не давайте святыни псам

В моменте мозг работает только на половину своих возможностей. Изломанный паникой и паранойей мозг Эндрю скорее всего не работал вообще, раз вытолкнул изо рта настолько сентиментальные отчаянные слова, образующие абсолютно несвойственную ему просьбу о помощи. Сейчас он чувствовал что-то почти близкое к сожалениям, но амбивалентная человеческая природа прерывала даже эту рутину не-отрицания, несвойственную его таковости. Какими-то тонкими парящими частицами в сознании, под строгими наставления силуэтов из бессознательного, он до дурящего отвращения к себе понимал, что встреченное им абсурдное событие навсегда и намертво изменило не только его наличную da-повседневность — что можно было бы и проигнорировать, — но и грозило чем то большим, чем-то постоянным и зловещим, что влияло на повседневность вообще: Подгорода, Кингспорта, Танатополиса, да и всего мира, да и может быть даже плана богов. Тем не менее, другая сторона этой пограничности вводила его в состояние подлинного ужаса, ломающего все его мировоззренческую и поведенческую парадигмы существования: Эндрю не просит о помощи с чем бы не сталкивался, и вообще справлялся сам в таких мириадах когда-ситуаций, что и не счесть. Нельзя и не исключать, что он выдумал себе всё произошедшее с ним потустороннее, а на деле его мучает болезнь, изнеможение или что-то вроде того, а это определённо выставит его перед Жаном в самом плачевном из всех возможных виде. Но, признаваясь самому себе, в это он не верил. Это даже было не вопросом веры, а знания — он знал, что это не так, как и знал, что в руки ему попал отсутствующий и искомый кусочек пазла, идеально встраиваемый во все прорехи его предыдущего непонимания происходящего, а в голове у него завелось что-то, против чего не поможет ни алкоголь, ни отдых, ни лечебница. Ещё одна проблематика развёртывалась в границах существующего между ними с Жаном доверия и в вопросе выбора этого самого Жана. Он, конечно, за все эти годы перестал быть просто обещанием, сделкой или собственно назначенной обязанностью, особенно после превращения Жана из скулящего слепого ничто в солидную фигуру, свободно плавающую в значимой для них динамике власти, что позволяло уже самому Жану играть их ролями, растягивать пределы их определяющие, и даже думать, что он обладает на это каким-то правом, что он сам считал за «обязанность». Будто спасение рабочих когда-либо было делом кого-то, кроме рабочих, если они вообще в этом спасении нуждались, и будто это было выбором к свободе — будто свободу действительно можно выбирать, — а не к переходу из одной клетки в другую, но уже со стильной обёрткой. Эндрю своя клетка вполне устраивала — он сам её создал, она была его, со собственноручно вырезанными надписями-клеймами «апатия» и «падение» на прутьях. Жан же этого не понимал, насмешливо иронизировал, что в таком случае утопающие тоже, должно быть, должны спасаться сами, и очевидно намекал, кем ему видится Эндрю. Но в Жане обычно никакой смысловой нагрузки не наличествовалось — дело привычное. Тем не менее, Жан был связью, определённой не в рамках привязанностей, но в рамках самого их совместного бытия — как он не испытывал, взаимно, привязанности к собственной руке, он не мог отрицать ни её существования, ни её необходимости, опять же, взаимной. Но, если руке он и мог безнаказанно открыть все пути своего грехопадения, то Жан, в отличие от оной, обладал презрительными прищурами и разочарованными взглядами, да и вообще мыслил Эндрю не как тело-Эндрю и личность-Эндрю, а как-то инаково, через свою собственную субъективность и желания, поэтому в-глазах-Жана-Эндрю определённо отличался от всех его других ипостасей. Как именно Эндрю не знал, но догадывался, что признание в собственной слабости, открытие уязвимостей, объявление о расколотом разуме и выкапывание на поверхность какого-то прежде невиданного трансцендентного дерьма, определённо подкосит устоявшийся образ в-глазах-Жана-Эндрю до крайнего расхолаживания. Настырность его самоуничижительного разума, ищущего всё новые и новые способы погружения в угнетение собственного я, сопровождаемая почти физическим ощущением порезов от ментального заржавевшего крюка, царапающего горло, была прервана грохотом стаканов, уведомляющем о присутствии Роланда, явно не замечающего его доблестного увлечения страданиями. Его заискивающее лицо почти кричало о желании погрузиться в праздное любопытство, светилось неподдельно-правдивой