Сарказм и чувства

***

То, чему Люциус действительно завидовал, когда расталкивал толпу и мчался сломя голову вперёд с косо накинутой джинсовой рубашкой и кучей вещей в руках, кричал: «блять, да пропусти ты меня!» машине, когда на светофоре горел красный, — это расписанию Ганнибала. Он убивал людей, съедал их всех, оставаясь незамеченным, работал полный рабочий день психиатром, играл на нескольких инструментах, сочинял музыку, работал с ФБР, заводил случайные связи, готовил блюда, достойные звёзд мишлен, устраивал званые ужины, ходил в оперу, на терапию, проводил несколько часов в неделю в бассейне, часами читал о себе… Конечно, он же ещё и говорил на нескольких языках, а так же успевал словить обсессию на том, кто его пытается поймать. Люциусу однозначно нужна такая же многозадачность и практичность в жизни, а не скинутые на ходу вещи в рюкзак и навязчивые мысли, от которых так отчаянно бежал.  Глаза болели от светлых улиц и изредка прячущегося за облаками солнца, в голове пустота — ночь истерзала всё, что было внутри, в клочья, отставив лишь противную пульсацию, от которой усталость разливалась по телу свинцом. Бежать с каждым переулком и мелькающим человеком становилось труднее. Перепрыгнув через капот припаркованного автомобиля, Люциус перебежал дорогу, миновал широкий внутренний двор университета, похожего на букву «П», и вскоре оказался внутри. Сдержанно кивнул охраннику, взял лежащие на стойке ключи, прошёл через турникет и рванул по лестнице на второй этаж.  Пустая раздевалка пахла почти выветренными краской и дезодорантом. Люциус переоделся, взял мяч из подсобки и вышел обратно на площадку.  На часах семь тридцать — полчаса как он должен был уже быть в спортивном зале закидывать десятый трёхочковый в кольцо после двадцати минутной зарядки. Полчаса как он должен был уже отдаться тренировке и погрузится в игру, абстрагироваться от мыслей, забыть об интернетных приключениях и о Лололошке.  «Особенно забыть о нём…» Начиная с бега вокруг зала, он вспомнил, как несколько дней назад придумал, как решить эту чёртову проблему, — придумал влюбиться.  Это ведь так и работает, верно?  Люди в кого-то влюбляются, и идея облизать чужие губы автоматически перестает казаться странной и ужасной, хотя это противоречит элементарным правилам гигиены. Но влюбленных не волнуют столь важные мелочи.  Заново скачивая «Тиндер» и лишая себя сна, Люциус спрашивал себя в которых раз этой ночью, точно ли всё сработает, ведь есть всё-таки что-то странное и идиотское в намеренном стремлении влюбиться, но с другой стороны: по какой причине скачивают «Тиндер» все остальные? Его скачивают невлюбленные и глупые люди, которые хотят стать влюбленными, — и Люциус идеально подходил под эту категорию… или почти подходил. Заполняя свой профиль, он дошёл до графы «Ищу», где нужно было определиться, отображать профиль мужчинам или женщинам. Сначала воспользовался детской считалочкой — «Аты-баты, шли солдаты…», — и ему выпали женщины, потом задумался, что мужчины легче ко всему относятся и их легко разводить на что-либо без задней мысли, и поставил галочку перед ними, потом вспомнил, что не собирался никого разводить. Потом подумал: «Возможно, я бисексуал, ведь меня от всех тошнит… кроме Ло…» — и поставил галочку на «Всем». Люциус не собирался вешаться на первого встречного, как получилось однажды с Лололошкой, а планировал сконцентрироваться на людях, которые действительно казались интересными и годились для влюбленности. Чтобы понять, кто это вообще должен быть, он нашёл в полутьме комнаты блокнот и составил список личных качеств, увлечений и занятий, по которому было бы проще выделить подходящего человека.  В список качеств входили высокий уровень интеллекта, чувство юмора — чем чернее, тем лучше, — любой талант из сферы искусств и понимание всех его отсылок из литературных произведений.  