Шумоизоляция - залог обета

Мне нравилось, как она на меня смотрит. В ее таких больших и чуток пугающих синих глазах читалось, что она видит во мне больше, чем кто-либо другой когда-то увидит. Глаза тоже нравились — они нагоняли жути, стоило пересечься взглядами в темноте, когда уже прошло время темновой адаптации. Нравились ее ловкие руки, которыми она все пыталась вывести мой портрет — никогда не получалось то, чего она хотела, но всегда было весьма похоже. Честно говоря, немного нравилась даже ее фамильярность, которую я поначалу приняла за грубость. Нравилось, как увлеченно она приводит аналогии, когда я ей что-то объясняю, и то, как она всецело погружается в мои мысли, покуда я ее туда пускаю. Больше всего нравилось, как она могла отключиться от внешнего мира вместе со мной. Никогда не упрекала в том, что я оторвана от происходящего вокруг — она сама была такой же, притом с завидной частотой. Иногда я вспоминаю, очень редко, о том, что мне в ней нравилось. Редко, но не забываю, как минимум потому, что аналогии на мои мысли не всегда были точными. Таким образом, библиотека в моей голове под конец нашего общения сменилась архивом с железными ящиками, откуда я вылавливала нужные воспоминания. Тот угол архива, где должна была быть память о ней, был пуст. Все, что касалось ее, было разбросано в абсолютно случайных местах, оттого всплывало в совершенно неожиданный момент. Так, например, когда я зашла в супермаркет после работы, мои глаза засекли бутылку дешевого сидра, который тут же напомнил мне о том, как она его перепила, а затем плакала над унитазом в перерывах между приступами рвоты: она считала, что меня оттолкнет подобное поведение и я тут же перестану с ней общаться, а то и прогоню из дому. Странно это было. Я не могла выгнать ее как минимум по той причине, что мы тогда уже снимали квартиру вскладчину. Вот что мне не нравилось — я вспомнить не могу. Как будто того, что нравилось, попросту было недостаточно, но в то же время я понимаю — никто все равно не смог бы подобраться ко мне так же близко, как она, пусть в конечном итоге мы дальше незнакомок. И если бы быть с кем-то было бы обязанностью, я бы без сомнения снова выбрала ее, я не видела лучше, но даже этого не достаточно. Спустя годы я все еще иногда погружаюсь в воспоминания. Возможно, все дело в том, что я все еще живу в той же квартирке, а, может, дело в том, что я… — К нам больная поступила, ну та… — Какая? — Которая Сиринова, ну по направлению, сама пришла. Сиринова? Я знаю только одну, больно уж редкая фамилия, хотя, быть может, если это ее родственница, вполне вероятно, что общий предок передал им обеим что-то такое… шизотипическое. — Так в какую ее палату закинуть? Она с вещами приехала. — Да в любую, к девочкам, только в острое не надо, наверное, раз сама пришла. — Ну в любую, так в любую… — Ну и ну, зачем же ты постоянно «ну-каешь», Нурай? Бесит уже, знаешь ли… — Ну… Так я ж не специально. — Ладно, иди. — А к Сириновой кого отправить? — Да хоть кого-нибудь отправь, не знаю уж, пусть сначала разложит вещи, потом на опрос и отправь… Хотя, сначала возьми у нее справки эти, — я сделала паузу, посмотрела на стикер, приклеенный к монитору моего рабочего компьютера. — ЭКГ, кровь, мочу, биохимию, флюру еще и заключения невропатолога и терапевта. Ничего не забудешь? — Н… Нет, не забуду, уже который раз так. — Ну и иди тогда, — у меня вырвалась короткая усмешка, ничего не смогла с собой поделать. Так о чем я сейчас думала? О Сириновой? Да какая ж она Сиринова? Ника. Да и не Ника она теперь никакая, Вероника Сиринова, ничего такого, пациентка и старое воспоминание. Повезло, что в стационар на лечение она пришла сама, хоть я ее в свое время так и не отправила, даже если задумывалась о том, что она может быть больной. Стоять! Почему я вообще думаю, что это и есть та Сиринова, о которой я думала? Мало ли, все же родственница или однофамилица. Конечно, передо мной наверняка мелькнет какой-нибудь ее документ, не зря ведь я заведующая отделением, но все же…

