше плакать о тебе

И выяснять,

Полюбишь ли ты меня и в этот раз»

             — Знаешь, что забавнее всего? — Чонгук подал голос. — Если бы наши родители любили нас как следует, то ничего бы из этого не произошло. Вообще ничего. Если бы они просто любили и принимали нас такими, какие мы есть.              Он осторожно поднялся на ноги.              — Да, — согласился Тэхен, — эта мысль всегда преследует, когда только начинаешь погружаться в психоанализ, — он смотрел на свои промокшие от стояния на мокрой траве кроссовки. — А потом ты заходишь дальше и принимаешь, что наши родители не могли быть идеальными, потому что они такие же люди, как и мы. И они тоже сделали все, что могли.              — И все-таки… — Чонгук встал напротив, но отвернул голову в сторону. — Как тебе удалось его уговорить?       Они не поднимали эту тему — только по той причине, что Тэхен не раз показывал, как ему не хочется об этом говорить.              И сейчас он вздохнул.              — Наверное, у меня все-таки есть дар убеждения, — он бросил последний взгляд на ее могилу, мысленно прощаясь с ней еще раз, и еще раз, и еще раз.              Чонгук взял его за руки. Пальцы оказались холодными, и он стал бережно их тереть, чтобы согреть своими. Он заставил на себя посмотреть, что делать Тэхену в данную секунду было тяжелее всего.       

No es así,

no quiero llorarte más,

ya me cansé

No quiero llorarte más

«Это не так

Я не хочу больше плакать о тебе

Я устал

Я не хочу больше плакать о тебе»

             — Все закончилось, Тэхен.              — Знаю, — следом он выдохнул. — Все закончилось, Чонгук.       

Quisiera volver atrás

y otra vez bailar abrazado a ti

Abrazado a ti

«Я бы хотел вернуться назад

И снова танцевать,

Обнимаясь с тобой»

             — Что будет теперь? — наклонив голову, он задал главный вопрос. Ему страшно хотелось подойти еще ближе, чтобы крепко обнять, чтобы не отпускать. Чтобы поцеловать.              Но он увидел ответную отстраненность — Тэхен начал отводить взгляд и убрал руки, обняв себя ими за плечи.       

Huir de esta ciudad

y llorar de amor abrazado a ti

Abrazado a ti

Abrazado a ti

«Убежать из этого города

И плакать от любви,

Обнимаясь с тобой,

Обнимаясь с тобой»

      — Ты будешь продолжать лечиться, — монотонно проговорил он. — Ты найдешь себе работу. Какую-нибудь, которая тебе подходит. Которая придется тебе по душе.              — А что насчет нас?       

Tom Odell — «Black Friday»

      Важность сегодняшнего дня оживила в нем способность задавать прямые вопросы, на которые до сегодняшнего дня он решиться не мог.              — Чонгук…              Он произнес это жалобно, удрученно; он посмотрел ему в глаза, выискивая в них понимание, но тот невольно пошатнулся. Его губы задрожали.       

I wanna go party, I wanna have fun

Wanna be happy, could you show me how it's done?

      — Чонгук, то, что я скажу тебе сейчас, — Тэхен боролся с собой. Он стоял на краю пропасти, которая образовалась внутри него, — ты должен знать, что говорить мне это непросто, и ты должен знать, что я решался на это очень долго, и это мучительно.              — О чем ты? — лицо Чонгука сжалось. Он стал нервно качать головой.              — Я думаю, что нам не стоит быть вместе, — новое сердце Чонгука пропустило оглушительный удар и замерло от ужаса. — Пожалуйста, прости меня. И попытайся меня понять, если сможешь. Но я правда считаю, что так будет правильнее.              Воздух перестал поступать в легкие, и потому вдох Чонгука вышел судорожным и скомканным. Он продолжал таращиться, не узнавая вдруг человека, который стоял напротив, не веря его словам. Мысли разлетались в голове, как стая испуганных птиц.

