Вихрь

Год подходит к концу, и молодые люди с радостью прощаются, с ним пускаясь в пляс под гремящую музыку. Большой Дом обвешан гирляндами, витает запах мандаринов и алкоголя.  Том сидел на диване с блондинкой, обнимая её за талию. Та что-то говорила ему на ухо, поглаживая своими тоненькими ручками шею парня, пока тот усмехался и смотрел то на декольте, то на смазливое личико. Его взгляд часто соскальзывал в самый дальний угол, где близнец одиноко пил шампанское, покуривая тонкую сигарету. Угрюмая фигурка будто почувствовав на себе чужой взгляд заерзала, и быстро наткнулась на взгляд своего брата. Он словно напоролся на что-то пылающе горячее и сразу же отвел взгляд. Старший облизал губу, задевая серьгу, и наблюдал, как его брат в спешке допивает свой бокал залпом и уходит, забирая с собой сигарету. — Прости, милая, ещё обязательно увидимся, —  прошептал Том, отстраняя от себя надоедливую пиявку и подмигнув на прощание. Протискиваясь сквозь толпу, он заметил, как темная макушка шмыгнула на кухню и тут же направился следом. Музыка всё ещё била в уши гулким битом, но здесь, в относительной тишине, она звучала приглушённо, создавая более благоприятную обстановку для разговора. — В чем дело, Билл, ты опять портишь мне вечер? — хмуро бросает Том, медленно входя на кухню в полумрак, где лицо близнеца было видно только в свете гирлянд и тлеющей сигареты, зажатой между тонкими пальцами.  — А ты опять портишь себе жизнь? Я ненавижу эти диалоги формата «вопрос на вопрос», но ты и сам прекрасно понимаешь, что занимаешься хернёй, — холодно сказал брюнет, глядя в окно. Он будто нашёл там что-то безумно интересное, но на самом деле просто не хотел встречаться взглядом с Томом, видеть своё отражение в его глазах, скользить по его лицу и выдавать, что нервничает. — Ты просто завидуешь, что я могу жить без вечной драмы, мать вашу! — хмурит брови старший Каулитц, повышая голос. Он знал, что Билл не будет молчать, ударит словами, по самому больному, даже если не сейчас. Тонкие руки дрогнули, а в голове вспыхнул резкий прилив злости. Хотелось разорвать человека напротив. Его лицо словно исчезло — больше не было ни черт, ни формы, ничего, кроме пустоты. Даже силуэт этого “нечто” в облике родного человека вызывал отвращение. Воспоминания о настоящем лице брата растворились в ярости. Перед глазами теперь стоял только лицемер, воплощение ненависти и ничего больше. — Жить? Ты это называешь жизнью? Прятаться за фальшивыми улыбками и дешевыми девушками? — поджав губы, он смотрел на недоумевавшее выражение лица. Потушив сигарету, он собирался уйти, но чужая крепкая ладонь обхватила его тонкое запястье, которое неестественно сильно побелело. Между их лицами оставалось мизерное расстояние, а напряжение в воздухе достигло предела. Казалось, будь у братьев клыки, как у вампиров, один из них уже давно бы вцепился другому в глотку. — Давай, продолжай делать вид, что ты обо мне всё знаешь, — говорит шепотом старший, приблизившись к чужому виску. Дыхание было раскаленным, создавалось впечатление, что будь Том на сантиметр ближе, на коже бы оставались ожоги.  — Держался бы ты от меня подальше, — отдёрнул руку Билл из уже ослабшей хватки. Запястье постепенно розовело, а лёгкая боль сулила синяк. Кожа приятно горела, напоминая о грубом прикосновении. Скрыться от чужих глаз удалось только на крыльце дома, где он отмораживал себе пальцы, кутаясь в шерстяной шарф. После разговора с близнецом Билл опустошил пару шотов, а теперь пил виски, попутно затягиваясь сигаретой. Тело уже почти не ощущало холода, но порой под одеждой пробегали мурашки от резких порывов ветра. Оледеневшая ладонь коснулась лба, прикрывая глаза. Парень погрузился в свои мысли, как в холодный омут, не зная, где закончится его путь. Хотелось понять, как поступать с братом, но мысли путались, словно нити в разорванном клубке. Сигарета тлела над стаканом с алкоголем, осыпая пепел прямо в напиток. Мелкие снежные жемчужины, как хрупкие звезды, медленно падали с неба, закружившись в вихре ледяного ветра. Без цели и порядка, они танцевали в воздухе, обрывая каждое мгновение, как ускользающие мечты. Младший Каулитц смотрел на эту завораживающую сцену, понимая, что в голове у него происходит то же самое. Мысли, подобно снежинкам, кружились под влиянием ветра, терзаясь в разные стороны, беспокойно двигаясь, но всё равно падая на землю. Они покрывали её белым бархатным пледом, создавая безмолвную гармонию, которой не было в душе. На улице стемнело окончательно, и это означало, что новогодняя ночь была близка — ночь, полная ожиданий, перемен и неизвестности.