***

Я сдалась. Сдалась сама, я знаю, что я совершила невозможное преступление, и что меня в любом случае поймают в конечном итоге, я не смогу жить с грузом такой ответственности. Помню свои грузные, но такие уверенные шаги на пути в эту больницу, помню предзнаменования, встречавшиеся на пути — солнце палило чуть ли не с той же злостью, с какой палили по мне чужие взгляды. Эта тюрьма — единственный способ искупить свои грехи, отпустить все то, что я сделала в прошлом, отречься от всего того, чем я была. Пришлось оставить свои доспехи при осмотре, пришлось оставить свой драндулет, который без меня станет совсем плох, даже если я отпустила его на волю — он мне больше не принадлежит, но никто и не станет с ним так заморачиваться, кроме меня. В конце-концов, если это лучшее, что я могу сделать, то это я и сделаю. Почему я не зову это темницей? Потому что здесь до боли светло, как в лазарете. Мое койко-место находится в весьма приличной камере, мои соседки ничем не примечательны, наверное потому, что тут же пытаются сдружиться. — Привет, — сказала одна из них, которая пряталась от электронного ока, висящего в углу под потолком. В руке у нее была паровая машинка, она сидела на полу, как можно сильнее вжавшись в угол под оком. — Будешь? — Предпочитаю табак, — ответила я. — Привет. — Ничего, через пару дней передумаешь, а я уже не предложу. — А ты красивая, — замечает другая пигалица, сидящая на одной из четырех коек. — Благодарю, — ответила я. — Но мое сердце занято, к тому же, мне вряд ли по возрасту положено. Я занимаю одну из верхних коек — нижние заняты, но обе верхние свободны. Выбрала я ту, которая стоит левее окна, восточнее. Так мне не будет по утрам греть голову жаркое солнце моего родного города, хоть я и привыкла к нему. — Как пафосно… — хмыкнула та, что сидела в углу. — Да? — я спросила, чувствуя, как в груди поднимается тревожное, нарастающее чувство. Только не снова, я не хочу, я не хочу… Не хочу снова быть отвергнутой, отчужденной, даже если и не готова соглашаться на любое предложение. — Шутит она… да? — замечает та, что сидела, а теперь лежит на койке. — Я Лена. — Мое имя — Вероника, — отвечаю я. — Сиринова Вероника Александровна. — Вот теперь пафосно, — и девчонка смеется. — Тебе лет-то сколько? Этот вопрос заставил меня призадуматься. Мы расстались с ней уже три тысячи семьсот пятьдесят четыре дня назад. Это чуть больше десяти лет, сейчас весна, значит, мне должно быть уже тридцать шесть. — Тридцать шесть. — А я думала — лет двадцать семь… — задумчиво сказала девушка. — Мне девятнадцать. — Я ставила на тридцать, — сказала девушка из угла. — Меня зовут Ажар. — Красиво, — и я задумалась о цветах. Не знаю, почему, но разговор умолк, пока я раскладывала вещи. В палату зашла, кажется, медсестра. Я передала ей мультифору со сложенными в ней свежими справками, а она мне — чистое, хоть и потасканное постельное белье. Я застелилась, взяла из принесенной стопки больничную пижаму, переоделась, почти без стеснения. Убрав по местам все лишние вещи, я достала книжонку. Не помню, что же я взяла, но на обложке написано, что это Тошнота, а автор — Ж. П. Сартр. Да, я уже достаточно взрослая, зрелая женщина, но… ЖоПа Сартра… Меня пробило на пару смешков, пока я не забыла об этом, погружаясь в чтение. По мере погружения в чтение, я чувствовала, будто снова с ней разговариваю. Нора. Так непривычно звучит это имя даже в мыслях, ведь Нора — это давно уже просто она. Как будто я снова могу ее услышать, как будто я снова могу прочитать что-то про ее такой понятный мне мир, ее мысли, озвученные или нет. Я подняла взгляд от книги — мимо двери пронеслась быстрым шагом невысокая фигура, повеяло холодом. Все, что я увидела — два пятна. Одно почти черное, там, где голова, должно быть, это волосы, второе, белое и длинное — наверняка халат. Это могла быть кто угодно, хоть Нора, хоть еще кто из персонала больницы, даже какая-нибудь студентка интернатуры, которую послали забрать с другого конца коридора папочку с документами. Почему без шапочки? А вдруг я захочу выдрать ей волосы? Стоило бы об этом подумать, хотя, она, конечно, и не в остром отделении, чтобы думать о такой вероятности. Снова потупила взгляд в книгу. На сей раз чуть подольше, пока в кабинет не вошла врачея. — Вы Сиринова? — Нора стояла в полуметре от моей кровати. Это точно она? То ли ее лицо исказилось в моей памяти, то ли я просто не могу признать для самой себя, что это и впрямь она. — Я Сиринова, — мой голос тоже звучит, как чужой, и в этот момент, такое знакомое, но такое чужое лицо кажется маленьким, да что там… Вся ее и без того миниатюрная фигурка кажется донельзя уменьшенной, крепления двухъярусной кровати отрастили пару метров длины в высоту, комната увеличилась, и вместе с тем в ней стало так мало воздуха, что боишься сделать лишний вдох. Я смотрю на свою руку — маленькая ладонь, огромные несуразные пальцы. — Проведем опрос? Меня зовут Нора Витальевна, я — ваш лечащий врач. Нора? Правда она? Я вижу, она правда очень похожа, но, быть может, мне все это снится? Я и без того привыкла подвергать сомнению все запечатленное любым из органов чувств. Смотрю на бейджик, вижу фамилию. Сон. Это и была ее фамилия, моей Норы, но, быть может, это просто подсказка, что все это — сон? Просто лазейка, оставленная моим расстроенным серым веществом, чтобы я могла помочь самой себе? — Нора? — в прежнем неверии вырывается у меня, я слышу, как я громко вздохнула, мне стало неловко. — Витальевна, — холодно отвечает она.