искренностью интереса и явно стремилось назначить Эндрю главным драматургом этой порожней пьесы. К неудовольствию Роланда, единственной мечтой Эндрю сейчас было погружение в неотвратимое отсутствие, низвержение собственного существования, раскочерыживание органов и что-то другое подобное, но никак не светские беседы и знакомство с соседом логоса — слухами. В конце концов, право на жизнь ещё не означало обязанность жить, а отказ от этого права внезапно решал слишком много проблем. Даже больше — проблем-проблем. Даже при максимальной противоестественности этих измышлений. К неудовольствию Эндрю, Роланд был до омерзения плох в навыке чтения мыслей, а сам по себе являлся, к тому же, закостенелым чёрствым иродом, не наблюдающим грани, по которым скакала психическая устойчивость Эндрю. Поэтому, он открыл рот:       — Помниться, ты задолжал мне кое-что рассказать. Ещё лучше. Ни их с Жаном перепалка, ни обсуждение вчерашней литургии не были ориентиром его нынешней пытливости. Он непринуждённо-настойчиво решил вцепиться сразу в глотку с темой, единицы мысли о которой достаточно для превращения из вразумительного человека в слабого, больного, сморщенного младенца.       — Нет, — прокряхтел Эндрю, выгоняя заново возникшую назойливую идею о полноценном рассказе-пересказе всех произошедших событий из своей тупой головы. Роланд вообще был последним в списке людей, к которым он бы обратился, даже если, в отличии от Жана, сейчас его желание заключалась в просьбе помощи с отделением собственного черепа от позвоночника.       — Нет-нет? — обида прилегла на уста Роланда настолько откровенно и натурально, что Эндрю не сдержал закатанья глаз от выражения такой детской открытости, живости в желании жить и знать. — Ну ты и жук скользкий, ты же мне слово давал, я с тобой так разоткровенничался тогда-       — Роланд, — нетерпеливо перебил его Эндрю, — не нет-нет, а не сейчас-нет. Справедливость ради, Эндрю ни слов, ни обещаний не давал. Рассказ конечно и был чем-то вроде одного из условий, но он на него не соглашался и даже рта не раскрывал. Роланд от ответа засветился вполне удовлетворённо, видать информация сия успокоила его бередящее любопытство.       — Ладно уж, ежели ты мне на потом рассказ уготовал, так и быть перетерплю.       — Вот уж спасибо, удружил, — бросил Эндрю и с явным намерением начал подниматься.       — Да погодь ты, куда так торопиться, — остановил его Роланд, усевшись за стол. — Ты ещё не слыхал, я вчера поставку принял, там такая колбаса… — его мечтательный вздох ударил прямо в пустой желудок. — Отменная, с чесноком! А ещё, — Роланд торопливо оглянулся и продолжил полушёпотом, — шнапс достал, ну, ихний, понял? Заграничный, — сверкнул торжественностью и гордостью на всё лицо. — В общем меню не найти, но тебе подсоблю — сладкий, крепкий, всё как любишь. Эндрю уставился на Роланда со всей скептичностью на лице. Будто по его виду не было понятным, что колбаса уж точно не входила в список актуальных потребностей.       — Ну не морозься ты так, я знаю же, что с возвращения у тебя во рту ничего окромя хмеля не было. Пустой желудок предательски заурчал и вызвал на лице Роланда ликующее выражение, говорившее, что так и он и думал — он умел это показать одними уголками губ и приподнятыми бровями.       — Надеюсь ты не втянул себя в военный конфликт ради бухла, — возмущением тот отреагировать не успел, но попытался, — тащи сюда твой шнапс. И колбасу тащи. Роланд проглотил всё недовольство и смерил его довольным взглядом:       — Чушь не пори, Эндрю, у меня всё путём. Сей же миг вернусь, — он растянул в сытой улыбке губы и ураганом вылез из-за стола.       — Курева ещё принесёшь? — крикнул ему вдогонку Эндрю. Тот остановился на мгновение, победно ухмыльнувшись:       — С эксами всё будет. Оставалось надеяться, что Касс будет столь же бессмысленно счастлива от его заботы о себе и не примет ещё большую задержку удручённо-близко к сердцу. Роланд вернулся действительно через мгновение, будто всё уже было наготове и лишь ожидало его согласия. Наводило на мысль — не было ли это наказом Жана? Или собственная внезапная инициатива Роланда? Виноватость за их — его? — беспокойство не успела проклюнуться сквозь растормошённый от этих побуждений гнев. Желание манифестировать себя, вкупе с врождённым антагонизмом, почти убедило немедля встать из-за стола, но притягательный запах мяса приковал к месту, вызвал гипнотическое оцепенение под лупцевание резкого голода и спазмы желудка. Весь мир сузился до мяса в миске и на нём же завершился. Роланд наконец не сдержал невысказанное и слишком самодовольное:       — Я же говорил! На лице у него что ли написано было? Не удостоив подлеца ответом — не то чтобы он был способен на это сейчас даже при желании, — Эндрю впился в еду, с упоением разгрызая мясистую плоть, погружаясь в несвойственное забытьё. Роланд тем не менее сам пригласил свою компанию к столу, распластался по нему во весь торс, сложив голову на предплечья.       — Как ты кстати после вчерашнего? — не обратив внимания на замершего от этих слов Эндрю, он продолжил. — Лориан и Лотрик тоже никакие были, я даже помогал им до спален добираться. Слышь, неужто богиня нас так щедро благословением одарить решила? На секунду, Эндрю и себя ощутил идиотом. Разумеется, Роланд знать не знал про всё «вчерашнее», что его беспокоило, и попросту принялся сплетничать.       — Токмо я супротив как огурчик был, как-то странно даже. От тебя я так точно не ожидал, сродни такого не было! Ты так развалился пока тебя не утащили, я даже подходить забоялся. Колбаса и впрямь была отменная: прокопчённая, чесночная, настолько свежая и нежная, что хоть сейчас можно было услышать её прошлое хрюканье под луной и вдохнуть поднимающийся к звёздам запах дыма. А шнапс так ещё краше — и сладкий, и горький, а главное, дурманящий: пьёшь, пьёшь, и сразу как-то голова разнеживается, прогоняя всю дурноту, им пережитую и вспоминаемую.       — Эндрю, ты меня вообще слушаешь? — обиженно окликнул Роланд.       — Не-а, — мрачно улыбнулся Эндрю. Не желая и дальше продолжать прозелетируемый разговор, он припрятал в карман мешочек с табаком и достал кошель.       — Сколько?       — Девять серебряных за всё, — ответил Роланд. Отсчитав нужную сумму, Эндрю поспешил встать, но опять был остановлен окликом Роланда:       — Эй, Эндрю, — воскликнул он с явно с заговорщицким отзвуком в голосе и ещё сильнее перевалился через стол, ещё больше вторгаясь в личное пространство, — у нас тут, как видишь, пока народу нема, ты сам-то свободен или…       — Или, — Эндрю продолжил вставать. — Пока, Роланд. Едва не посеревшее от разочарования лицо Роланда почти заставило уголки его губ злорадно дёрнуться. Не совсем улыбка, но хоть бы чуть-чуть. То что нужно перед погружением в сточную яму, именуемую его собственным сознанием, где в отличии от этой самой ямы даже воздуховода не наблюдалось. Его единственным желанием сейчас было отправиться куда-то бесцельно шляться, не напрягаясь об идеях что делать дальше, может даже выбраться наружу ради осточертевшего глотка свежего воздуха в этой затхлой атмосфере, но больше ради заветного и пленительного вздоха через трубку и совершенно блаженного выдоха — не хлебом единым, — ради глубокого землистого вкуса на языке, на губах, прямо в горле, ради мелодии треска при затяжках и такого искомого головокружения, падения, полёта, срывающего напряжение вместе с беспокойством, в которые он так прочно погружён. Но рядом с резервуаром под отходы наличествовалась дверь, где теплились разные абстрактные понятия, так до конца им не придушенные: ответственность, совестливость, обязательства, которые, как недостаточно запуганные свидетели, жужжали, нудели безостановочно и вели его прямо к Касс. И по итогу привели. Сердце на миг споткнулось при осознании неизбежности этой встречи и напомнило, что не является просто разлёгшимся в его теле свежим — уже даже не свежим на деле — трупом. Что не даст усладиться былой отрешённостью при любом изъявлении и будет требовать, требовать и набатом отбивать грохочущиеa capricciо секстаккорды по рёбрам: мерзко-любовно, детско-наивно, омерзительно-просяще и жаждуще. Его глупое сердце не понимало, что ну не достанется ему, не ухватится оно даже за мгновения — что уж говорить о вечностях — того, что так хочет и чего, по правде говоря, они даже не заслуживают. А Эндрю всё прекрасно понимал, пока оно само тащило его на дно, и безысходно-смиренно позволял ему биться. Я хотел бы быть чудовищем — вот о чём он думал. Я хотел бы ничего не чувствовать и не хотеть. Особенно отсутствия. Особенно лишения. Думал, думал, убеждал себя. Так что с Касс он видеться не любил. Особенно не любил видеться с ней наедине. Слишком горькой была эта натуралистичная иллюзия наличия матери и слишком глупым было его сердце, продолжающее об этом стенать. Эндрю инициировал открытие двери, настойчиво сгоняя все мурашества с кожи, затыкая радикально настроенное