You look so pretty, pretty like the sun

I could watch forever while you shine on everyone

      — Но разве мы… разве ты… не любишь меня? Разве мы не любим друг друга? — брови жались друг к другу. Он смотрел словно сквозь него, пытаясь нащупать прежнюю реальность, которая разбивалась сейчас на осколки.              — Я очень сильно люблю тебя, — сказал Тэхен тихо. Его ноздри раздувались, а глаза наполнялось влагой. — Это было, есть и будет. Но ровно потому, что я люблю тебя, я принимаю такое решение. Так будет лучше. Так будет лучше для нас обоих. Попытайся меня понять.              — Понять? — голос стал сдавленным, и он едва смог выдавить из себя это слово.              — Чонгук, — он шепнул как можно более ласково, всаживая в тон своего голоса всю оставшуюся прежней нежность и преданность. Горло так больно сжималось, словно вокруг него затягивалась петля, — ты должен понять. Наша любовь настолько сильная, что стала зависимостью для нас обоих. И это уже болезнь. Это неправильно. Мы теряем свою целостность, когда так растворяемся друг в друге. Это нездорово. Это разрушительно.       

It's all in my head, it's all in my mind

I'm so selfish, you're so kind

      — Я думал, что мы обретаем целостность рядом друг с другом, а не теряем ее… — непонимание неприятно жгло оболочки сознания.              — Я думаю, что, — Тэхен, не выдержав давления момента, повернул голову в сторону, — пришло время нам подумать о нас самих. Чонгук, пойми и прости меня. Я очень сильно устал. Я больше так не могу. Во мне ничего уже не осталось. Я думал, что, когда суд закончится, оно отпустит. Это чувство тяжести в груди отпустит, что я задышу по-новому, что я перестану везде слышать и видеть ее, перестану вспоминать о ней каждый раз, когда вижу тебя, но оно… не проходит. Понимаешь? — слеза побежала по щеке. — Мы думали, что сможем избавиться от преград, что были между нами, но они с нами навсегда, теперь я ощущаю это отчетливо. Нас связывает общее прошлое, которое мы не в силах изменить. Мы разобрались с последствиями, но мы не сможем выбросить его из головы, мы не сможем все это забыть. Я не знаю, как ты чувствуешь себя по этому поводу, но я… не могу. Не могу, Чонгук. Я очень хочу освободиться. Я очень хочу, чтобы все это наконец закончилось. Я хочу уехать отсюда. Я даже говорил об этом со своим начальником — он согласился перевести меня на удаленку. Я хочу переехать куда-нибудь подальше, в какое-нибудь новое место, в котором ничто уже не будет напоминать мне о случившемся. Я хочу подарить себе право на новую жизнь. Я очень устал. И я хочу, чтобы ты то же самое сделал и с собой. Не ради меня, а ради себя. Хочу, чтобы ты начал жить заново. Но в этом стремлении мы станем друг другу мешать. Мы, если останемся рядом друг с другом, никогда уже от этого не избавимся, не сможем забыть о том, что произошло. Ты не представляешь, насколько мне больно говорить тебе это. Но я должен вырвать этот нарыв. Я стану из нас двоих тем, кто решится сделать это. Он кровоточит и воспаляется постоянно. Я так больше не могу. Я очень тебя люблю. И если ты любишь меня, то, пожалуйста… отпусти.       

It's all in my head, baby, I can't breathe

I look in the mirror, what is happening to me?

      Чонгука мучили такие противоречивые чувства, что он не мог с ними справиться. Увидев, как тот рыдает, он и сам стал моргать чаще от того, что зрение перестало фокусироваться. Ему одновременно хотелось закричать и убежать; ему так же хотелось подойти ближе, чтобы обнять и попытаться отговорить.              Ногти впивались в ладони. Тело превратилось в сцепки раненого, злого и бессвязного. Воздух, застрявший в легких, казался плотным, и его приходилось втягивать с усилием.              Наблюдая за тем, как тот прячет лицо в ладонях, он вдруг заглушил свои собственные эмоции, хлеставшие до данной секунды фонтаном. Он сделал все, чтобы взять себя в руки. В горле стоял ком уже не из слез — а из чего-то еще более тяжеловесного. Из самого смысла того, что прямо сейчас умерло у него на глазах.       

