Бесценные уроки

      — Привет, золотце!       Рот Сейвики искривляется в идеальной букве «о»:       — Твою-то…       Джинкс морщится и спихивает ее с себя, не в силах оторвать глаз от экрана. Мама — синеволосая, улыбающаяся, в огромной нелепой рубахе на пять размеров больше нужного — смотрит прямо на нее, спрессованная в крохотный электронный короб. У нее веснушки на остром прямом носу и родинка над левой щекой. Джинкс задыхается, голова кружится волчком, пока она, шатаясь, бредет к телевизору, как жук, завороженный светом лампы.       — …Пока мы тут веселимся без тебя! Вот, как мы веселимся!       Камера идёт кругом, цепляет в объектив узкое прямоугольное окно, фуражку прохожего кадета и стайку голубей в небе. Джинкс кривится. Она без труда признает стеклянные треугольные крыши и красно-золотые флаги, горделиво развевающиеся над зданием казначейства. Пилтовер.       В центре площади у фонтана — двое ребят. На обоих — потертые кожаные куртки, тот, что покрупнее, носит растянутую — некогда белую — кофту и замшевые штаны с огромной заплаткой. Он бездумно слоняется из стороны в сторону, пинает попавшийся под ноги камешек, но чуть только замечает на себе пристальный взгляд камеры, порывисто взмахивает рукой и улыбается — широко и обезоруживающе. Второй — юноша лет двадцати, худощавый, с забранными назад волосами и тлеющей в руке сигаретой — уперся отсутствующим взглядом перед собой. Камеру он так и не замечает.       Тот, что поплотнее, вдруг начинает танцевать. Прохожие недовольно оборачиваются на него, а Джинкс, глядя на то, как он нелепо взмахивает руками и шаркает ногами, вдруг вскидывает брови:       — Вандер?..       Сбоку раздаются неразборчивые крики и шум, но мама не успевает повернуть камеру. К компании бежит кто-то третий.       — Лови!       Тяжеленный мешок, килограмм под тридцать, описывает в воздухе широкую дугу и врезается в едва успевшего подскочить худощавого парня. Тот покачивается и чуть не падает в фонтан — но Вандер успевает перехватить его за воротник.       Сейвика фыркает так громко, что Джинкс подскакивает от неожиданности.       — Классика, — смеется она.       Камера трясется: мама бежит к ним. Парень, едва не искупавшийся в фонтане, встряхивает головой, как промокший пес, на его рубашке и штанах отпечатываются белые пятна.       — Мы что, собрались брать замок штурмом? На кой нам столько муки? — ворчит он, отряхиваясь.       Компания все быстрее движется прочь от площади, а потом чей-то низкий голос окрикивает их издали — «А ну стоять!», — и они пускаются бегом. В объектив попадает надувшаяся от ветра кофта Вандера и мамин грязный сапог. Крики, которые доносятся им в спину, и дружный хохот надолго вмерзают Джинкс в уши.       Джинкс сглатывает, оттягивая влажный ворот кофты. Следующий кадр — все та же компания, но теперь они в крытом помещении.       Солнечные лучи разливаются по крохотной кухне как густое молоко в кастрюле. Махровое грязное полотенце сиротливо висит на стуле, на плите у стены стоит сковородка, заляпанная зеленоватыми признаками зарождающейся жизни, еще не открытой наукой. На сине-белой плитке над плитой нарисован слон с поднятым хоботом — от высокой влажности рисунок почти стерся, ярким осталась лишь злорадно улыбающаяся моська, многократно обновляемая и дополняемая следующими поколениями художников.       Посреди кухни, светясь улыбкой на румяном лице, стоит полноватый парнишка с вьющимися темными волосами. Бензо.       — Покажи колпак, — слышится за кадром голос Вандера.       — В эфире кулинарное шоу… э-э, «Как попало», — не переставая говорить, Бензо слегка сгибает колени и наклоняет голову, чтобы в кадр попал праздничный колпак — на нем гуашью нарисована кривая мордочка полосатого кота. Он вальяжно проходит вдоль стойки, за неимением микрофона держа у рта ложку, пока в объектив не попадает худощавый парень, сидевший на площади рядом с Вандером. Теперь, вблизи, черты его лица становятся четче, узнаваемее… Джинкс рассматривает его длинные волосы, забранные в кривой пучок, и не может поверить своим глазам. Не может быть. Ей же кажется?       — И сегодня мы готовим… Что мы готовим?       — …Мы готовим яд.       Джинкс подскакивает от звука его голоса, как будто кто-то ткнул ее между лопаток:       — Кто это?       Сейвика дергает губой — ее насмешка опровергает последние сомнения. Перед камерой, размешивая в миске полужидкую липкую массу, стоит…       — …Который потом подложим в торт, — Силко скорбно поджимает губы. — На самом деле это запись о последнем дне твоей жизни, дружище. Потом мы уничтожим ее как улику.       — Маньяки обычно не уничтожают записи, — возражает Вандер. — Они их коллекционируют и пересматривают.       На несколько секунд кухню обнимает задумчивое молчание. Бензо переглядывается с Силко, а потом поворачивается и смотрит прямо в объектив:       — Ну, ему виднее.       — Это поздравительная запись. Скажете пару слов имениннику?       Силко кривит лицо, словно на него разом свалились все несчастья этого мира, и пытается мешать тесто интенсивнее:       — Дорогой Коннол, я желаю, чтобы тебе никогда больше не дарили такие же ужасные подарки, как этот торт. — На заднем фоне слышится хлопок двери, а потом женский смех. Силко поднимает голову — в его глазах, глядящих поверх камеры, блестят лучи закатного солнца: — По-моему, я перепутал крахмал с мукой.       — Он тут такой счастливый, — задумчиво тянет Сейвика.       Джинкс хмурится. Молчит.       Она вспоминает, как когда-то в детстве мама водила ее в Пилтовер на кукольный спектакль. Пау-Пау тогда до жути напугалась огромного слона, сшитого из лоскутов розового плюша — она плакала так горько, что маме пришлось увести ее из шатра. Остаток вечера прошел в бесплодных попытках осознать, что то, что она увидела своими глазами — ненастоящее, выдуманное. И вот сейчас, глядя на пляшущих на экране призраков, она снова не может поверить — на этот раз в то, что они когда-то были реальны.       К ребятам присоединяется Вандер и торжественно вручает обоим по ложке, они толкаются, стараясь уместиться в кадре все вместе.       — Сейчас мы все быстро выясним.       — Ты вообще все будешь снимать?       Силко соединяет большие и указательные пальцы, чтобы получился прямоугольник:       — Там следующий кадр будет… — его перебивает Бензо, который высовывает язык и начинает надрываться, делая вид, что склонился над унитазом.       Силко тоже складывается пополам, но от смеха. Его ладонь лежит у Бензо на плече.       Сейвика отвлекается, чтобы прикурить сигарету. Джинкс же впивается немигающим взглядом в экран. Всякий раз, когда мама исчезает из кадра, Джинкс невозможно хочется поставить видео на паузу, отдышаться, как марафонцу после пробежки. Она боится смотреть на нее, но еще больше боится не смотреть, когда мама все же мелькает в кадре — взмахом руки, оправляющим юбку, свесившейся к столу синей косичкой или звоном медных тонких браслетов.       На экране ведётся воодушевленная дискуссия о том, как прояснить состав теста. Вандер первым зачерпывает тесто из миски и отправляет себе в рот, Бензо следует его примеру. Силко колеблется: с сомнением рассматривает лица друзей, потом вязкую желтую жижу в миске, обречённо морщится и облизывает самый краешек ложки. На лицах всех троих отображается усиленная умственная работа. Мама за кадром издает смешок.       — Да, что-то не то, — говорит Бензо, громко чавкая. — Надо переделывать.       — Почему, нормально, — возражает Вандер. — Сейчас запечем и будет вкусно.       Силко кивает, соглашаясь непонятно с кем.       — Вы сейчас все тесто съедите!       Появление мамы в кадре не должно было удивить ее, и все же Джинкс вздрагивает. Ладони потеют, дыхание сбивается, в животе поднимается дрожь — она едва сдерживается, чтобы не вжаться в экран лицом. Ей до боли хочется прыгнуть в эту реальность — яркую, живую и, безусловно, выдуманную.       Джинкс осторожно проводит языком по краешку губ, чтобы не тереть мокрые щеки руками — иначе Сейвика заметит, что она плачет, и будет смеяться над ней до конца жизни. Джинкс ненавидит, когда ее называют слабой, но от этой мысли ей только сильнее хочется прижаться к маме.       — Знаете, как можно было проверить? — задумчиво говорит Фелиция, стирая пятнышко теста с подбородка. — Надо было просто оставить тесто на минут пятнадцать. Если там мука, оно бы поднялось.       Силко кивает, как знающий свое дело повар:       — Или капнуть туда каплю йода. Крахмал при контакте с ним окрашивается в фиолетовый.       Возникает пауза. Мама поджимает губы. Вандер вздыхает так устало, словно ему пришлось бежать без передышки несколько часов. Бензо сдергивает со стула полотенце, но Силко, к несчастью, этого не видит — в его в глазах пляшут искорки, когда он «удивленно» прикладывает ладонь к груди:       — А вы не знали?..       