В списке увлечений и занятий были любые занятия, связанные с творческой деятельностью, также с пометкой, что увлечение или занятие медициной тоже считаются, потому что для этого требуются мозги… прямо как у Лололошки. Но стоматологов сразу отмел — никаких стоматологов, если попадутся. Лучше патологоанат или судмедэксперт…  Всю ночь Люциус переписывался с кандидатами и кандидатками, исключая то одного, то другую. Но порой они исключали его первее. Была Олли — длинноногая и рыжеволосая девушка двадцати лет, получала образование в музыкальном училище, могла поддержать обсуждение творчества Ремарка, но камень преткновения крылся в её старородящей матери. Она писала: «Извини, мне пора. Собираемся с мамой на кладбище». «Ночью? Зачем идти? Закажите катафалк, она, наверное, тяжелая», — ответил Люциус.  Из-за этой безобидной шутки она его  удалила, хотя он не имел в виду ничего плохого.  «Вот поэтому важно совпадать в юморе…» Второй кандидат — Хиро, показался ничего, пока не упрекнул за использование фразы «социальные конвенции». Люциус ему написал, что не любит социальные конвенции, а он ответил: «А я не люблю гуглить заумные термины, которые используют люди, чтобы казаться умнее».  На что получил ответ: «Если тебе в двадцать два года словосочетание "социальная конвенция" кажется заумным, то у меня для тебя плохие новости». Потом остался Джон. С ним договорился о прогулке в парке, хотя он не отличался ни искрометным юмором, ни удивительными талантами… была только одна примечательная черта: он успел назначить встречу раньше, чем поругаться. Ещё попал в ту категорию, в которой не обязательно быть талантливой и творческой личностью, — он оказался студентом-медиком…  Люциус отжался последний, тридцатый, раз, выпрямился, наклонился вперёд-назад и поставил длинную дорожку конусов.  Взял мяч и принялся бегать восьмёрками: то лицом, то спиной, то правым и левым боком. Когда терял мяч, начинал заново — и так около часа. Мысли продолжали бегать сзади, ставить подножки, впиваться в кожу и с каждым шагом, ударом и прыжком рисовать перед глазами воспоминания. Чересчур отчётливые и живые.  …когда они прощались, договариваясь «написать ближе к вечеру», Люциус размышлял, может ли влюбиться в Джона всерьёз. Ещё с детства было сложно понять, по каким критериям люди определяют влюбленность, поэтому Люциус решил, что, будь Джон книгой или фильмом, он бы поставил ему восемь звёзд из десяти — две убрал за сомнительные врачебные способности. В остальном — ничего: внимательно слушал, интересно рассказывал, молчал на сомнительных темах, с первого раза понимал шутки — и, кажется, даже не обижался на них.  Потом Люциус спохватился, что на внешность тоже нужно обратить внимание, и считал фотографии Джона, как рентген: утемнённые русые волосы, резко очерченные скулы, карие глаза чуть навыкате, как у рыбки, но это даже забавно. Ничего отвратительного в его внешности не было.  «Значит, симпатичный», — заключил Люциус ближе к пяти утра и вдохновленный как знакомством, так и идеей в кого-то влюбиться, перекатился на спину на кровати, уставился в потолок. Фантазировал, что наконец-то нашёл здоровые отношения, как у других людей, и в этих отношениях всё будет по-человечески: никакого насилия и никакой тошноты во время секса.  Но, когда он закрыл глаза, поймал себя на том, что не помнит, как выглядит Джон. Лихорадочно пытался вернуть к себе его образ, ворочаясь в постели, сбивая одеяло с подушками и отворачиваясь от поднимающегося солнца за окном: утемнённые русые волосы, скулы, выпуклые глаза — но ничего. Отдельные черты не складывались в одно лицо. Его образ окончательно исчез из памяти в течение пары минут, голос забылся где-то через пять, а к тому моменту, как будильник начал истошно трезвонить под подушкой, Люциусу сквозь призму сна стало ясно: Джон определённо похож на проходной фильм. Два часа были занимательны и приятны, но пересматривать его не хотелось… От чересчур сильного удара мяч прилетел прямо в лицо. Люциус отшатнулся, закрыл рот с носом рукой и, тихо матерясь, ждал, когда хлынет кровь. Но ничего не было. Мотнув головой, он взял откатившийся в сторону мяч, сделал последнюю восьмёрку, убрал конусы и воровато огляделся.  