Шумоизоляция - залог обета

По дороге домой я уже об этом не думала, я собиралась что-нибудь приготовить на ужин, после чего лечь спать — завтра будний день. Рассматривая городские улицы по дороге с остановки до моей квартиры, я осознала, что на деревьях уже не просто растут, а начинают раскрываться почки. В голову пришла мысль — наверняка у нее весеннее обострение, то-то и пришла. Еще вспомнились сегодняшние планы, и тут я поняла, что будет не до сна. С некоторой досадой я вошла домой, понимая, что мне придется переодеться и немного подкрасить круги под глазами. Подпирая дверь спиной, я зажмурилась изо всех сил в тщетной попытке взбодриться, затем разулась, но совершенно внезапно прозвенела трель телефона. Поднимая трубку, я старалась вздохнуть не так тяжело. — Чего тебе? — Что за тон, Нора? — усмехнулся голос по ту сторону входящей линии. — Как будто я тебя на каторгу забираю, а не прогуляться. — Да, я вспомнила и уже собираюсь. — Хочешь сходить на площадь? Там угощают Наурыз коже в честь праздника, — он задумался. — Потом можем посетить какой-нибудь рестобар, если у тебя все еще есть настроение. Всегда такой радостный, что его улыбку уже слышно по голосу. Как будто это заставит меня пересмотреть его предложение о замужестве. — Сакен, я кладу трубку и иду собираться, иначе у меня совершенно не останется сил даже одеться. — Отсутствие одежды не помешает тебе прий… — и я положила трубку, не став слушать очередную пошлую шутку. Хоть она меня, конечно, и позабавила, вызвав недолгую сдержанную улыбку. Ника тоже любила так иногда пошутить, особенно смешно было в те моменты, когда таких шуток не было уже долго, потому что любила она меня называть своей прекрасной дамой, рисовала меня и воровала для меня кустовые розы из садов частных коттеджей, и еще… я говорила про рисунки? Сакен, определенно, совершенно другой, но схожи они в умении меня развлечь хоть ненадолго. Наскоро натянув на себя свежие джинсы, рубашку и пиджак, нанеся на веки консилер, а на ресницы — немного туши, я вышла из дома. Машина Сакена уже стояла у подъезда. — Ты отсюда звонил? — Я ведь не стал бы выдергивать тебя из дома раньше времени, — ответил он в приоткрытое окно. — Тем более — ты настрого запретила мне звонить, когда я за рулем. — Так говоришь, будто я неправа, — проворчала я, усаживаясь на переднее пассажирское. — Что ты, ты всегда права, — он усмехнулся.

***

Когда я сняла обувь, я почувствовала облегчение, сквозь носки ощущая прохладный пол. Я не люблю много ходить, я чувствую усталость от бесцельного брожения по улицам, намного проще сидеть или лежать на месте, никуда не двигаясь. Сакен, разуваясь следом, слегка задел пакетом стену, и я услышала за своей спиной лязг стеклянных бутылок. Проходя на кухню просторной квартиры, я, ополоснув руки в кухонной раковине, уже привычно достала бокалы из навесного шкафчика, ставя их на стол. Сакен несильно задержался, оказываясь у той же раковины к моменту, как бокалы стукнули о стол опорой. — Достанешь штопор? Я не ответила, открывая выдвижной ящик, передавая оттуда механический тяжелый штопор, которым он открыл первую из двух бутылок. Подойдя к столу, он налил, не заполняя бокалы больше, чем наполовину, после чего поставил бутылку подальше от края стола: помнит о своей неуклюжести. Он вручил один из бокалов мне, даже не дожидаясь, пока я сяду, и я взяла его в руки, чувствуя, как холодное вино уже остудило стекло. Покрутив бокал в руке, чтобы вино подышало, я отпила немного. — Рад, что ты нашла на меня время, — заявил Сакен, уже сделавший пару глотков. Я посмотрела на него исподлобья. Честно, я все же устаю от того, как много он говорит, и сейчас он вспомнил об этом, не продолжая мысль вслух. Через какое-то время, перед сном, мы оба получили то, для чего в первую очередь и встретились, а утром, убедившись в своей трезвости, я отправилась на работу.

