Полкувшина для забвения

      Чуть не за ворот вытащенный из тихого сна в полуразрушенных владениях Черновод, покачиваясь, как на волнах, со смесью ненависти и укора смотрел на слишком яркое и мельтешащее красное пятно. Туда-сюда, туда-сюда, ещё и звенит то ли в ушах, то ли всё-таки наяву. Картинка отказывалась становиться понятной, одна размазня, красное и звенящее — безусловно Хуа Чэн, но хотелось не только догадываться. Слишком рано его выдернули из заслуженной спячки. Кажется, красное что-то говорило, но это Хэ Сюань уже не воспринимал. Туда-сюда, туда-сюда, как на волнах. Сознание медленно уплывало, приятная темнота стирала лишние краски. «И никакого красного, чудесно». Лежать на полу, спрятав голову под рукавами, было приятно, тепло и тихо.       — Эй, рыба бесчешуйчатая, хватит прятаться — не получается. Если тебе не видно, не значит, что и ты пропал.       — А жаль, — прошептал Хэ Сюань.       Ему бесцеремонно вернули вертикальное положение, зато мельтешить перестало, алое собралось в конкретное одноглазое существо, которое нарушало покой. Хэ Сюань искренне не понимал, почему бы всем не отстать от него на ближайшие пару сотен лет. Он ведь помог? Помог. Позволил разрушить свои владения для «всеобщего спасения»? За милую душу. Отомстил? Да… Всё, на что был способен, он сделал, даже больше, чем хотел. Он точно заслужил, чтобы о нём забыли и чтобы он забыл — всё.       Щелчки встревожили чувствительный слух, выведя из мыслей о заслугах перед тремя мирами. Хэ Сюань отмахнулся от назойливой ладони, шумящей перед лицом, но, судя по смеху, он безбожно плохо ориентировался в пространстве и махал не в ту сторону.       — Правее, ещё правее. Делаешь успехи, грозное бедствие, теперь даже машешь в нужную сторону. Тоже тебе рад. Начнём сначала. Ты Черновод — это помнишь?       Закрались подозрения, что его держат за идиота. Он устал и не пришёл в себя до конца, а не потерял разум. И Хуа Чэн не мог этого не понимать, но продолжал донимать глупостями.       — Сгинь, — вяло отмахнулся от шуток Хэ Сюань.       — Увы, не могу доставить тебе такого удовольствия.       — Тогда переходи к делу.       На низкий стол, покрытый полупрозрачной алой тканью, встал кувшин. Он гулко стукнулся дном, заставив Хэ Сюаня вздрогнуть. Высеченные на металле линии складывались в надпись «Забвение», узоры из лоз покрывали весь сосуд, венчая горлышко соцветиями.       Хуа Чэн почти сиял довольством, будто сказал нечто важное этим кувшином. Хэ Сюань упорно не понимал, почему в сопровождении к видимому не идёт устное пояснение.       — Я не буду проверять отравлено оно или нет.       Кажется, он не угадал. Но и ладно, он и не старался. Собирателю цветов надо, вот пусть и объясняет.       — Бездействие на тебя плохо влияет, становишься непробиваемо глуп. Поясняю для тех бедствий, что разучились мыслить предложениями длиннее пары слов…       Хэ Сюань даже зевнул: так много, и всё не по делу.       — Эй, не спи. Надо разрешить спор. Торговец уверял, что это вино опьянит даже непревзойдённого меньше чем за половину кувшина. Уж мимо такого пройти и не проверить — кощунство. Да и скучно было… Для чистоты эксперимента у нас две половины кувшина и два непревзойдённых. Так… ты же согласен?       Хуа Чэн уселся на пол напротив, кувшин стоял ровно между ними. Если чуть прищурить глаза, то голова Алого бедствия будто вырастала из кувшина, как самый уродливый цветок.       — Я не буду…       — Меркантильно и предсказуемо. А если на желание?       Хэ Сюань уже с большим интересом посмотрел на вино. Что ему станется с полкувшина? Даже не поведёт. А желание — это чудесно при любом раскладе…       — Любое, без ограничений, увиливаний и оттягивания. — Упёршись ладонями в столик, Хэ Сюань навис над Хуа Чэном, сверля его взглядом.       — Как скажешь, — с ухмылкой протянул Хуа Чэн. — Кто первый свалится, тот исполнит любое желание.