Запись моргает, и перед камерой предстает финальная версия праздничного пирога, кособокого, как очень старое здание. Крем, помещенный между слоями, частично вытек за края коржей, так что его пришлось размазать ещё и вдоль округлых боков торта. На верхнем корже возлежат тонко нарезанные банановые кругляши, пересеченные ниточками шоколадной пасты. Меж банановых кусочков воткнуто двадцать свечей: над ними перемещается сразу несколько зажженных спичек.       — Раз уж есть минутка       Запах роз вды-хай,       Скоро будешь кормить маргаритки       Там где ве-чно тьма! — ноги Бензо, который держит торт, слегка приседают в такт песне, но сам торт чудесным образом остается почти неподвижен.       — К-хм, да, мы же не будем исполнять это в качестве поздравительной песни?       Вандер, к своему удивлению, встречает единодушное сопротивление:       — Да ты чего?! Будем, конечно!       — А что еще петь-то?       Пламя свечей вздрагивает, будто испугавшись их короткой перебранки, и ребята замирают.       — Прикиньте, сейчас торт упадет?       — …Только попробуйте!       Нестройное хихиканье становится громче. Огоньки свечей снова вздрагивают и резко падают влево, превращаясь в длинные горизонтальные линии. Камера показывает холл пилтоверского общежития: глухие пластиковые окна в пол, на балконе на стуле сушится чья-то обувь, вдоль неосвещенного коридора выстроились как на параде узкие одинаковые двери. Над одной из таких висят золотые цифры «75» — перед ней и останавливается вся братия.       — Стой! — пугается мама, когда Силко заносит кулак, чтобы постучать. — У нас нет пятого колпака.       Силко опускает плечи:       — Ну все, сворачиваемся тогда?       Внутри Джинкс вдруг вспыхивает злость на Силко — на то, что именно он решил постучать, а не она. Глаза Джинкс суживаются, кулаки сминают ткань дивана — ей чудится, что Силко нарочно скрадывает ее внимание, пытаясь заслонить собой Фелицию.       Ребята озадаченно хмурятся перед закрытой дверью. Пауза затягивается.       — Может, он спит?       — Может, он с друзьями?       — Думаешь, кто-то кроме нас согласился с ним общаться? Ай!       В замке с лязгом ворочается ключ — дверь распахивается, и во весь экран предстает растрепанная голова отца. Сердце Джинкс вздрагивает в груди — она узнает в его внешности свои темные брови и высокий лоб.       Камера ненадолго опускается в пол, пока все по очереди обнимают отца и вручают ему торт, а потом объектив окутывает голубоватое облачко — отец задул все свечи с первого раза. Его окружает веселый гомон, а когда он отворачивается, мама… вдруг встаёт на цыпочки и целует его в щеку.       По вытянутому лицу Коннола становится понятно, что это их первый поцелуй. Он неуклюже ведет плечом, пытаясь повернуться к ней, и — бух! — торт опрокидывается на пол.       Мама замирает. Улыбается и что-то ему говорит — так тихо, что фраза эта не слышна на записи. Бензо за кадром покатывается с хохоту, а Вандер и Силко, обменявшись заговорщическими взглядами, стукаются костяшками пальцев.       Запись обрывается. Телевизор шипит, по экрану, точно змеи, ползают толстые серые полосы, пока Сейвика не щелкает кнопкой на пульте. Комната погружается в тишину — до того пронзительную, что становится слышно их дыхание.       Не поворачивая головы, Джинкс протягивает к Сейвике раскрытую ладонь:       — Можно?       Она не особо надеется, но попытаться обязана. Это ее родители. Пусть так, рассматривая запись двадцатилетней давности в черной комнате на свалке Вселенной — она хочет быть с ними. И когда ее ладони все же касается холодный пластик пульта, она невольно задирает плечи, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Сейвика уходит, а Джинкс дрожащими пальцами перематывает на начало записи.       Первые четыре перепросмотра она смеется, оставшиеся семь — плачет. Когда запись в очередной раз обрывается и экран покрывается серым зерном помех, Джинкс, захлебываясь, утыкается в него лбом. Горло скребет, слез уже не остается — но она упорно давит их из себя. Наэлектризованную челку притягивает к экрану — и в ватной как облако голове вспыхивает мысль, что ткань пространства, разделяющая ее мир и мир ее родителей, слишком тонка. Надави чуть сильнее — и, может, они снова окажутся вместе.       А дальше все закручивается волчком, стягивается внутрь цветастым веретеном. Джинкс помнит боль — тугую, пульсирующую, как сердце, а потом — жар у щеки.       Джинкс разлепляет влажные веки — она до жути боится встретиться взглядом с Вай, с головы до пят покрытой грязью и кровью, но видит только разъяренную как тысяча чертей Сейвику.       — …Ты меня слышишь вообще? — она с силой встряхивает ее за плечи. — Совсем сдурела?       