can't stop thinkin' 'bout you

Two Feet — Love Is a Bitch

— Чанни, — Минхо мурлычет, наклоняясь над рабочим креслом Чана и укладывая ладони на его плечи. Пальцы скользят по ткани футболки, разминая напряжённые мышцы. — Пора заканчивать работу на сегодня. Чан мычит что-то неразборчивое в ответ, продолжая переставлять звуковые дорожки на экране ноутбука. Минхо похлопывает его по плечу, вынуждая снять один наушник. Чан разворачивается в кресле, сдвигает наушники на шею и вопросительно смотрит на своего парня. Его усталость трудно не заметить — тёмные круги под глазами от недосыпа, поблёкшие глаза, морщинка между бровями. — Я могу предугадать всё, что ты скажешь после, но на сегодня пора остановиться, — Минхо поднимает брови для большей убедительности и кладёт руки на ручки компьютерного кресла. Как только Чан открывает рот, чтобы ответить, Минхо продолжает. — Трек не закончен, а времени мало. Если не вложиться в это, стэй могут разочароваться. Ты всего лишь посидишь ночку-другую, и отстанешь от себя. — Минхо… — Чан виновато опускает глаза. — Ты так внимателен. Но я не могу подвести ещё и вас всех. Минхо прижимает указательный палец к губам Чана, заставляя его замолчать. — Ты слишком много думаешь, сомневаешься, стрессуешь, заставляешь себя работать даже в измождённом состоянии. И кроме того, — Минхо делает сердитое лицо, — ты совсем не уделяешь время своему нуждающемуся парню, — он перекидывает бёдра по обе стороны от бёдер Чана, садясь на него верхом прямо в кресло. Их лица теперь совсем близко, и Минхо нежно держит щёки Чана в своих ладонях, заглядывая в его глаза. Он рассматривает кофейную радужку, длинные пушистые ресницы, несколько закравшихся тайно на его светлую кожу крошечных веснушек. Минхо любит всё в Чане. Каждую его частичку. И его сердце разрывается всякий раз, когда он видит, насколько Чан не способен оценить самого себя, не способен осознать, насколько он драгоценный. — Мы все. Мы все беспокоимся о тебе, и ты знаешь об этом. Ты никогда нас не подведёшь. Не таким способом, о котором ты думаешь. Но знаешь, как ты действительно можешь подвести нас? — Минхо медленно целует Чана сначала в кончик носа, затем в оба прикрытых глаза. Чан открывает их, и количество любви, с которой он смотрит на своего парня, вряд ли можно измерить каким-либо существующим во Вселенной числом. — Если ты будешь игнорировать наше волнение о тебе и твоей усталости. Не потому что ты не должен изводить себя для продуктивной работы, а потому что мы любим тебя. Мы семья. И ты — часть нашей семьи. Чан сдаётся, опускает голову и упирается лбом в грудь Минхо. — Хорошо. Хорошо, я попробую. Ты умеешь убеждать, — он встречается взглядом с Минхо и мягко улыбается. Минхо наклоняется и соединяет их губы. Они двигаются медленно, используя только губы, и Чан улыбается в поцелуй, зная, что танцор любит не закрывать глаза до конца, когда целуется. Минхо приоткрывает рот и игриво лижет губы Чана, который тут же строит фальшиво-удивлённую гримасу и притягивает танцора ближе к себе за задницу, на которой уже давно покоятся его ладони. — Кто-то начинает шалить? — Он закусывает нижнюю губу, проводя взглядом вверх-вниз по своему парню. — Хочешь осквернить святая святых музыки, студию звукозаписи? Минхо закатывает глаза. — Как будто мы до этого не занимались здесь подобными вещами, — он медленно наклоняется к Чану, давая ему возможность отступить, если тот действительно не хочет. Но Чан не двигается, и Минхо втягивает его в дикий, глубокий, интенсивный поцелуй. Он сжимает пальцами плечи Чана, и Чан встаёт из кресла, удерживая своего парня на руках — они перемещаются на диван. Минхо мурлычет в его руках, довольный, что наконец смог отвлечь лидера от работы. Его руки, скрещённые за шеей Чана, перемещаются на его волосы, и Минхо крепко сжимает пряди. — Я думаю, ты сегодня не очень хорошо себя вёл, мм? — Минхо тянет Чана за волосы, вынуждая его запрокинуть голову. Теперь Чан смотрит на него из-под прикрытых век, и его адамово яблоко соблазнительно перекатывается под кожей, когда он сглатывает, уже явно возбуждённый. — Всё, на что ты способен в обычной жизни, где ты не айдол — быть моей подстилкой. Чан шумно, прерывисто выдыхает. Часть его мышц расслабляется, и он немного растекается телом по дивану. Процесс снятия стресса запущен. Минхо отвешивает ему лёгкую пощёчину, тут же обхватывая пальцами его щёки, и поворачивает его лицо обратно. Два пальца скользят к его губам, и он давит на них, заставляя Чана приоткрыть рот, и проталкивает пальцы внутрь. Язык Чана горячий, влажный