Бесценные уроки

      — Что это?       В руке Джинкс — узкий прямоугольник пластмассы. Через два прозрачных окошка призывно поглядывают бобины с намотанной на них черной ленточкой.       Погода в этот день выдётся отвратительная. Уже неделю с неба накрапывает мерзкая холодная морось, западный ветер, берущий начало со стороны реки, зябко петляет меж Линий, как голодный пёс. Находиться на улице становится просто невыносимо, но и дома не лучше: Силко погряз в работе, и Джинкс от скуки полезла в кладовку. Собиралась достать с верхней полки набор для крикета, свалила плед — а из-под него вдруг выкатилось…       Это.       — Это видеокассета, — на лице Джинкс не отражается понимания, поэтому Силко поясняет: — Внутри неё находится плёнка — она нужна для хранения видео. Во времена моей юности те, кто собирал у себя несколько таких кассет и имели при себе телевизор, могли неплохо заработать. Они собирали всех желающих в одном месте и устраивали вечер кино — за плату, конечно.       Джинкс загорается, но, конечно, не от перспективы заработать.       — Где ты её нашла?       — У Вандера. А как её подключить к телевизору?       Силко забирает у нее плоскую черную штуковину, в задумчивости вертит её в руках. Джинкс уже всё проверила — ни подписей, ни гравировок. Просто пластмассовая пластина без названия — звучит страшно и интригующе одновременно. Джинкс очень надеется, что на неё записан какой-нибудь фильм ужасов — она давно хотела посмотреть.       — М-м. Давай после ужина я всё подключу и мы вместе её посмотрим?       Джинкс едва не считает минуты до вечера, когда Силко, наконец, закончит со своей бесконечной стопкой бумажек. За ужином, стоит ему положить вилку в пустую тарелку и сыто откинуться на спинку стула, Джинкс мгновенно оказывается рядом, сияя самой обворожительной из своих улыбок.       По взгляду Силко становится понятно, что он и думать забыл о кассете, но Джинкс нетрудно напомнить.       — Ты обещал, — добавляет она, сдвигая тонкие бровки к переносице.       — Ну, раз обещал…       Следующие тридцать минут Силко проводит за поисками видака и его подключением к пожеванному временем телевизору, хранящемуся в подвале и обычно заменявшему для девочек тумбочку. Джинкс не отходит от него ни на шаг: крутится рядом, предлагает помощь каждые пять минут, выглядывает из-за плеча и наконец, уже сидя на диване, нетерпеливо стучит пятками о царгу. Силко, морщась, стряхивает с пульта пыль и поворачивается к Джинкс — чуть не взлетающей со своего места от восторга.       Силко отводит взгляд:       — Вот что. На этой кассете может быть то, что тебе видеть не нужно. Так что сначала я её посмотрю — а потом позову тебя. Договорились?       Джинкс поджимает губки. Вопрос Силко, конечно, ставит чисто из вежливости — ежу понятно, что будет либо так, как он сказал, либо никак. Джинкс ненавидит ультиматумы. Она наигранно медленно сползает с сиденья и плетётся за дверь, мечтая о том, чтобы поскорее вырасти и самой решать, что и когда ей делать.       Поначалу она надеется не ждать решения Силко и подглядеть хотя бы в щёлочку, но Силко проворачивает ручку с той стороны и запирает дверь на замок. Джинкс скрещивает руки на груди и показывает запертой двери язык.       