I want a better body, I want better skin

I wanna be perfect like all your other friends

      — Тэхен, — он позвал его по имени и покорно дождался того, что тот, вытерев нос рукавом, посмотрел на него воспаленным взглядом, — ты хочешь полностью разорвать нашу с тобой связь? Но разве это столь необходимо? Мы не можем быть хотя бы друзьями? Необязательно жить вместе и спать друг с другом — можно же просто видеться время от времени, потому что нам не все равно?              — Мы не сможем быть друзьями, — горько ответил тот. — И ты сам об этом знаешь лучше меня.              И Чонгуку пришлось опустить сокрушенный, поверженный взгляд. От тяжести осознания — он прав.              Мысли в голове и чувства в теле осели, как мокрый песок. В нем воцарилась скорбь. Тяжелая, взрослая и глубокая. Скорбь по тому человеку, каким тот когда-то был. Скорбь по тому человеку, каким когда-то был он сам. Скорбь по всему тому, что между ними было.              Тоска холодной водой просачивалась сквозь трещины в онемевшем теле. Тоска по утраченной целостности. Тоска по эмоциям, которые им уже не суждено было прожить. Тоска по желанию быть рядом, несмотря ни на что, продолжать быть рядом, что бы ни происходило, какими бы толстыми и тяжелыми ни были те преграды, о которых он ему говорил.       

You look so pretty, pretty like the wind

Every time you touch me, I feel adrenaline

      Но Чонгук любил его так сильно. И это значило для него, что он станет уважать любое его решение, любое его желание. И он не смеет теперь не согласиться с ним, если тот в самом деле посчитал, что так ему будет лучше. В конечном итоге — с чего вдруг он посмел посчитать, что он тот, кто способен сделать его счастливым? Он, Чонгук, вечный дурак и неудачник, у которого всю жизнь все шло по одному месту, а Тэхен был тем, кто вечно подбирал за ним его осколки и залечивал его раны. Этот человек, вечно подбиравший, вечно спасавший, заслуживает свободы и счастья, чем бы оно для него ни было.              — Если у меня есть хоть один шанс тебя переубедить, — но он не простил бы себя, если бы не попытался, — то дай мне знать. Если нет, то я приму любое твое решение. Только если ты заверишь меня в том, что оно искреннее.              Тэхен подошел вплотную и осторожно сжал руками его предплечья. Дыхание его было громким, неровным и сбитым. Смотреть глаза в глаза оказалось чрезвычайно трудно.              — Оно невыносимо тяжелое, — шепнул он, преодолевая спазм в горле. — Но это не отменяет того, что оно искреннее. Прости меня, Чонгук. И обещай мне, пожалуйста. Обещай мне, что сделаешь все для того, чтобы прожить полную и счастливую жизнь.              «Счастливая жизнь — без тебя?» — про себя Чонгук горько усмехнулся, но не выдал лицом ни одной своей трагичной эмоции.       