***

      Торговец соврал. В луже, что скопилась на столе и стекала вниз, вина было явно больше половины кувшина, а целых два непревзойденных уже близились к забвению… забвению своих чести и достоинства.       Хэ Сюань тонул в столь желаемом сне, но о спокойствии не было и намёка. Перед глазами мелькали разрозненные картинки всего, что он хотел бы позабыть: бирюзовое, зелёное и белое окружало и удушало незаслуженным весельем, чуть раскосые глаза снова и снова глядели в самую душу, его тянули за рукав, просили, смеялись, снова тянули. Вино лилось мимо пиал, он путался в одеждах, чуть не падая в грязь, вис на нём, что-то шепча на ухо, засыпал — так спокойно; он кричал, не верил, кровь скатывалась с ладоней, поя Чёрные Воды, он снова в его руках — так отвратительно. Но Хэ Сюань не мог осознать образы, они плыли и смешивались, только цвета и эмоции оставались постоянными. И одна настойчиво билась, прося впустить её наконец, выслушать — и он сдался. Маленькая гостья развернулась самым ярким воспоминанием — он забыл вернуть. Но вот что?       Хэ Сюань отнял голову от ставшей почти родной столешницы, кажется, складки ткани оставили узоры на его лице, но это уже так неважно.       — Я вспомнил.       Он попытался подняться, запутавшись в своих ногах и ножках стола — зачем их так много, ему нужно только две. Хуа Чэна тоже стало два — многовато, даже один избыточен, половины бы хватило. Он прикрыл двойника и половину от другого градоначальника, с трудом сдерживая глупое веселье. Самый важный вопрос — какая половина миру нужна больше: нижняя или верхняя. Или вдоль? Он развернул ладонь, но Хуа Чэны так расползлись, что уже не закрывались. Хэ Сюань нахмурился, пытаясь согнать их обратно взмахами рук.       — Что… ты… вспомнил? — Долгие паузы между словами намекали, что Хуа Чэн сомневался в значении каждого из них.       — То, что забыл. Почему ты не собираешься обратно? Соберись. — Хэ Сюаня так расстроило, что он не может спасти мир от полутора Хуа Чэнов, что злые слёзы собрались в уголках глаз.       Он попытался утереть их тканью со стола, но почему-то стало только мокрей. Обычно тряпки — сухие, но эта какая-то сырая. Не долго думая, Хэ Сюань дополз до градоначальника, что с блаженной улыбкой всматривался куда-то в своды потолка. Наверно, ему чудилось что-то приятное, а может, с ума сошёл. Тряпка есть тряпка, и не важно, что она чья-то одежда, — главное, что сухая. Согласившись с собственными мыслями, Хэ Сюань уткнулся в грудь Хуа Чэну. Серебряные украшения неприятно царапнули кожу, но лицо стало сухим. Единственный глаз Хуа Чэна чертил кривой треугольник от своих испачканных теперь одежд, до покачивающегося даже на четвереньках Черновода и уходил обратно вверх.       Хэ Сюань же сосредоточился на своём долге. Попытавшись пару раз встать, он принял всю безысходность положения и признал, что ползком надёжней — падать ниже, если что.       — Ты… куда?       — Туда.       Хэ Сюань застыл, поймал равновесие, чтобы оторвать одну руку от пола, и показал наверх. Они оба посмотрели в указанном направлении.       — З-зач-ем?       — Он там. — Хэ Сюань не собирался тратить время на объяснение очевидного. Если кто-то слишком пьян, чтобы понять такую простую вещь, то это точно не его проблемы, он-то трезв как никогда.       — Кто?       — Этот… — Хэ Сюань так и не вспомнил до конца, кому должен. Слова крутились на языке, выплясывали дикие танцы, но не озвучивались. Не сумев сказать, он набрал полные щёки воздуха и подул для наглядности.       — Повелитель Ветра?       Хэ Сюаню этот титул показался сложным, он согласно кивнул, пожалев об этом тут же. С трудом найденное равновесие пошатнулось, а руку опускать нельзя — она показывает. Хуа Чэн оказался рядом, как-то странно посмотрел на Черновода и опустил его указующий палец вниз.       — Тогда туда.       — Ты его закопал? — с нескрываемой обидой спросил Хэ Сюань.       Хуа Чэн задумался.       — Нет. Ты, — он развернул ладонь Черновода, тыча ему в грудь, — всё забрал и уронил его. И тебе туда тогда, — руку развернули к двери, — но не туда, — снова вверх.       — Тогда я всё отдам и подниму.       Серьёзно кивнув, Хэ Сюань всё же нашёл силы, чтобы, цепляясь за стену, подняться в более подходящее его рангу положение — полустоя-полупадая.