Пустой зал, полутёмная из-за сломанной лампы раздевалка, тишина… и фантомные касания, от которых по телу прошлась волна жара. В горле застрял липкий и противный ком. Люциус едва сдержал острое желание проломить себе голову о стену и продолжил оттачивать навыки метания мяча в корзину.  Он дал им шанс однажды, но сам ни секунды не сомневался, что в этом нет никакого смысла. Прошлого уже не вернуть. Того светлого и чистого, что теплилось между ними, больше не будет. Им останутся только фальшь, неловкость и колючий холод.  Они давно больше не друзья. Сами того не желая, они до конца будут мучить друг друга, заставлять раскаяться, хотя больше уже некуда. Оба никогда не удовлетворят своё любопытство, пока не вытащат из уже и так униженных себя всю подноготную и одарят друг друга тем самым презрением, за которым скрываются щемяще нежные и чувственные касания, живые воспоминания и запретные слова.  Они друг другу никто. То есть Люциус Лололошке больше никто.  А сам он пока ничего не забыл…  Снова трехочковый.  Люциус взял мяч, засеменил к другому кольцу и, игнорируя боль от прожекторов в глазах, огляделся снова. Трибуны пусты, в голове всплывали образы черлидерш и фанатов «Змей», — звёздной почти во всех округах команды, представляющей их университет, — но голоса были приглушённые.  Лишь голос Лололошки — отчётливый, спокойный и рваный из-за усталости.  Люциус остановился на середине поля, до боли сжал мяч в руках, прикусил губу и, чувствуя металлический привкус, смешанный с гигиенической помадой, со всей силой бросил его в стену. На мгновение показалось, что стена треснула и осталась вмятина, а недавно покрашенная штукатура обвалилась. Но он быстро мотнул головой, подобрал мяч и развернулся к кольцу.  Мысли мешали сосредоточиться. Образы и воспоминания — попадать с первого раза в цель. Чувства — жить…  Он вспомнил драку с Лололошкой на вечеринке, отборный мат, разбитые очки, лицо, полный ненависти взгляд и красочный намёк на другие отношения и их расставание, когда Ло приехал забирать чужой парень, и сердце замерло, а мир качнулся, пока не разбился вдребезги от брошенного в барьерный щит мяча.  Люциус всегда игнорировал намёки — это его жизненное кредо, но никогда не терял мимолётные взгляды голубых глаз или случайно брошеную колкость в свою сторону от Ло…  Если бы он был супергероем, то однозначно человеком-жирафом — доходит до него по сто лет. Хотя это не его проблема, а тех, кто не умеет говорить прямо. Люциус презирал тех, кто будто язык проглотил, и при любом удобном случае тыкал носом в очевидное, что если он чего-то не понял, — это вина тех, кто не смог выдать информацию без увиливаний. Его раздражало, когда вместо простого человеческого «купи, пожалуйста, шоколадку» присылают скриншот открытых вкладок, в пятнадцатой из которых, — отзывы на новый «Альпен Гольд»… Ло же занимался подобным всегда, когда был обижен. Или от скуки… Снова бросок, трехочковый и болезненное ощущение, как в начальной и средней школе Лололошка исподтишка дарил ему сладости на «Тайного Санту», даже если у самого был другой человек, и на четырнадцатое февраля. Ни записок, ни явных намёков — ничего, кроме случайных взглядов в толпе и мимолётных касаний; ничего привычного и «как у других»; ничего из того, что произошло на вечеринке…  Люциус сделал небольшой круг, ведя мяч перед собой, бросил из дальнего угла в кольцо и, идеально попав, развернулся к пустым трибунам и поклонился. Слыша в голове буйные овации, развернулся в пол-оборота и отсалютовал, подмигнув, невидимым черлидершам. Подхватил мяч и в прыжке снова бросил, пока сзади не раздался до боли и ужаса знакомый голос:  — Шизофрения, как я вижу, прогрессирует, да?  Мяч прокатился по кольцу, застыл на мгновение и с грохотом рухнул на пол. Земля под ногами дрогнула, тело оцепенело, а сердце вместе с лёгкими сжали раскалёнными тисками.  