не давайте святыни псам

Жан уже ждал его в комнате. Ощущалось как приговор, как фатально-тревожное ожидание неизбежного мытарства, без видимых путей выхода, входа или побега. Может Эндрю и сам был инициатором этого разговора, но… …это не мешало сердцу окутать всё его нутро в волну злобного возбуждения, вынуждая к мысленному составлению описи всех возможных и невозможных терзаний и разрушений, которых он бы с радостью сейчас воплотил. Что-то внутри подталкивало его на это, ликовало от одних только мыслей, молило претворить их в священный торжественный акт, рисовало велеречиво-сакральный союз между ним и его я, единственным и его собственностью, призывало к абсолютной свободе, отказу от любых форм порабощения, от всех призраков абстрактных идей и структур — морали, права, человечества, — предлагало слиться в каком-то животном экстазе, поддаться насилию как неотъемлемой и неизменимой части культуры, одиноко-подлинной и порождающей всё… …до резкого осознания миметической природы этого желания, абсолютно точно не принадлежавшего самому Эндрю, что являлось явной демонстрацией поражения его борьбы с самим собой в вопросах необходимости этого разговора. Он грохнул зубы друг об друга, чуть не прикусив язык, стиснул посильнее и сел на кровать, изо всех сил сдерживая раздирающую изнутри ярость. Вызванная его видом усмешка Жана не делала ситуацию лучше и лишь сильнее мешала умаслить воспалённые нервы.       — Попробуй по-человечески, — сказал. Чрезмерно довольно и выразительно, поигрывая словами и буквами, смакуя их с каким-то странным восторгом суверена в его торжественном акте бытия. Наследник откровения, победитель пред лицом побеждённого, выигравший ещё до начала игры, сделавший пари после анализа всех вероятностей событий с целью выбора оптимального размера ставки, на поле, где меж бесконечного хаоса их отношений он разыгрывал игру с очевидным для него исходом, пока сам Эндрю невинно-наивно отказывался играть. Сколь ни прискорбно, Эндрю это не впечатлило. Сколь ни прискорбно, сейчас выхода и не было — он стоял на краю пропасти, где вершилась прелюдия к его смерти. Даже если ещё не падал, знал, что скоро упадёт: неотвратимо, неизбежно, необратимо. Упадёт совершенно осознанно с радостной гримасой лица, упиваясь длительным созерцаниям саморазрушения и мироразрушения вокруг, не позволив никакой разумной мысли зародиться в абиссали собственного безумия и проводить в противоположную алтарю сторону, если только прямо сейчас не вцепится во что-то, что само сможет его удержать. Эндрю тихо вздохнул, наступил себе на глотку и проглотил весь гнев, позволив осесть тому где-то под рёбрами. Гнев прокатился по альвеолам, застрял в перекрёстке ключиц и яростно ухнул в прощальном внутреннем вое, схоронившись меж органов, болюче боднув напоследок.       — Что-то случится, если ты хоть раз промолчишь? — вырвалась последняя кроха абортированного гнева, ещё непереваренная и отчаянная в своём выражении, молящая тут же развернуться, разойтись, покинуть эту унизительную пляску признания смены их ролей.       — Ты сам просил этот разговор, перестань быть смешным, — Жан неумело приподнял левую бровь и ожидательно уставился в ответ. — Ты сам пришел ко мне, — наконец осталось невысказанным. — Теперь говори. И Эндрю рассказал. Родил каждое неслыханное слово, обволок всё в сущее и в материальное, не тая ни отголоска, ни единого неведомого воспоминания, ни трепета, ни ужаса — рассказал как на духу, безжалостно, будто предав не только себя, но и род человеческий, возложив такую людскую пресную слабость под алтарь, став одним из голосов реквиема по сакральному, сомкнув каждую ноту, словно слово, одну с другой, каждую с каждой — всё равно не сделать её солёной, так можно выбросить её вон на попрание людям. Рассказал с конца. Жан сначала не понял — опять ожидал что-то другое, — то недоумевал, то пытался снисходительно утешить, по-отечески, по-братски качая головой:       — Ты должно быть переутомился на ритуале, — говорил. — Должно быть слишком сильное влияние, вот и видится всякое, — уверенно продолжал. Эндрю гнев глотал и проглатывал, зубами скрипел, но заталкивал всё глубже и дальше.       — Ты дослушай, — говорил. — Ты дослушай. Я знаю, что я видел, я знаю откуда это началось. И продолжал. Когда перешёл к маске, Жан перестал и успокаивать, и насмехаться — он будто и дышать перестал — или стал пузырями утопленников — и жить на мгновение тоже: покрылся испариной, двигался автоматически по пунктиру, то посолонь, то противосолонь, а когда не двигался — замирал, снова превращаясь в безжизние, в картину и в декорацию, задавленный опустошающей интенсивностью их нового бытия, их пористой повседневности, быстрым glissando ворвавшейся в их умомыслие, доведя всё до стадии репризы: неотвратимо, неизбежно, необратимо. В конце они оба молчали: Жан — с неверием, панически, беспомощно, Эндрю — сдавленно, обречённо, ожидающе, как пилигрим приговора, уже побрезгавший сном. Эндрю разорвал тишину:       — Я должен спуститься в шахту.       — Нет, — прозвучало слишком отчаянно, было не сказано, но выхаркано, каждая буква — в одеяльце из крови, каждая буква — вырвана из глотки, выплетенная из их поражения, из общей, единой слабости: друг перед другом, вселенная перед вселенной. Жан поддался вперёд, трясущейся кожей пытался то ли схватить, то ли удержать — вот исход его духа, его предел, его новый способ быть — новый-старый способ быть, — на котором Эндрю умел говорить и без слов, и без нот, и без тишины, и как зритель, и как чёлн на его стороне.       — Слушай, слушай, — Эндрю успокаивал, вливал привычную уверенность, будто мироздание не кололось на куски, будто сможет удержать вес раскрошившихся небес, настойчиво, что даже двери бы поверили. Он же обещал — двери бы не жаловались, но Жан, Жан жаловался, трясся, изливался паникой. — Это всё не просто так и просто так не закончится. Ты намерен жить или быть живым? Жан по-тупому моргнул — а понял? Услышал ли?       — Впрочем даже не важно, — Эндрю продолжал бормотать, — Что тот, что другой вариант больше не во власти лицевой стороны. Теперь мы внутри беззакония природы. Всё рухнет, так или иначе, всё исчезнет, так или иначе. Жан, я должен пойти, разобраться. Ты слышишь?       — Нет. Звучало невыносимо, было несносно: Жан вцепился костями, с ясным намерением раздробить; долго кричал, выделялся из многоголосия, нервно, взволнованно, громко, громко и шумно, не страшаясь боли от головы.       — Назови мне место, где это находится? Назови! И опять, и опять…       — …ты никуда не пойдёшь! И снова, и снова: восковой цвет лица, окаймлённые красным глаза вкруг чернильной трясины зрачков, страхом сочащие поры и, опять, бессмысленный, навязчивый бред изо рта. Время словно застыло, пространство завязло в месте громадной ошибки, искрившейся пеплом, что он успел совершить. И зачем? Разве не было ясно с начала — Жан не сможет помочь? Эндрю устал: неуклюже, мучительно — еле держал себя сам, а теперь надо держать двоих. И не сбежать, не найти ни изъяна, ни шанса вырваться из ритма этого времени, из ткани пространства: прошёл век, прошёл месяц, прошло мгновение — первое, второе, без имени, закостенелое. Жан кружил, продолжал, настаивал:       — Выбери меня. Что?       — Что? Должно быть ослышался.       — Выбери меня, — Жан повторял с нарастающими перекатами безмерной глубины голоса. — Назови место, никуда не ходи, я разберусь. Забудь обо всём. Эндрю бы рассмеялся, да не мог.       — Довериться? — он пытался сфокусироваться, но Жан расползался пятном по всей комнате, заполнял каждую трещину, дрожал вместе со стенами с отчаянной тоской. — Ты рассыпаешься россыпью праха меж моих ресниц, должен ли я поверить, что это звёзды? Жан в ответ с энтузиазмом покивал, нахохлился, почти было перевоплотился во что-то неузнаваемо властное и жарко-уверенное, выдавив все признаки на лицо. Одно только но:       — Врешь, Жан, врешь, — Эндрю рухнул на кресло, расслабился болезненно-остро, вперив взгляд в потолок. — Хоть и не знаю зачем.       — Ты не изменишь решения? Надо быть сумасшедшим, погрязшим в тоскливом, безмозглом отчаянии, дабы раствориться в таком произволе запредельных злокозненных страстей; надо стать примитивным игралищем, которое можно так просто завлечь; надо быть пресным и слабым, но даже если всё «надо» у него на глазах — оно всё ещё у него под контролем.       — Ты знаешь ответ. Жан тоже сдаваться отказывался, умолял и настаивал, трескотню разносил по всей комнате до сверби в ушах, принял лик импресарио, продолжая концерт, что стал ещё одной плёнкой в береде пелены на глазах. Он был сам в себе и сам не в себе: вне мира, вне комнаты, запечатавшись здесь — в эманации своих запредельных идей, он просил, имел лишь два выбора: умереть и заставить Эндрю никуда не ходить. Было даже не трогательно: Жан был жутким, нездешним, абсурдно проникнувшим нечто в разрыв, где начало брало его чувство стабильности в завтрашнем дне, тот вид социального знания, что теперь был покрыт сифилитической сыпью и был незнаком. Эндрю перепроверил наличие маски — а вдруг? , — но её недвижимость дана была в качестве данности, не тронутой временем. Готов стать сумасшедшим — он стал им, — чтоб другим не пришлось, и с собой других не потянет. Чтобы не было с Жаном сейчас — это шло из его головы и тесно связано с его личным рядом значений, куда Эндрю не был приглашён, но был переполнен тревогой: единственным честным чувством, что никогда не обманет. Глубинная тревога говорила об истине, в которую он невольно-неловко забрёл, но легко ускользала скзвозь гвозди и доски куда-то во внутренний двор, свободный от шума, забирая с собой все угрозы обыденной и привычной затерянности в людях. Их бесконечное разрушение было прервано ожидаемым появлением Сета. На мгновение крошечное появилось ощущение, что это — прорыв, возможность сбежать, разлитая мерзким освобождением во взоре — до первой усмешки внутри, явившейся под испуганным взглядом другого: если возможность и была, то она неизменно превращалась в повторение вечное сцены, где он, потерянный, распластан их страхами, такой же боящийся как и они. В обще-абстрактной манере, лицо Сета было бы можно вписать как эпиграф ко всему разговору. Он, конечно же, проследил атмосферный поток между ними и проступающие трещины гнилой впалой жути, ломающие воздух и дом. Его, конечно же, проняло вибрационными всполохами паники, что они выдыхали. Скрывать было нечего: их вскрытые брюшки и головы были во всей перспективе у Сета перед лицом в откровенном a posteriori.       — Что произошло? Жан, что ты к бездновой матери натворил? — рокотал промозглый рёв изо рта у него над головой. Руки пока не летели вперёд, но дрожание их напрямую указывало на проигрыш разума над импульсивностью Сета. Сколько «пока» он успеет сказать, пока Жана не придавят к стене? Было даже трогательно: пусть и из ненависти к другому, но хоть кто-то автоматически был на его стороне, не разбираясь в причинах и следствиях. Почти что фантазия, несбыточная, где верят каждому слову и доверяют любому поступку.       — Я? Что я натворил? — возмущение и удивление Жана было столь очевидным и явным, что перебило вонь страха, впитавшуюся в куб. Эндрю бы рассмеялся, да не мог. Ему не оставили выбора — он наблюдал становление драки — и Эндрю всё рассказал. Заново. Опять лишая себя спокойного сна, (за)путанными ощущениями. Рассказал с начала, клинически выбивая из себя недопереваренные мысли, пытаясь профанировать их влияние, изжевать их значение для себя и отречься от эмоционального свежевания молочного плена. Сет оказался идиотом.       — Я пойду с тобой, — яростно сказал он, оледеневая от собственной решимости, не скрывая марафета лица.       — Никто никуда не пойдёт! Вы не понимаете, не понимаете…       — Что мы не понимаем, Жан? — заинтересованно перебил его Эндрю.       — Что это может быть опасно! Я, конечно, склоняюсь к тому, что Эндрю…       — Эндрю что? — он продолжив, сузив глаза с явным намёком не опускаться до попыток придумывания ерунды. Неловко помолчав, Жан высказал самую очевидную глупость, что успел сообразить, заметно изменившись в лице от этого понимания:       — Что Эндрю просто слишком впечатлительный. От абсурдности подобного предположения у Эндрю закружилась голова, вторя разразившемуся грохотом смеху Сета.       — Тогда тем более ничего страшного нет, в том чтобы пойти и это проверить, — издыхая от смеха ответил Сет.       — Но, — перебил его Жан, — никогда не узнаешь наверняка. Может это какой-то заговор, может кто-то тестирует применение магии… Эндрю похолодел от возникшей догадки и её зловещего подтекста.       — Жан. Это напомнило тебе магию крови Морияма? Это их техника контроля сознания?       — Нет, — Жан ответил моментально, скукожившись в кресле, не переводя взгляд со стены. Эндрю проследил эту нарочитую отречённость и махнул в сторону Сета, в безмолвном приказе помолчать до ожидания вменяемого ответа, который было бы допустимым признать.       — Нет, — повторил Жан упёрто и с налётом обиды, — она так не работает, даже близко не похоже. Но может кто-то другой. Эндрю принялся рассуждать, перебрав в своей памяти все двенадцать высших техник в существующих кланах и, на всякий случай, перебрал и двенадцать средних:       — На марионеток Осколков Логоса тоже не похоже, а значит заговоры и кланы тут не причём.       — Откуда ты можешь знать? — раздражённо упирался Жан.       — Из ничто ничто не возникает, — продолжил Эндрю с ленцой. — Закон сохранения магии — подобный навык слишком силён, чтобы быть атрибутом метаморфоза, а все высшие техники кланов ограничены и знакомы нам. Интуитивно Эндрю и так понимал, что это не может быть чем-то божественным или человеческим, подчинённым каким-либо целям, законам или желаниям любой природы. Он ощущал его влияние — это был голод, жажда, многовековая ярость и зловещая странная святость, возникающая из изнанки морали, насмехающаяся, любопытствующая, восхищённая, несущая смысл сама в себе, и столько же пустая в своей воспалённой невыносимой дисгармонии.       — Так-то он дело говорит, — заключил Сет.       — Выдавать желаемое за действительно — первый признак безумия. Эндрю, ну послушай меня! Просто скажи где это находится и забудь про всё, я соберу информацию и пошлю кого-нибудь разузнать.       — Так что, когда пойдём? — внезапно обратился к нему Сет, спокойно и будто бы между делом. Эндрю ощущался вписанным в вездесущий абсурд какой-то нереальной вселенной или — нереального плана.       — Я иду — вы остаётесь. В няньках не нуждаюсь, — в конец устав от сидячести и этого разговора, Эндрю поднялся с явным намерением скользнуть либо в дверь, либо в тень, но был остановлен — Сетом.       — Разве б мог я подумать, что ты в чём-то не разберёшься сам? — прокомментировал тот с надлежащим уважением, ни разу не искренним. — Не пристало мне няньчеством заниматься или, упаси богиня, тебя защищать. Но кто разберётся с тобой? К тебе явно прицепилось что-то… просто что-то. Кто, если что, сможет тебя остановить? С твоими навыками ты перережешь половину населения быстрее, чем мы найдём первый труп. Так что, когда пойдём? Даже если бы у Эндрю остались хоть какие-то силы на этот спор, аргументов у него действительно не было.       — Эндрю, последний раз прошу, остановись, пожа-       — Нет. Некоторое время тишина стояла громкая, даже немая, пока Жан отчаянно не выпалил:       — Вы оба — неисправимые кретины. Я тоже иду. Безумие, это было чистое безумие, к которому Эндрю не был привычен и не имея возможности высказать сопротивляемости продолжил молчать, в надежде что если это затянется — Жану самому надоест.       — Мы можем спорить сколь угодно долго или можем пойти, — согласия не последовало и Жан продолжил. — Я за вас отвечаю. Или мне придётся поставить в известность Касс. Так что? Касс придушит их шеи и сложит фугу из хруста их костей — все это понимали. Не увидев никакого возражения, Жан тенью ринулся к двери, рычаще добавив:       — Встречаемся у выхода.