It's all in my head, it's all in my mind

I see the darkness where you see the light

      Он сунул руки в карманы в попытке унять одолевшую его дрожь. В одном из них он нащупал предмет, который тут же решил вынуть.              — Забери ее себе, пожалуйста. На память, — он протянул Тэхену металлическую зажигалку «зиппо».              Тэхен стал крутить подарок в руках, и из него вырвался хриплый вздох, когда он понял, что это за предмет, — это зажигалка Джинёна, которую тот подарил своему младшему брату, которую тот бесконечно таскал с собой, когда был еще подростком.              — Я, — голос окончательно надломился, и от боли в груди Тэхену захотелось взвыть, — буду очень… бережно… ее хранить…              — Я, — Чонгук окреп в своем намерении позволить сделать ему то, на что тот, боровшийся сейчас со слезами и отчаянием, все не мог решиться, — люблю тебя даже больше, чем ты можешь себе представить. И потому я сделаю все, что ты попросишь меня сделать. Сейчас ты просишь меня отпустить тебя, а самому начать новую жизнь. Я обещаю, что сделаю это. Помни обо мне, если сможешь. Знай, что двери моего дома, где бы он ни находился, всегда для тебя открыты. Если вдруг передумаешь или если вдруг просто захочешь поговорить. Мысленно я всегда буду рядом с тобой. И если я вдруг тебе понадоблюсь, то… пожалуйста. Просто набери мой номер. Без чувства какой-либо вины. Хорошо?              Лицо Тэхена представляло собой поле битвы, но свою собственную Чонгук спрятал подальше, куда-то очень глубоко внутрь себя. Он казался стойким, он казался сильным и мужественным, потому что не позволял своей пустоте, разросшейся внутри вакуумом, вырваться наружу. Он не мог бы сделать это только ради себя. Но он мог сделать это ради него.              — Хорошо, — прошептал Тэхен на выдохе и стиснул губы.              — Тогда, — Чонгук приподнял подбородок — знак немого согласия со страшной потерей. — Если готов, то иди. Не оборачивайся. Просто иди.              Тэхен, слепо подчинившись приказу, сделал несколько шагов назад, но не отвел мокрый взгляд. Он задыхался, и вместе с выдохами из него вырывались всхлипы — глухие, частые. Обреченные.              — Я… — голос его дрожал вместе с губами. — Я очень благодарен тебе за все, Чонгук, — он продолжал отдаляться, пока тот, в стойке смирения и спокойствия, продолжал оставаться на месте. — Очень сильно благодарен. За все эмоции, которые ты мне подарил. За все, чему ты меня научил, — «научил любить» — эта мысль так и не обрела звука. — Прощай. Все будет хорошо. Так будет лучше для нас обоих. Ты это поймешь. Я обещаю. Прости меня. Прости меня за все.              — И ты меня, — шепнул Чонгук в ответ едва слышно. — За все. Я тебя очень сильно.              — И я тебя тоже.       

It's all in my head, who do I trust?

I thought that you loved me, what is happening to us?

             Тэхен перерезал эту пуповину, испытав страшную, неимоверную боль, когда развернулся и поспешил прочь — он практически пустился в бег, думая, что если вдруг притормозит или остановится, то так и не сможет решиться сделать это.              ***              Когда Тэхен сел в такси, хлопнув дверью, он разразился таким неистовым рыданием, таким трагичным, траурным, убитым, он так отчаянно заскулил, что водитель испугался. Повернул голову и обеспокоенно спросил:               — Молодой человек. С вами все хорошо?              Тэхен с силой стиснул брови и зажмурил глаза. Он едва сумел произнести:              — Да. Едьте, пожалуйста. Пожалуйста, не останавливайтесь.              Он продолжал плакать на заднем сидении автомобиля, зажимая ладонью рот, из которого вот-вот вырвался бы крик. Он был как ребенок, который потерял маму; как взрослый, который потерял все. Он ревел с немыслимым отчаянием, он чувствовал себя стонущим, завывающим зверем, который был ранен смертельно, который был ранен в самое сердце.              Он не мог подавить этот плач, не мог унять всхлипы, не мог вздохнуть, так как ребра стягивали узлы ноющей боли. Он обеими руками сжимал зажигалку, прижимал ее к своей воющей от горя груди.       

What is happening to us?

What is happening to us?

      Он стал бормотать слова, которые стали его молитвой, которые он продолжал бубнить себе под нос безотчетно, рефлекторно; слова, которые становились мантрой по мере того, как он пытался остановить всепоглощающую истерику, жмуря глаза со всей силой:              — Люблю и отпускаю. Люблю и отпускаю. Люблю и отпускаю…