Люциус не хотел поворачиваться, не хотел видеть его глаза, его шрам, его едва заметные веснушки, не хотел слышать его голос… Мяч ударился о лавку и покатил по ней в сторону двери — и вместе с ним Люциус медленно всё-таки повернулся к привалившемуся к косяку Лололошке. Руки, как у пианиста, были скрещены на груди и покрыты пластырями, цепкий взгляд проходил насквозь, задевая сжавшиеся внутренности и оставляя свежие раны на коже, после спортивной недели за городом от бледности ни осталось и следа.  Был ли Лололошка идеальным? Вряд ли. Просто однажды, взяв его за руку, Люциусу показалось, что весь мир из-под под ног уходит, сердце бешено забилось, ломая рёбра, и временами казалось, что пульс вот-вот остановится. Лололошка зацепил, задел за живое своей искренностью и самолюбием. Смотря сейчас на него, Люциус точно знал, что таким, каким его знал он, его не знал никто другой.  Рядом друг с другом они были настоящими.  Их отношения напоминали встречи двух израненных, пропитанных тьмой душ, которые понимали друг друга с полуслова, но упрямо отрицали близость.  Но сейчас, понимая, что они никогда не смогут быть вместе, что Люциус не сможет больше взять его за руку и почувствовать до боли родной запах, коснуться волос и заглянуть в глаза без ненависти, — всё внутри разрывается на куски, падает уродливыми ошмётками их общего прошлого под ноги.  Если в который раз Люциуса спросят о том, почему Лололошка ему так дорог, почему спать по ночам спокойно не может, ищет бессмысленные знакомства и целуется с его сестрой, почему очень часто хочет выйти на улицу и кричать от боли… и если зададут этот злосчастный вопрос: «был ли Лололошка идеальным?» Люциус с уверенностью и болью скажет…  «Нет! Никогда, блять, не был! Но он был тем, рядом с которым хотелось жить…»  Мёртвая тишина нависла над ними свинцовым облаком. По телу пробежали холодные мурашки. Сердце остановилось. Когда взгляд голубых глаз стал невыносимым, Люциус первым опустил голову и пошёл за мячом. Лололошка шагнул в спортивный зал, скинув на входе рюкзак с кофтой, убрал руки в карманы и подошёл к парню. Вовремя отдёрнул себя от мысли взять за руку, остановить и притянуть к себе. Лишь бы снова посмотреть глаза в глаза…  — Сыграем? Люциус незаметно вздрогнул, но промолчал. — Как в старые добрые, Люц…  На лице появилось жалкое подобие улыбки, похожее больше на неясную гримасу.   Люциус неуютно поёжился, потёр переносицу и искоса глянул на парня.  Снова воспоминания…  Любовь к Лололошке с особой яростью разрывала сердце и оставляла противные ошмётки свисать на рёбрах. Люциус не мог выбросить его из головы — каждое воспоминание о нём было как туго затянутый шуруп, кровоточащий при каждой попытке его вырвать с корнем. Ревновал, крепко сжимая кулаки в кармане куртки, к каждому, но молчал, медленно умирал и сжирал сам себя изнутри. Порой, был готов убить его: срывал голос, пробивал и выламывал двери, в дребезги разбивал телефоны и мебель… Рядом с ним Люциус в секунду превращался в бешеного, неконтролируемого зверя. Все, кто видел его в таком состоянии, разбегались во все стороны, а один он, Лололошка, стоял, выпрямив плечи и скрестив руки на груди, и убивал своим ясным, видящим насквозь взглядом… — У тебя совсем кукуха поехала? Совсем меня не боишься?.. — Спросил однажды Люциус, и до ужаса смешной вопрос затерялся в приятных сумерках в парке.  А Ло глухо рассмеялся и ответил с лукавой улыбкой, крепче переплетая их пальцы:   — А почему я должен тебя бояться? Когда ты, по твоим словам, превращаешься в зверя, я вижу только маленького мальчика с красными глазами, который слезно просит: «Люби! Люби! Умоляю, люби меня!». И я люблю, Люц.  Лололошка был частью, потерянным пазлом в картине самого Люциуса, недостающей деталью… И в какой из их дней всё пошло наперекосяк?  — Иди куда шёл.  В горле пересохло. А перед глазами пронеслось отчётливое воспоминание, после которого привычный мир покрылся трещинами.  