Следующий час она слоняется вдоль узкого коридора на втором этаже «Капли». Пытается влезть к потолку, уперевшись в противоположные стены плечами и ногами, пару раз больно бьётся лопатками в попытке выполнить идеальное «солнышко». Из-под закрытой двери льется свет от электронного ящика — подобно пламени свечи, он то вспыхивает ярче, то бледнеет, отливая то синим, то оранжевым цветом. Джинкс прислоняется щекой к полу, пробует подглядеть хотя бы так: но через щёлку видно всё тот же пол и ничего больше. Подслушать тоже не получается: из комнаты доносятся звуки, но настолько тихие, что непонятно даже, голоса это, или сторонние шумы в записи. Силко не слышно вовсе, и в конце концов Джинкс решает, что он просто заснул, как с ним уже случалось, когда речь заходила о совместном просмотре фильмов. Наконец она и сама начинает клевать носом. Веки укрывает тяжесть, сознание вяжет, и в тот момент, когда у Джинкс перед глазами начинают прыгать разноцветные котята и обезьянки из детских книжек, которые когда-то давно читала ей на ночь мама, дверь в подвал распахивается.       Силко чуть не спотыкается о Джинкс, сгорбившуюся в проходе. Смотрит непонимающе, словно наскоро пытается вспомнить, кто она вообще такая. В полутьме тени на его лице становятся заметнее, а сам он словно бы с трудом удерживается на ногах, хотя обычно в это время ещё не спит.       — Ты почему ещё не в постели?       Джинкс заглядывает ему за спину — телевизор выключен. Проследив её взгляд, Силко рефлекторно отводит руку, в которой сжимает кассету, назад, но уже поздно.       Джинкс поднимается на ноги. Сон снимает, как рукой — она чуть подпрыгивает на месте и улыбается:       — Можно посмотреть?       Силко опускает голову. Хмурится — сомнение отпечатывается на его лице, но когда Джинкс уже готовится перехватить у него кассету, он уворачивается:       — Нет.       Мир Джинкс обрастает трещинами, готовый вот-вот обрушиться под её ногами. До сегодняшнего дня она и не представляла, что всё, чего она хочет — это узнать, что на этой кассете. Силко, видимо, замечает её настроение и, проходя мимо, кладет ладонь ей на макушку.       — Там ничего интересного. Записи с выборов в Совет и несколько публичных собраний. А тебе давно пора спать. Спокойной ночи.       — Спокойной… — шепчет Джинкс, не отрывая глаз от кассеты в его руках.       Она дожидается, пока он покинет бар. Чуть не кубарем скатывается с лестницы, несётся следом, на задний двор. Силко останавливается перед мусорными баками. Снова, как и с утра, вертит кассету в руках, будто впервые её увидел. Джинкс в нетерпении сжимает кулачки, когда он почти опускает кассету к остальному мусору. Почти.       Как всё было бы просто, если бы Силко её выкинул.       Вот только он передумывает. Мнётся у баков несколько минут, качает головой и суёт её под жилет.       Джинкс вздыхает, потирая лоб рукой. А потом даёт себе мысленную клятву, что, став взрослой, станет куда более последовательной, чем все, кого она знает.       Подменить кассету не составляет труда. У кого-нибудь другого это, конечно, вызвало бы определенные трудности, но она — она может находиться при Силко хоть день напролет и оставаться вне всяких подозрений. Именно так Джинкс и поступает. Крутится вокруг него весь день, пририсовывает кусакам сердитые рожицы, что-то напевает и, как только Силко отходит, поочередно ногами открывает ящики стола. Неподписанная кассета валяется среди ручек, полуприкрытая стопкой документов. Подлог — похожую кассету Джинкс меняет на свои старые краски в ближайшей барахолке — она совершает ещё до обеда, но умышленно не отходит от Силко до конца дня. Пожелав ему доброй ночи, Джинкс громко шаркает ногами по пути в соседнюю с кабинетом Силко комнату, хлопает дверью, а затем на цыпочках спускается в бар.       Да, подменить кассету — плёвое дело, но остаётся другая проблема. Видеомагнитофон, при помощи которого Силко вчера подключал видеозапись к телевизору, принадлежит не ему — а Сейвике.       