сердце пеленой привычной каверны на его месте, сразу же подмечая Касс, подмечающую его присутствие в комнате. Отпинался от резко возникшего стремления засаботажить встречу, прячущего всё его горе и желание идти по земле и плакать над чужими сиротами. Касс сидела, зарывшись в ворох разбросанных по столу бумаг, больше и не поднимая на него взгляда, слишком увлечённая, и, видимо, избравшая путь игнорирования в качестве демонстрации наказания за столь долгое ожидание. Как-то так он думал, пока она действительно не заметила его, неловко стоящего в проходе, пока слишком милое выражение — для кого-то вроде Эндрю — не прилегло на её лицо. Он бы всё сейчас отдал, чтобы и дальше смотреть на неё, до самой смерти и до встречи с дном адовым. Инвариантная мысль, к его собственному прискорбию. Он нашёл себя в безмолвном мгновении, приласканный этим взглядом под лёгкий шум стекающего воска от горящих свеч. В тишине, которую никто из них не решался преступать.       — Вызывали, alma. По какому случаю? — заговорил Эндрю и, не торопясь, перешагнул порог, захлопнув за собой дверь. Чем быстрее получится разорвать тишину и вернуться в метафизическую бездомность, тем меньше сопутствующей боли принесёт этот разговор.       — Ты это верно и сам знаешь? — снисходительно улыбнулась Касс.       — Верно, alma, и сам знаю. С Натали я говорил, ни заставить, ни уговорить не смог. Могу идти? Касс замерла, погрузившись в мрачные раздумья, поджав застывшие лицо и губы на манер статуи, и сама в целом стала больше походить на статую, не позволяющую ни одной извилистой трещине отразиться на себе, величественная в своём оцепенении. Эндрю и сам оцепенел в этом вневременном пространстве, оживляемым только громогласным грохотом его немого сердца, переходящим в полноценное prestissimо с залигованным staccato. Долго это не продлилось — из-под приоткрытых век он наблюдал за её замедленным отряхиванием и превращением в привычную форму.       — Видно такова воля Богини, — на выдохе выговорила Касс и вернула улыбку на уста, но ленивой печалью и глубокой усталостью обросло её лицо. На место величавой отстранённости легли тона смирения и кротости, ничто больше в ней не суфлировало о былой надменности, свойственной ей исконной уверенности, схоронённой под этим унылым покоем. Подлинное безусловное принятие.       — А Вы довольны таким исходом? — неожиданно для самого себя ляпнул Эндрю. Всё это — не то что он ожидал, не то, на что рассчитывал. Это не его сценарий и это пугало. Изначально отказавшись от заведомо провальных попыток возвращения Рене, он уже подсознательно готовил себя к боли и к удовлетворению от наконец сбывшихся предопределений, от избавления от этой неопределённости между ними, от непонимания, от бесконечного ожидания перехода той грани, что спровоцирует Касс на разлитую по нему черную слизь разочарования и гнева. Но никак не принятия и продолжающуюся неспособность делать метакоммуникативные утверждения.       — Довольна ли я? Довольна ли Богиня — вот что имеет значение, — ожидаемо ответила Касс. Некоторое время никто из них не говорил. Агрессивное присутствие промеж них стало отсутствием.       — Я не справился, — тихо сорвался Эндрю. Довести её сейчас, оборвать все ожидания, заставить наконец показать себя — лучший выбор из всех.       — Ребёнок, — вздохнула Касс, — не бери на себя слишком многое, тем более ответственность за чужие решения.       — И Вы не разочарованы, alma? — продолжил давить Эндрю. Касс отложила бумаги и откинулась на спинку стула. Смерила его долгим цепким взглядом и снова выдала не то, что на что он рассчитывал:       — Чего ты так боишься? — тихо спросила она, трогательно и ужасно по своему значению.       — Высоты, — отмахнулся Эндрю: разговор окончательно перестал иметь смысл.       — Эндрю. Ты же знаешь, что ты со всем справишься? Ты сильный, ты всегда был сильным. Скажи лучше, всё ли с тобой в порядк-       — Это имеет значение? — прервал он этот пустопорожний панегирик, ознаменовав собственный уход открытием двери.       — Так мало веры в людей, так мало ожиданий, — она снова глубоко вздохнула. — Ты часть нашего дома, Эндрю. Я не могу не заботиться о тебе. Эндрю скорбно усмехнулся и направил положение своего взгляда ровно ей в промежглазье.       — Я не то семя, что даёт плоды. Когда восходит солнце я засыхаю и увядаю. Ещё что-то? Касс поджала тонкие губы и вернулась к бумагам.       — Иди отдохни. Эрзац-мать и эрзац-сын закончили разговор.