Он смотрел на открытую круглую площадку, вымощенную плитами, с клумбой по центру. В желтоватом свете фонарей, промокший под осенним дождем, заваленный опавшими листьями двор выглядел мрачно и туманно, но статуи двух лосей вдали с широкими тяжелыми рогами похожими на кленовые листы, придавали ему величественности. По другую сторону от клумбы, ёжась от холодного ветра и обнимая себя за плечи, стоял незнакомый парень в расстёгнутом пальто поверх рубашки и укороченных брюк. Он встрепенулся, когда заметил приближающегося к нему Лололошку, и помахал рукой. Люциус не слышал их разговора, но отчетливо видел, как парень робко заключил ладони Ло в свои, поднёс их к лицу, согревая дыханием. Тот неловко хихикнул и вскоре положил руки на широкие плечи. Парень приобнял в ответ за талию и осторожно прижал ближе. Они стояли минуты три, говорили о чём-то, изредка покачиваясь из стороны в сторону, как болванчики, Лололошка улыбался и ронял голову на чужое плечо.  Сердце бешено забилось где-то в горле, мир перед глазами поплыл, казалось, что эти злосчастные минуты длятся целую вечность. Парень сказал что-то ещё, потом подался вперёд, приблизился к лицу Ло и легко коснулся его чуть приоткрытых губ. Люциусу вцепился мёртвой хваткой в ледяные перила балкона — ему показалось, что он падает. Но это не он падал, а мир перед ним кружился. Не соображая, не видя толком ничего перед собой, Люциус рванул обратно в квартиру и с противным грохотом и скрежетом захлопнул балконную дверь. Тяжело дыша, он упал на кровать, накрылся с головой одеялом и постарался унять дрожь. Из-за промокших недавно ног по всему телу расползался мерзкий липкий холод, но дрожал Люциус не только от этого. Он не понимал от чего — будто бы от злости, но почему было так больно? Чувства вырвались наружу и смешались в адское месиво. Люциус сильно-сильно зажмурился, но все равно видел Лололошку и того парня, то, как как они держались за руки, как обнимались, как он его целовал… Острое желание разбить или сломать первое, что попадётся под руку, растворилось в тяжело навалившимся беспокойном сне. Сквозь мутную дрему Люциус снова увидел тот двор, ту клумбу, статуи двух лосей. Только все вокруг, солнечное и весеннее, зеленело. Он ощутил сладкий запах сирени, от порыва теплого ветра на голову посыпались лепестки цветущей яблони, которую посадили их матери. Люциус воровато огляделся по сторонам и снова увидел Лололошку — улыбающегося так же, как тому парню. Но на этот раз он улыбался… Люциусу. Мгновение, и они оказались рядом, а ладони охватило мягким теплом, когда Ло взял его за руки. Кожу обожгло дыханием и будто расплавило прикосновением чужих сухих губ. И не было вокруг никого — только они вдвоем в целом мире…  Люциус смотрел на парня, гладил его щеки и шею, касался едва заметных веснушек и ощущал жар.  Так горячо, так невыносимо сладко…  Минута, растянувшаяся в часы, — и они оказались в его комнате, на полу у книжного шкафа. Как приятны были ласковые прикосновения Лололошки. Пальцы — на спине Люциуса, губы — на щеках и ниже: на подбородке, шее, выпирающих ключицах, груди… и спускались всё ниже и ниже. Люциус задыхался и, казалось, что сейчас взорвется от напряжения и сладости, от невыносимой истомы по всему телу, а особенно там, где Лололошка с едва заметной в полутьме лукавой улыбкой касался его… Дыхание сбитое и рваное, сердца, бьющиеся в унисон, случайные взгляды и бессвязный шёпот — всё сводило с ума… Вдруг, резко открыв глаза, Люциус подорвался с кровати, запутался в одеяле и, не удержавшись, рухнул на пол. Боль разлилась по телу холодным свинцом, но парень её проигнорировал. Уставился в потолок, который было видно лишь благодаря тусклой луне в окне. Он дрожал, но теперь уже не от холода. Люциусу было жарко, и вместе с болью по телу водопадом лился пот. Скинув одеяло, он лёг обратно и попытался перевернуться на другой бок, но тихо с матерился, почувствовав под собой влажное пятно. Как в прострации, поднялся с пола и, на ходу снимая штаны, в несколько секунд добежал до ванной, открыл кран и бросил их под