Краска в её волосах

      — Знаешь, нормальные люди перед войной спят.       Джинкс наклоняет голову к плечу — смотрит за спину только краем глаза, будто бы хочет уловить силуэт Экко, но не хочет сталкиваться с ним взглядами. У этого всегда есть последствия.       — Знаешь, нормальные люди вообще не воюют.       Джинкс знает, как заткнуть за пояс: вбить гвоздь прямо в живот, приколотить к полу и потом рассмеяться в лицо. В обмене колкостями она побеждает всегда. Она дыроколом решетит чужой язык до того, как слово обретёт вкус на кончике и соскочит в воздух ответом. И всегда смеётся — всегда безумно. Безумно весело или весело до безумия.       Только в этот раз она не смеётся, и Экко в её убежище вдруг чувствует себя абсолютно неуместным предметом интерьера, вшитым меж страниц дневника листом из чужого альбома.       — М-да уж.       Это тоже талант — без улыбки в голосе вызвать неловкость, от которой мурашки табуном пробегают вдоль хребта. Совершенно другой талант — выдержать эту пытку с достоинством или хотя бы с напускным равнодушием. Экко выдерживает и подходит ближе, даже если это значит напороться на колючки Джинкс в очередной раз.       Она сидит в странном, трижды вырезанном и четырежды перешитом кресле. Заплаток на нём столько, что Экко при взгляде на него каждый раз задаётся вопросом: осталось ли в нём хоть что-то от изначального, и как оно выглядело, скажем, лет десять назад? Он называет это «парадоксом кресла Джинкс», но, если честно, на месте кресла мог бы быть кто угодно их них. Живых людей тоже перешило знатно — если не за декаду, то за последнюю неделю точно.       Шьёт и Джинкс: пришивает акулью улыбку к капюшону, потому что хоть где-то должна быть эта улыбка, если на её лице больше нет места веселью. То ли это в самом деле важно, то ли ей просто не спится.       Экко подходит ближе и устраивается на грязном подлокотнике. Они молчат какое-то время: Джинкс штопает кривой иглой неровный, кислотно-розовый шов, а Экко разглядывает выцветшее лаковое пятно под ногами, в краях надеясь разглядеть тему для разговора.       Здесь всегда всё скрипит так, словно вот-вот рухнет (или полетит вверх). Пахнет старой краской и ржавым железом. Химией. Токсинами. Такую яркую и въедливую краску из природного материала не выжмешь, да и всё природное в Зауне скорее пойдёт на еду, чем на декор. Экко сравнивает здешний воздух с тем, которым ему пришлось дышать долгое время в том, другом мире. Ничего не может с собой поделать: трудно не думать о мечте, которую умудрился подержать в руках (даже если совершенно случайно).       Он косится на Джинкс, когда та вздыхает, словно знает. Знает наверняка, о чём думает Экко — какая мечта занимает его этим вечером. Всеми вечерами. Какая мечта привела его сюда с самого начала.       — Так ты, — она всё же заговаривает первой, когда равнодушно укалывается иглой и тянет грязный палец в рот, — получается, тоже ненормальный.       — А?       — Не спишь. И воюешь. Псих в квадрате.       — А.       Разговор будто бы не клеится. Джинкс смотрит на Экко снизу вверх и грызёт кутикулу. Клыком скалывает лак: кусочек неприятно прилипает к языку, и она корчит смешную рожицу, когда пытается сплюнуть его. Сдаётся быстро: подцепляет лак двумя ноготочками и стряхивает куда-то в сторону.       Экко стирает лак с щеки.       — Тебе нужно…       — Не нужно, — Джинкс не даёт ему закончить и возвращается к шитью. Меньше всего на свете ей сейчас хочется выслушивать инструктаж по здоровой взрослой жизни.       — Разве не лучше… Отдохнуть, чтобы в бою чувствовать себя лучше?       — А смысл? Мы всё равно там сдохнем. Почему бы не сдохнуть со стилем?       — Я не планирую умирать.       — Я планировала ещё до твоего прихода. В глобальном смысле, — она пожимает плечами и закатывает глаза, — от этого намерения я не отказываюсь.       — Смерть — опциональное явление. Конкретно в данном случае, я имею в виду.       — Не для меня. Всем будет лучше, если я умру.       Джинкс снова это делает: одной фразой заталкивает все аргументы Экко обратно ему в глотку, так что остаётся только молча проглотить. Они смотрят друг на друга где-то с минуту: слишком долго, чтобы начать убеждать Джинкс в обратном и не звучать при этом обманщиком; недостаточно, чтобы подобрать подходящие слова.       В этой тишине Джинкс убеждается: она права. Экко даже сказать в ответ нечего, вот настолько она права.       — Мне не будет, — он наконец подаёт голос, даже если это не поможет.       — Конечно. Верим всем Зауном.       — Я серьёзно, Пау… Джинкс.       — Угу.       Уныние сковывает её обычно подвижное лицо одной эмоцией. Экко складывает руки на коленях и хмурится: даже если бы эти четыре секунд он отыграл тысячу, сотни тысяч раз, он бы не нашёл способа убедить её в обратном.       — Помнишь, я рассказывал тебе о другом мире?       — Не очень много, но достаточно, — она пытается скрыть заинтересованность — не хочет задавать прямого вопроса, но сам факт путешествий по параллельным мирам... — Так сколько ты там…       — Несколько месяцев, наверное, — он пожимает плечами, даже не пытаясь прикинуть, сколько времени они с Хеймердингером провели в гостях, словно боится признать (признаться). — Тебе бы там… Не знаю даже. Понравилось бы и одновременно нет. Мы там носили такие одежды… Почти как в Пилтовере, но с нижним вайбом.       — «Мы»?       — Мы.       — Так я там… Нормальная?       — Нормальная? — Экко хочет рассмеяться от этой формулировки, но в последний момент сдерживается. — В смысле… Да, наверное?       Счастливая, он хочет сказать, но не говорит — не хочет разжигать ненависти или обиды. Джинкс видит по его глазам: Паудер существует. Где-то там. Лучшая её версия. Нормальная. Не отцеубийца, разочарование семьи, не катастрофа, не источник всех проблем. Возможно, даже любимая. И Экко думает о ней. Экко, может быть, вернулся только из-за того, что из Джинкс хотел бы сделать правильную Паудер.       — А Вай?       — Погибла, когда вы пытались умыкнуть хекстек. Но ты… Паудер её помнит. У неё там такой… алтарь.       Погибла. Разумеется. Вот оно — вот, в чём её неидеальность. Джинкс думает об этом с некоторым злорадством.       — Мурал ей симпатичный где-нибудь нарисовал небось, ага?       — Нарисовал. Но не тот я, который там был до меня, а я-я, — честно признаётся Экко. — Это помогало немного… держаться плана.       — Звучит здорово.       Джинкс затягивает нитку, завязывает узелок и оставляет акулью пасть в покое. Пяткой выдвигает коробку с красками из-под кресла и кладёт её себе на колени. Держаться плана, значит? Значит, план хотелось отпустить.       — Будешь?       — Давай.       Они достают облезлые кисти и заливают банки с подсохшими красками водой и лаком. Нужно немного подождать. Подогреть в идеале: Экко достаёт зажигалку, которая вспыхивает зелёным.       — Кто ещё там был? — она спрашивает как будто бы про всех, как будто бы между делом, но по тону её голоса Экко может прочесть список интересующих её личностей.       — Вандер. Силко. Живы, здоровы, насколько это возможно… Вместе. Паудер у Силко постоянно таскает вещи. Выглядят прямо как здоровая семья, если честно.       — То есть, он нашёл письмо…       — Не знаю, о каком письме речь, но, кажется, Вандер просто… Простил его?       — Не думаю, что это было просто.       — Ты поняла, что я имею в виду.       Она вдруг улыбается, на секунду представив себя на месте Паудер — той счастливой, той нормальной Паудер, о которой Экко, должно быть, мечтает. Которой завидует Джинкс — которой она никогда не могла быть. В объятьях любимых людей. С отцом. С обоими. Она таскает куртки Силко, ворует газировку у Вандера, крошит чипсы на бумажки Экко. Она счастлива, даже если потеря родного человека принесла ей столько боли… Столько, да недостаточно, чтобы всё испортить. Она счастлива.       Она, но не Джинкс.       Джинкс взбалтывает баночку с краской и макает в него кисть, пока Экко в подробностях рассказывает всё то, что так впечатлило его в другом мире.       — Там намного чище воздух, — он продолжает, увлёкшись рассказом, и в голосе у него куда больше воодушевления, чем когда бы то ни было. — Больше света, деревьев, как-то…       — Скажи, Экко, — Джинкс оставляет пятно на своей груди: проводит линию, рисует узор, добавляет острых штрихов, но никогда не останавливается на точке, — зачем ты вернулся?       — В каком смысле?       Экко замирает с кистью в руке. С конца падает густая, зелёная капля — разбивается о пол так громко что звенит в ушах. Пятно остаётся на сапоге. Он вдруг резко чувствует себя здесь лишним. Глупым. Рассказы у него идиотские. Он слишком много думает о том, другом мире, вместо того, чтобы сосредоточиться на настоящем. Джинкс протягивает к нему руку.       — В прямом, — она прижимает кисть к его куртке и ждёт, словно выбирает — надавить ли сильнее и пробить грудную клетку или всё же сжалиться и не добавлять красных оттенков. — Там ведь… Всё было так хорошо. Идеальный мир. Никаких проблем. Сто победивших, один проигравший. Можно было… Остаться там и никогда больше не думать о том, что перед войной нужно обязательно выспаться.       Всё не так просто: когда Экко смотрит на Джинкс, когда замечает пятно в её волосах, он понимает, почему. Когда тонет в печали её потускневших глаз, он понимает, почему. Когда он думает о Паудер, он понимает, почему. Понимает — но объяснить это словами просто невозможно, а прикосновениями — тем более. И всё же он протягивает к ней руку, чтобы оставить свой след на её костюме. Не сводя взгляда, не отказываясь ни от одного слова.       — Здесь мой дом. Какой-никакой, но он мой. Я всегда буду возвращаться. И всегда буду любить его таким, какой он есть.       — Даже если знаешь, что где-то есть лучшая его версия?       — Даже если так.       Джинкс смягчает хватку, а Экко продолжает:       — Мне не нужна лучшая версия. Достаточно настоящей.       — Да ладно заливать, — Джинкс хмыкает, принимаясь расписываться на груди Экко.       — Я серьёзно. Я бы ничего в тебе не менял.       Она замирает на доли секунды, но спохватывается, сразу же продолжает рисовать, словно её это не задело. Ни капельки. Не поцарапало даже. Игла вон та и то глубже ранила, чем это слово. Слова даже, и все — совершенно глупые. Они ведь даже не отпечатаются в памяти, чтобы в следующем бреду явиться ей и напомнить — кому-то все эти переломы если не по вкусу, то хотя бы по душе. Кому-то эти переломы кажутся если произведением искусства, то хотя бы приемлемым решением. Кому-то не страшно встать на скрипящую ступеньку. Кто-то выбирает любимый напиток в самом красивом баре на свете. Кто-то изо дня в день слушает одну и ту же пластинку, хотя за десять лет вышел ещё десяток новых. Кто-то выбирает одну и ту же дорогу. Кто-то выбирает идти по дороге вместе.       — Тогда нарисуй мне красивый мурал, когда я умру.       — Хорошо.