***

      Дорога не была простой. Пара купаний в разной степени чистоты водоёмах — от озерца до обычной лужи — слегка отрезвила Хэ Сюаня. Не настолько, чтобы вспомнить, что ему будут не рады, но достаточно, чтобы понять простой факт — нужно дойти своим ходом, магия его предаёт и подводит. Откинув длинные нити водорослей, липнущие к пальцам так цепко, что их приходилось буквально сдирать, он направился туда, куда его уронил. Только не мог до конца понять — почему он его сразу не поднял. Отмахнувшись от назойливых и глупых домыслов, он пошёл уверенно и прямо, именно так, а то, что шатает, — так это мир трясётся, а не он.       Цинсюань выглядел как-то странно: не было привычных одежд, он не радовался. Что-то точно было не так. Хэ Сюань со спины наблюдал за тихим Ветерком. Он сидел на земле под старым деревом, в темноте почти сливался с ним. Сам он был неправильно тихим и спокойным, застывшим и надломленным. Это царапало грудь демона изнутри.       — Всё отдать и поднять, всё отдать и поднять, — Хэ Сюань тихо бормотал под нос, чтобы не позабыть.       Дойдя до странно качавшегося то вправо, то влево дерева, которое и его Ветерка тянуло за собой туда-сюда, Хэ Сюань подхватил его на руки. Цинсюань дёрнулся, но закаменел, взглянув на него. Промелькнувшая радость растворилась в страхе. Хэ Сюань чувствовал его, он холодил кончики пальцев и удушал, свиваясь змеями на шее, чужой страх противно оседал в лёгких. Неправильно, всё неправильно… почему?       — Я все понял… пон-д-нял… поднял! И чшто-то должен отдать. Ч-што? — язык путался, слова смешивались.       Цинсюань в руках не помогал в поддержании хрупкого равновесия, мир снова начал танцевать. Жёсткая трава колола спину, звёзды слабо светили сверху, складываясь в некрасивые рисунки, а тёплый Ветерок почему-то оставил его, оказавшись непередаваемо далеко, рука поднималась, но не дотягивалась.       — Я сно-ва всё у-ро-нил и ч-што-то забыл.       Сон нашёптывал старые колыбельные, уводя сознание Хэ Сюаня за собой. Всё завтра, всё потом, он всё вспомнит, он поймёт. Сквозь полусон он чувствовал холод у шеи, но не осознавал его, нужно больше тепла.       — Слишком холодно, — Хэ Сюань коснулся чужой руки, сжал её.       Что-то выпало из ладони Цинсюаня на траву, это так не важно, если стало теплее, если он может его касаться.       — Завтра ты пожалеешь.       «Неправда», — хотел бы ответить Хэ Сюань, но язык больше его не слушался.       — Мы оба пожалеем, господин Хэ.