струю воды. Люциус оттирал их с такой силой, что чуть не порвал. Было мерзко, противно, очень стыдно и невыносимо больно. Так больно, что хотелось самому сунуться под воду и утопиться там, лишь бы не слышать своего ноющего сердца и не думать о том, что ему снилось и кто снился… Из ванны повалил пар — спросонья Люциус не заметил, что слишком сильно выкрутил вентиль горячей воды и не разбавил холодной. Руки покраснели от жгучей боли, покрылись пятнами, а парень всё держал и держал их, стиснув зубы, чтобы не закричать. Эта боль была адской, но по сравнению с той, что пылала внутри, даже приятной. А на сердце с каждым мгновением становилось всё легче… Люциус отдёрнул себя, развернулся к Лололошке в пол-оборота и, чуть погодя, с силой просил мяч в грудь. Тот мгновенное среагировал, поймал его и посмотрел уже в спину парню.  — Играю с тобой только потому, что у тебя хуёвая техника, а у нас скоро матч.  — Ты слишком агрессивный, — подметил Ло, перекинул мяч из одной руки в другую и, выдержав небольшую паузу, добавил как бы невзначай: — особенно для того, кто первым… оплошался.  Губы дрогнули в слабой улыбке.  Люциус сжал до боли ладони в кулаки, развернулся и вцепился в парня невидящим из-за пелены холодной ярости взглядом. Желание разбить ему морду лишь сильнее зажглось внутри, обжигая внутренности и сердце.  — Чья бы корова мычала.  Лололошка тихо хмыкнул и в прыжке бросил мяч в корзину. Люциус развернулся, поймал его и повёл в противоположную сторону. Голубые глаза хитро блеснули. Снова случайные взгляды и сковывающий холод внутри; снова мимолётные касания, когда они пытались отобрать друг у друга мяч, но всё равно держались на расстоянии; снова повисшее в воздухе молчание, смешанное с примесью привязанности и ненависти, которое можно было резать ножом… Снова всё как раньше, но не совсем. — Ты всё равно начал весь этот цирк первым, это факт, — подметил наконец Лололошка, когда тишина стала выносимой, перехватил мяч, но не успел бросить в кольцо — Люциус подставил подножку и забрал пас, — сделал шаг назад от меня… когда поцеловался с Райей.  — Это была игра… — На которую ты мог не соглашаться.  — …на которую ты не должен был приходить.  Мяч с грохотом влетел в барьерный щит, отскочил от кольца, и Люциус успел перехватить его. Лололошка отошёл чуть назад, готовый защищаться, и нахмурился. Голубые глаза стали тёмно-синими, отчего дыхание перехватило, а руки слегка задрожали.  — С каких пор ты мне приказываешь?  В голосе скользила непонятная злость.  — С тех пор, когда у тебя появился парень.  — Тебе-то какая разница?..  — Такая разница, что я хочу разбить вам обоим морду, — процедил сквозь зубы Люциус, увернулся от Ло и остановился, смотря исподлобья и держа мяч по правую сторону. Равномерный стук о пол успокаивал, но не сильно. — Особенно тебе. Аж кулаки чешутся… — Ну так, вперёд. Кто тебя держит? Собственные гордость и ревность или закон?  — Голова на плечах и здравый смысл держат, в отличие от некоторых, у которых язык как помело, — почти выплюнул Люциус. В алых глазах блеснул огонь.  Движения стали более резкими, рваными и нервными, отчего было трудно удержать мяч. Глаза ещё больше заболели — то ли от света, то ли от присутствия Ло.  — А что…  Не выдержав, Люциус отбросил мяч в сторону, сократил расстояние между ними, схватил Лололошку за грудки и в печатал в холодную балку, которая держала баскетбольное кольцо. Чуть приподнял от земли, отчего парень встал на носки. Заглянул в голубые глаза и утонул.  — А что подсказывает сердце? — уточнил Ло, склонив голову на бок, зажмурил один глаз и с трудом подавил в себе желание рассмеяться. — Если здравый смысл не помогает и всё отрицает, ты сердце хоть послушай… — Да ни хуя оно не говорит, — тихо огрызнулся Люциус. Уголки губ дрогнули в кривой усмешке, — молчит эта мразь.  — Помочь разговорить?  — С тобой оно быстрее умрёт.  Лололошка хмыкнул, чуть наклонился, чувствуя, как стальная хватка ослабевает, а дрожащие руки невзначай поднимаются к плечам, и остановился. Губы обожгло горьким: — Прекращай.  