***

Нора не шла у меня из головы всю ночь, даже когда мне удавалось уснуть. Я засыпала, видела ее во сне, просыпалась, видела ее очертания наяву, закрывала глаза, прокручивала в голове сегодняшний сбор анамнеза и опрос, засыпала, видела ее во сне… Не знаю, сколько циклов прошло подобным образом, но к рассвету я была окончательно вымотана ее присутствием, хотя ее даже не было в этом здании, о чем я прекрасно знала. — Я правда считаю, что для тебя так будет лучше, — Нора прикрыла глаза, видимо, чтобы на меня не смотреть. Меня это вымораживало, хотя я не могу назвать это злостью. Честно говоря, все эти практики отпущения обид мне уже порядком поднадоели, мне не хотелось слышать ничего подобного, хотелось уже наконец согласиться — она наверняка просто хочет, чтобы я ушла. — Знаешь, ты права, — ответила я наконец. — Только вот мне необязательно и прощать тебя, и оставаться, еще лучше для меня будет, если я уйду, — и в этот момент я наконец услышала злобу в своем голосе. — Не злись, — Нора всем своим видом выражала только одно — безразличие. — Я не злюсь, мне просто жаль, что тебя никогда не заботила я, а теперь тебя заботит только моя обида. — Как знаешь, — дополнила обрывчатое воспоминание неясная фигура, сидящая на кровати. — Все равно ведь ты не вспомнишь все то, о чем мы тогда говорили. — Я помню суть, — ответила я мысленно. — А ты подумала о моих чувствах? — призрак Норы часто задавал этот вопрос. — Когда ты ушла, что было со мной? — Ты решала за меня. — Но вдруг мне не хотелось, чтобы ты уходила, а я просто хотела доказать себе, что ты останешься? К тому же, я никогда не просила тебя именно уходить, я хотела, чтобы ты дала мне побольше воздуха. — Я знаю, что ты говоришь то, что я хотела бы услышать, — я рассеяла наваждение. — Ведь вряд ли это правда. Силуэт будто исчез, когда я зажмурилась. Уснуть снова теперь не выходило, я лежала на спине, разглядывая светлеющий потолок, как он, подобно рассветному небу, не без помощи отсвета из окна, становится таким приятным, холодным, серо-голубым. Вспоминаются наши первые совместные вечера, когда мы съехались. Тогда мне даже казалось, что она тоже в меня влюблена, хотя, может, я и не ошиблась. Помню, как мы засиживались допоздна, а она была разговорчивой, как никогда, ни до, ни после, мне тогда доводилось ее слушать подолгу. Потолок постепенно светлеет все пуще, приобретая розоватый, дневной оттенок. Вспоминаются одинокие часы после обеда, когда я приходила с работы и готовила ужин, убиралась, ожидая ее прихода с учебы или работы, думая лишь о том, насколько уставшей она придет, о чем она задумывается теперь, что ее волнует, о чем с ней говорить и расскажет ли она хоть что-то значимое для нее. Чаще всего она молча ужинала, благодарила меня, а затем мыла посуду и садилась за конспекты, говоря, что времени у нее теперь совсем мало, что она устает на учебе и не может долго со мной общаться по будням. Ну теперь уснуть не выйдет до обеда — это наверняка. И где теперь я? Лежу в бесплатном стационаре по направлению участкового психиатра, с работы прогнали, универ бросила еще когда мы даже не съехались. Вот выпишусь я отсюда — куда мне себя девать? Куда девать это глубочайшее чувство упущения относительно собственной жизни, эту четкую определенность — делать мне нечего. Может, стоит подумать об этом потом — подлатают, и решу; но что-то все равно гложет, я уже давно не знаю и не понимаю, куда я движусь, а эта встреча все только усложняет. К сожалению, сложности мне кажутся романтичными, оттого Нора все крутится в голове, как осознание, что что-то ты забыла, а что — не помнишь. Нечего ждать. Рассвет пришел, Нора вряд ли будет выполнять в моей жизни роль кого-либо, кроме заведующей отделением, в котором я временно нахожусь, а надеяться мне и так было не на что. Подъем? В палату зашла медсестра, наверное, сказала вставать. Приходится поднять себя с постели. Едва касаясь низкого потолка головой, я села, наблюдая за сборами своих сокамерниц. Берут зубные щетки, пенки для умывания, пасту, душистое мыло. Медленно спускаясь, я наметила свою сумку с вещами, достала оттуда нераспакованную щетку с пастой и расческу. Вспомнилось, как мама помогала мне собирать вещи. Когда я плакала у нее на плече, мне совершенно внезапно стало жаль именно ее, а не себя. Всю жизнь она честно работает, но несчастья настигают ее одно за другим. Она рано овдовела, а все дети, которых она пыталась завести после меня, умирали еще до рождения. Помню, как она плакала, когда я просила себе братика или сестренку, а отец с ней не разговаривал, говорил только, какая она бесполезная женщина. Всю жизнь она трудилась. Сейчас она совсем старенькая, но все равно, как и раньше, работает в школе, в той же, где я училась. Весной и осенью по выходным, а также на все лето она уезжает на дачу, постоянно взращивая что-то из земли, говоря, что раз не смогла дать жизнь стольким детям, хоть облагородит землю. Ко мне всегда относилась с заботливым трепетом: я недоношенная, часто болела с самого детства. Не знаю даже, как вынести ее жалость ко мне, особенно когда мне самой жалко ее. Все еще стыдно за тот период, когда я бросила университет, для поступления в который она меня так готовила самостоятельно. Стыда добавляет тот факт, что она меня ни разу за жизнь ни в чем не упрекнула, просто радуясь, что спустя несколько лет я завязала с наркотиками и вернулась к ней. Я за ней ухаживаю, до попадания сюда меня уволили и свою зарплату я тратила на наши общие нужды, но вы не подумайте, она сделала для меня намного больше и достойна лучшего, чем те гроши, которые я приносила для оплаты коммуналки и продуктов. Щетку она мне дала с собой новую — наказала, чтоб я хоть там следила за собой хорошенько, уверила меня, что справится без меня месяцок только если будет знать, что со мной все хорошо, и что мне станет лучше, когда я выйду. Перед моим уходом она с нежностью, доступной только любящей матери, обняла и поцеловала меня в лоб, сильно склонив мою голову к себе, в шутку пожаловавшись на то, какая я длинная — вся в отца. — Я тоже тебя люблю, — ответила я ей. — Спасибо. Она пригладила свои стремительно седеющие, ранее ярко-медные волосы, поджав губы. И вот я тут. Мама не знает, в чем я виновата. Правда в том, что я вряд ли смогу сказать хоть кому-то, уж больно это не стыкуется с тем, что они должны обо мне знать.