Джинкс глупо моргает и обмякает в ее хватке — всхлип замирает у нее в груди. Сейвика вздыхает, как каторжник перед работой. Брезгливо морщась, оттаскивает ее от экрана и, понаблюдав совершенное отсутствие выражения на лице Джинкс, берет ее на руки. На ее шею падает пара горячих слезинок, пока они идут обратно к бару — Джинкс не находит в себе сил, чтобы смахнуть их раньше, — но Сейвика либо не замечает, либо в кои-то веки решает проявить благодушие и промолчать.       Бросив Джинкс на кровать в ее комнате, Сейвика спускается в бар, чтобы потом приложить ледяную бутылку к ссадине на ее лбу. Джинкс не спорит и не отстраняется — лежит обмякшей куклой, бесцветная и совершенно выжатая. Сейвика посматривает на нее с откровенным недоверием:       — Только попробуй рассказать Силко, откуда это у тебя.       По лицу Джинкс медленно расползается странное выражение. Брови сводятся к переносице, кулаки сжимаются так, что проступают костяшки пальцев и сухожилия. Силко.       — Я вообще никогда больше с ним не заговорю! — глухо бурчит она.       — О как, — Сейвика, заметно повеселевшая, выпрямляется и садится возле нее на кровать. — И куда пойдешь? Я слышала, что в цирк как раз ищут клоунов.       В любой другой день Джинкс, безусловно, обиделась бы, но сейчас она пропускает слова Сейвики мимо ушей. Злость заполняет все ее мысли подобно лавине, и она вспыхивает, как спичка, едва к ней начинают возвращаться силы:       — Почему он запретил смотреть ее? На ней мои родители!       — Причин, — веско выдыхает Сейвика, — как раз у него хватает. — Какое-то время она молчит, перекатывая в руках бутылку с виски. — Если, как ты говоришь, он ее не выкинул, это уже много значит. Возможно, он собирался показать тебе ее позже.       — Почему? Потому что сейчас я еще не готова?       — Может, он еще не готов. — Сейвика поднимается на ноги: — Ладно. Я пойду спать.       — Доброй ночи, — на автомате бросает Джинкс.       Сейвика удивленно оборачивается, но Джинкс этого не видит: она закрывает глаза, и сон мгновенно сгребает ее в свои лохматые лапы.       Когда она просыпается, опухшие глаза продолжает щипать. За окном все серо-черное, а это значит, что до рассвета остается еще несколько часов.       Заснуть тем утром ей так и не удается. Джинкс лежит, высунув ноги из-под одеяла, и осторожно ощупывает собственные чувства, прислушивается к ним, как к незнакомой мелодии. Они накатывают, как волны, «хорошо» перекрикивает «плохо», «больно» вгрызается в «тепло». Она знает, кто мог бы помочь ей разложить все по полочкам, усмирить бурю внутри — но в подвал спускается не за помощью.       Он отнял у нее все. Дважды.       И он за это заплатит.       Силко в комнате не обнаруживается. Кровать аккуратно заправлена, вешалка, отведенная для любимого пальто, пустует. Джинкс оторопело моргает. Ей чудится, что Силко специально удрал по каким-то своим делам, чтобы она промаялась в ожидании весь день, не в силах выплеснуть накопившуюся ярость. Она подходит к кровати и, взвыв, бьет кулаком по матрасу. А потом, смекнув, что никто ее не видит — а значит, и не осудит, — сползает на пол.       Соленые капли, стекающие по щекам, кажутся такими же обжигающими, как боль, поселившаяся под сердцем.       Силко возвращается ближе к полуночи. Прислоняется плечом к косяку, устало трет переносицу. Темно. Свет, льющийся из зала, ползет по потолку слабыми синими отсветами. Обычно по ночам здесь холодно, но сейчас Джинкс совсем этого не чувствует — стоит ей только увидеть его лицо, жар заливает ее щеки, дыхание сбивается, будто она пытается дышать через салфетку.       Предатель!       Как он мог так бессовестно лгать прямо ей в лицо?       Она стыдилась потерять его доверие, вот только все получилось в точности да наоборот.       Джинкс выскажет все, что она о нем думает, а потом уйдет. Неважно, куда, главное — подальше от него и всех призраков, от которых он так настойчиво пытается избавиться.       Силко тоже замечает ее. И вдруг его глаза загораются так же, как на той пленке.       Мне кажется, я перепутал муку и крахмал.       Джинкс хмурится. Ускоряет шаг. Силко улыбается. Приседает на корточки и тянется к ней, ни о чем не подозревая.       Он тут такой счастливый.       Глаза снова начинает щипать, сердце колотится так, что становится больно. Джинкс глубоко вдыхает. Поднимает руку… И повисает на нем, как на ветке.       — Ого, — Силко ведет плечами в ее цепкой хватке и подтягивает Джинкс на руки. — Что-то случилось?       — Да. — Джинкс отводит взгляд. — Я по тебе соскучилась.