По счастью, она оказывается на привычном месте — сгорбившись, сидит за стойкой, приложив пропитавшуюся комнатным теплом бутылку ко лбу. Джинкс неуклюже забирается на высокий табурет — для этого ей сперва приходится опереться обеими ладошками о сиденье и прыгнуть на него животом. Поёрзав и, наконец, устроившись, Джинкс пальцем подаёт бармену знак и, будто бы спохватившись, прячет кассету под полой кофты.       Но Сейвика, по-видимому, находясь в каком-то особенном состоянии сознания, смотрит совсем не туда, куда нужно, поэтому Джинкс приходится ещё минут пять усиленно косить на неё испуганные глаза и прятать за спиной своё сокровище. Наконец, пока Джинкс перебрасывает кассету из руки в руку промокшими от прохладного стакана пальцами, она нечаянно роняет её на пол. Сейвика вздрагивает от громкого стука совсем рядом с собой и опускает вниз заторможенный взгляд:       — Что это?       Джинкс мгновенно выпрямляется. Убирает руки за спину, дергает подбородком — сама чувствует, что после многократного повторения каждое движение сочится фальшью, но отступать уже поздно.       — Не твое дело, — высокомерно бросает она и важно, будто бы нехотя добавляет: — Силко запретил отдавать это кому-нибудь.       Сейвика снисходительно ухмыляется, но в её глазах всё же мелькает заинтересованность. Она припадает губами к горлышку, делает несколько медленных жадных глотков, пока не опустошает бутылку до дна. Отирает губы ладонью и усмехается — протяжно, смакуя каждое слово, как только что смаковала каждый глоток дешёвого пойла:       — Значит, и тебе тоже?       Уголки губ Джинкс опускаются сами собой, выдавая ее с потрохами.       — Сдашь меня ему? — понуро интересуется она.       Сейвика с пару секунд изучает содержимое стеллажа за стойкой. А потом пожимает плечами:       — Да.       Но она совершает ошибку. Сразу после своих слов Сейвика тянется к кассете в руках Джинкс, и та вдруг тоже кое-что понимает.       И поднимает визг.       Взрывная волна от её вопля прокатывается по залу: затрагивает дрожащее пламя свеч, ерошит волосы на голове бармена и звенит стеклом рюмок. Бар тут же замолкает: на них двоих скрещиваются взгляды сразу всех в зале, а потом так же синхронно все переводят глаза на закрытую дверь мансарды.       Сейвика замирает с протянутой к ней рукой. Джинкс сощуривается.       Выждав с секунд десять, в течение которых Силко так и не показывается у балюстрады, девочки синхронно выдыхают и снова поворачиваются друг к дружке. Джинкс сжимает кассету в побелевших мокрых от пота пальцах. Её голос подрагивает, словно вся её жизнь свелась к тому, что вот-вот должно было произойти:       — Если её никому нельзя показывать, я отдам её только Силко в руки. Или я скажу, что это ты её стащила!       — И кому из нас он поверит? — фыркает Сейвика.       Но тут настает очередь Джинкс злорадно ухмыляться:       — Мне, конечно!       Сейвика горбится. Не спорит — знает, что Джинкс права. Вздыхает. И вдруг хватает её на руки — и Джинкс, и кассету до кучи.       Джинкс вздыхает и утыкается щекой в ее необъятное плечо. Глупо получилось. Она так и не узнала, что же на этой кассете — может, Силко сказал правду и нет там ничего интересного. Он её простит, конечно, но доверять больше не будет — а это куда обиднее.       За своими размышлениями она не сразу замечает, что Сейвика отворачивается от лестницы и идёт в противоположном направлении. Богатое воображение мгновенно подсовывает Джинкс самые страшные способы расправы над ней, и она поднимает крик.       — Он не придёт, — бросает через плечо Сейвика и перехватывает её поудобнее — так, будто несёт на плече слишком лёгкий рюкзак, так и норовящий соскользнуть. — Отрубился, наверно. А может, ему просто плевать на тебя, — с удовольствием добавляет она.       