Они встретились взглядами — усталыми, выцветшими и удивительно спокойными, пока внутри взрывались фейерверки, — и поцеловались. Что-то защемило в грудной клетке, а сердцебиение участилось в несколько сотен раз, ломая рёбра.  Их будто бы ударило током, и Ло первым прикрыл глаза. Люциус давно забыл, выкинул из головы, как целовался с его сестрой, и полностью сосредоточился на парне, готовый утонуть в чувствах столь ненавистного и мягкого поцелуя.  Все дерьмо, которое происходило в жизни, будто бы испарилось, оставив за собой только пыль.  Со временем Люциус, задыхаясь и лишаясь рассудка, двумя пальцами потянул за чужой подбородок вниз и углубился в поцелуй. Лололошка, чувствуя, как губы начинают болеть, без всяких раздумий, поддался напору, отдаваясь во власть искушения. Поцелуй был таким томным, медленным и пьяным. Таким терпким и сладким одновременно. И таким... желанным.  В голове пустота, а чужие руки сжимали плечи, впивались в спину, царапали даже сквозь одежду лопатки…  Когда их окутал июльский запах — тот самый, который Люциус воображал по ночам, вжимаясь лицом в подушку, — запах лесной травы и свежих фруктов, Ло сомкнул руки у него за шеей, а воздух в лёгких уже был на исходе, Люциус резко отстранился, глубоко дыша и смотря в прищуренные голубые глаза. Отчего-то хотелось рассмеяться в голос, но парень лишь сглотнул. С этого ракурса видно, насколько ровная у него линия носа, как плавно носогубная складка переходит в верхнюю губу — ту, что потоньше нижней. Несколько волнистых прядок —раньше его волосы были короче и не так кудрявились — спадает на лоб. Ноющей внутри нежности Люциуса хватило бы, чтобы провести по нему пальцем и поправить волосы, чтобы они снова упали и чтобы он снова сделал то же самое, но напускная смелость потерялась в лабиринтах разума, дала заднюю и оставила его сражаться на поле боя одного.  Они продолжали вести эту сводящую с ума игру в ненависть, погружаясь в неё с головой. Оба решили самым верным молчать о своих чувствах, надеясь, что всё пройдёт. Но чувства — не простуда, просто так они не проходят. Тем более когда тот, кого любишь, постоянно рядом, живёт одним этажом ниже и каждую ночь заставляет ненавидеть себя ещё больше, пока тело дрожит в экстазе от одной руки.  Чувства никогда не проходят сами по себе, но нужны ли им они?  Внутренности вдруг скрутило в тугой узел. Перед глазами снова запрыгали солнечными бликами воспоминания: как Люциус шептал равнодушное «ничего» на тупой вопрос «что между нами?», а потом в ночи разбирал это «ничего» на части, раздирал, как блестящую оберточную упаковку, и отчётливо видел слишком прекрасное и невозможное внутри, ярко, картинками, неровностями: Лололошка и его короткое, обманывающее «и тебе не хворать» в компании; наливающаяся темно-серым голубая радужка; Лололошка, дышащий ему в висок, говорящий, что от Люциуса приятно пахнет; Лололошка, дотрагивающийся до его ладони на лестнице как бы невзначай, когда вокруг бесконечный поток студентов; Лололошка, переворачивающий Люциусу сердце одним только «ты невыносимее, и мне это нравится»; Лололошка и его бессмысленные слова и философия; Лололошка, присылающий ему когда-то поздно ночью фотографии, видео, шутки, кучу сообщений, голосовые; Лололошка с лукавой улыбкой, идущий наперекор всем жизненным принципам; Лололошка...  Люциусу хотелось произнести его идиотское имя вслух. Лишь бы освободить место в мыслях, лишь бы снова ощутить сладкий привкус на губах…  — Твоя игра просто отвратительна, — вместо этого хрипло прошептал Люциус, отошёл на шаг назад и отпустил.  — Стараюсь ради тебя. Спасибо, что заметил, — чуть улыбнулся в ответ Ло, потёр грудки и молча проводил взглядом скрывшегося в раздевалке Люциуса.  Сладкий привкус на губах исчез, отставив противную горечь. Но Лололошка всё равно облизнулся, подобрал мяч и не глядя бросил его в кольцо перед тем, как выйти из зала, и забыть про их истерзанное «ничего».