и упругий под ними, и то, как послушно он смыкает губы вокруг его пальцев, начиная посасывать их, вызывает у Минхо бабочки. — Какая же ты шлюха, Чанни, — напевает Минхо. — Готов держать во рту хоть что-нибудь, лишь бы он был заполнен. Чан глухо стонет, не переставая покачивать головой. — Больше слюны, она будет единственной нашей смазкой сегодня, — Чан скулит в ответ на эти слова. Минхо стоило бы волноваться об этом больше, ведь член будет в нём, но это не значит, что сухость была бы приятной для Чана. Конечно, Минхо никогда бы не сделал ему больно и не стал подвергать его опасности для его и для своего здоровья. И Чан это знает. Но ему просто необходимо время от времени слышать, что о нём никто не думает, не заботится, не волнуется, что он просто вещь, не более, чем секс-игрушка. Что он может отключиться и ни о чём не думать, действительно ни о чём, чтобы им просто пользовались. Секс-игрушки не думают и не переживают. Они просто выполняют свою функцию. Минхо встаёт, покидая его бёдра и вытаскивая пальцы изо рта, и взгляд Чана на секунду фокусируется, чтобы найти Минхо рядом. Он хнычет. — Такой нуждающийся, — Минхо встаёт на колени рядом с диваном, хватаясь за резинку спортивных штанов Чана, и тянет их вниз. Чан приподнимает бёдра, помогая ему, и наконец оказывается голым, смущённо отводя глаза. — Не делай вид, что ты невинный и совращённый мной, Чанни. Мы только начали, а ты уже течёшь, как будто не трахался месяц. Чан вцепляется в кожу дивана, сжимая её пальцами, когда Минхо лёгким движением руки разводит его бёдра в сторону, открывая себе обзор на его промежность. Затем танцор раздевается, оставаясь только в толстовке. Толстовке Чана. Он хорошо знает, что старший обожает, когда он таскает его вещи, и обожает видеть его в них. Это обозначает принадлежность. Минхо принадлежит Чану, и Чан принадлежит Минхо. Поэтому он седлает бёдра лидера, встречаясь с ним взглядом, и заводит одну руку за спину после того, как Чан снова облизал его пальцы. Он не хочет тратить много времени на растяжку, поэтому медленно проскальзывает в себя сразу двумя пальцами. Это немного больно, и он прерывисто выдыхает в губы Чану, опускаясь до конца. Чан хватает его за запястье и слегка сжимает, заставляя Минхо вытащить пальцы. Он заменяет их своими, и одним плавным движением проталкивает их до упора, вызывая у Минхо хриплый, протяжный стон. — Вот, вот что получается у тебя лучше всего. Быть тем, что я люблю чувствовать в своей заднице, — Минхо приподнимается и опускается, трахая себя пальцами Чана. — Но значить что-то большее ты не способен. Взгляд Чана становится стеклянным, мутным, он глупо приоткрывает рот, ниточка слюны тянется с его нижней губы на его футболку. — Добавь третий, — Минхо не просит, он приказывает. И Чан подчиняется немедленно, протискивая ещё один палец внутрь своего парня. Слюна уже почти высохла, и это больно, но Минхо нравится. Ему всегда нравится, когда Чан внутри него, любым образом. Он даёт себе несколько минут, считая, что готов к члену Чана после трёх пальцев (не так уж он и готов на самом деле, но опасное ощущение растяжения для него как наркотик), поэтому он хватает и удерживает его предплечье, заставляя вытащить пальцы. Чан, отупевший от возбуждения и слов Минхо, жалобно мычит. — Что, ни минуты не можешь без работы? Держу пари, что будь здесь кто-то ещё из мемберов, ты бы тратил каждую секунду, чтобы быть для них отличной дыркой, — Минхо оглядывает его с напускным отвращением, прежде чем сцедить побольше слюны в ладонь. Он распределяет её по всей длине Чана и подносит ладонь к его рту, предлагая поучаствовать. Но Чан просто смотрит на него, будто провалившись в непонятную пустоту. — Сплюнь. Или ты хочешь порвать меня, блядская подстилка? — Шипит Минхо. Чан, наконец, заторможено скапливает слюну во рту и сцеживает в подставленную ладонь, которая тут же обвивается вокруг его члена, что заставляет его дёрнуть бёдрами. — О, нет-нет-нет, — притворно ласково воркует Минхо. — Здесь всё не для твоего удовольствия. Я просто, блять, тобой пользуюсь. Не двигайся, иначе я уйду и найду игрушку получше, — он поднимает глаза, и вот оно. Чан выглядит так, будто лежит на пляже где-нибудь на Мальдивах. Отстранённый, ошеломлённый и совершенно отупевший. Это то, что ему нужно. Минхо знает это. Когда он убеждается, что член, на который он собирается сесть, относительно сносно смазан, он тратит несколько секунд на то, чтобы оказаться верхом на Чане вновь. Головка давит на отверстие, когда Минхо заводит одну руку за спину, чтобы направить Чана в себя, и