Как бы Джинкс не сопротивлялась, из медвежьей хватки Сейвики ей вырваться не удаётся, и в конце концов она обмякает в её руках, смирившись со своим безнадежным положением. Сейвика идёт на северо-запад, дворами и наискось — на что Джинкс не решилась бы даже в присутствии Силко и с полной сумкой мерцания за плечами. Мимо проплывают печальные пейзажи: разноцветные лужи бензина, тощие столбы сушилок, заляпанные чьей-то кровью. В вечерний час в сумраке тонет даже Мезонин, и только по опорам железных мостов, удерживающим в своих лапах Променад, ползут отсветы заходящего солнца.       Подойдя к крыльцу захудалого деревянного домишки, в котором крышу заменяют прибитые над водостоком металлические листы, Сейвика вдруг ныряет через невидимую с улицы лестницу в подвал. Толкает ногой дверь, которая оказывается незапертой, отводит в сторону тяжёлую ткань балдахина. Они оказываются в коридоре, пропитанном терпким удушливым запахом ванильного масла и ландышей — очевидно, грубая попытка перебить не менее терпкий запах пота. Узкий коридор освещен настенными лампами, но света от них так мало, что кажется, будто в плафоны вставлены не лампы, а свечи. Сейвика уверенно шагает вперёд, на ходу толкает какого-то парня в маске — тот взмахивает руками и чуть не сваливается в одну из комнат, огороженных такими же портьерами, как на входе. Джинкс, все ещё прижатая к плечу Сейвики, заинтересованно вытягивает шею, и жар немедленно заливает её щеки.       — Закрой глаза, — вспоминает о ней Сейвика, но уже слишком поздно.       Джинкс мучительно потирает кулаками веки — только что она обзавелась новым сюжетом для ночного кошмара. И, кажется, заранее сменила сексуальную ориентацию.       В конце коридора Сейвика отводит в сторону фиолетовый портьер, и Джинкс шумно вздыхает от ужаса — но комната оказывается пустой.       Пока Сейвика возится с видеомагнитофоном на полке, Джинкс с интересом оглядывает её жилище. На круглом столике с изящной изогнутой ножкой — несколько пузатых бутылок, у кровати пристроена голова оленя, прибитая к медальону и отвернутая к стене. Над розовым торшером висят несколько глиняных масок с перьями, на полу валяются с десяток подушек — на одной из них, украшенной кисточками, лежит гаечный ключ.       Эта комната не подходит Сейвике примерно настолько, насколько она не подходит этой комнате, но им всё равно приходится уживаться вместе.       Джинкс, наверно, стоило бы задуматься о побеге, но вдруг над головой Сейвики загорается серый квадрат света, испещренный помехами. Магнитофон немедленно начинает жужжать, как рассерженный шмель. Сейвика оборачивается:       — Давай сюда кассету.       Джинкс сомневается всего несколько секунд. А затем сама кладёт кассету на язычок кассетоприёмника. Экран подёргивается, в углу появляются две вертикальные палочки. Сейвика чешет плечо и кривится:       — Знаешь, Силко же тебе, вроде, никогда ничего не запрещает. Это я к тому, что не стоит вот так…       Джинкс её не слушает — зачем? Она уже слышала эту песню. Внутри нарастает, ширится тревога, и Джинкс, стремясь, наконец, стряхнуть её с себя, жмёт на кнопку пульта — Сейвика и не заметила, как она его стащила. Картинка на экране ползет нестройными разноцветными полосами, пока не складывается в человеческий силуэт.       — Привет, солнце!       Девочки синхронно замирают: Сейвика с протянутой к пульту рукой и Джинкс, придавленная к дивану ее внушительными объёмами. Остатки воздуха выходят из груди Джинкс, сердце заходится в бешеной пляске, а сама она резко обмякает, как сдувшийся шарик.       — Мама?