он видит, как тот сильно прикусывает губу, чтобы не податься вверх, не взять Минхо за бёдра и не насадить на себя одним движением. Минхо так гордится им. Так гордится его выдержкой, потому что они практикуют унижения не каждый раз. Минхо использует это как слабость Чана, как инструмент для крайней ситуации, когда его стресс выходит из-под контроля. И даже сейчас Чан легко способен отойти от своего обычного образа, сдержаться, чтобы подчиниться. Минхо так его любит. Он медленно опускается, чувствуя лёгкую ноющую боль растяжения, но делает это до конца. Теперь всё в порядке. Всё как и должно быть. Он так хорошо заполнен. Чан так хорошо его заполняет. Минхо начинает двигаться, работая бёдрами, и позволяет себе издавать любые звуки. Он громко стонет, смотря на Чана сверху вниз, и зрительный контакт вызывает у него бабочки. Как и всегда, в общем-то. — Знаешь, что ещё умеют делать хорошие игрушки? — Выдыхает Минхо между стонами. — Трахать своих хозяев так, чтобы они забывали собственное имя. Это воспроизводит мгновенный эффект: Чан опускается чуть ниже на диване, подхватывает Минхо под бёдра и начинает вбиваться в него, удерживая на весу. Он шумно дышит, всё ещё запрещая себе издавать звуки, когда Минхо шепчет, наклоняясь ближе: — Давай, приятель. Ты можешь быть громче. Чан издаёт что-то, похожее на рычание, когда рывком переворачивает Минхо под себя, роняя на диван. Он закидывает ноги танцора на свои плечи (Минхо мысленно благодарит свою профессию за хорошую растяжку) и буквально втрахивает его в диван. Чан не стонет, но рычит при каждом движении, и Минхо начинает скулить. Он обхватывает шею лидера пальцами, сдавливая, и выплёвывает: — Лучше. Ты можешь лучше, блять, Чан, не разочаровывай меня. Всё, что от тебя требуется — хорошо трахнуть меня, и даже тут ты, блять, едва справляешься. Зачем ты тогда мне нужен? Чан звереет от этих слов, движения его бёдер становятся размашистыми, хлопки кожа о кожу не отзываются эхом только из-за звукоизоляции. Трахаться в студии удобно, думает Минхо. Не в первый раз. Слюны почти не осталось, и всё, что у них есть — жалкое количество предэякулята Чана и естественная смазка Минхо, но никто из них не прерывается. Минхо знает, что Чану осталось немного. Он ещё не привёл в действие своё основное оружие, которое работает без оплошностей. Минхо даёт себе насладиться видом ещё немного — Чан, нависший над ним, капли пота на его лбу, раздувающиеся ноздри и сильно прикушенная губа — Минхо любит этот вид. А затем он решает, что Чану достаточно на сегодня. — Боже, Чанни, мне нужно отдать тебя в пользование мемберам, чтобы они научили тебя чему-нибудь интересному. И я знаю, что тебе бы понравилось даже это, жалкая шлюха. Взгляд Чана на секунду проясняется, когда он слышит последние слова, и с его губ срывается хриплый, громкий стон; он замирает глубоко внутри Минхо, который чувствует, как его наполняет тёплая жидкость. Когда бёдра Чана прекращают дрожать в послеоргазменных судорогах, он обхватывает пальцами член Минхо, удерживая себя на свободной руке, и сплёвывает на него. Минхо резко втягивает воздух, когда он начинает быстро и с оттяжкой дрочить ему. Чан наклоняется, соприкасаясь носом с носом Минхо, даёт ему ещё минуту, и шепчет в его губы: — Я так люблю тебя, Хо, так сильно. Наступает очередь Минхо выгибаться, будучи накрытым волной удовольствия. Чан знает его. Чан знает его. Он знает, что Минхо от него без ума; что его ведёт от мысли, что ему достался Чан, что между ними есть что-то интимное, особенное, принадлежащее только им и никому больше. И он знает, что это всегда, всегда заставляет его кончать. Живот Минхо залит его собственной спермой; он тяжело дышит, пока Чан опускает его ноги на диван и тянется за упаковкой влажных салфеток на рабочем столе. Универсальные салфетки, думает он, и аппаратуру от пыли уберечь, и сперму вытереть. — Спасибо, Хо. Это то, что мне действительно было нужно, — бормочет Чан. — Обращайся, хён-ним, — Минхо хихикает, когда Чан хмуро поднимает на него глаза. — Прости, не могу не поддевать иногда. Они давно отказались от хонорифик и обращений, но Минхо любит вспоминать время, когда он поклонялся Чану каждый раз, когда тот входил в помещение. Чан привычно закатывает глаза, но улыбается. Пока он очищает живот Минхо и осторожно выходит из него, проводя салфеткой по чувствительной дырочке, он так сосредоточен на деле, что замечает, как Минхо на него смотрит, только когда заканчивает. Минхо, разморенный и нежный, улыбается, его взгляд полон обожания. Любящий и любимый Минхо. Его Минхо.