Мутизм

      Мутизм в психологии — это состояние, когда функциональность речевого аппарата и восприятие речи у человека сохраняются, но по каким-либо психологическим или физиологическим причинам он перестаёт разговаривать. Одной из причин развития данного состояния является неспособность выражать агрессию открыто. Нельзя путать мутизм с пассивной агрессией — это два абсолютно разных понятия. Человек, принявший обет молчания, как принято называть мутизм в простонародье, может частично, выборочно или полностью перестать разговаривать с определенными людьми, в социуме или вовсе больше не проронить ни слова. Это психологическое расстройство, и оно никак не связано с афазией — утратой способности речи или понимания ее вследствие частичного расстройства в нервной системе.       Саша Ермолаев — человек, который еще в малом возрасте перестал говорить вовсе. Это было его протестом перед отцом. На этого человека, выше по статусу в тысячу раз, нельзя было сказать ни слова против, иначе можно было улететь в стену. Какое решение принял Саша? Молчать.       Со всеми и навсегда. Он не отвечал матери, отцу, сестре, не говорил в школе, и вскоре вокруг него поднялась шумиха. Мама плакала и водила его по врачам, но те только разводили руками и сообщали, что никаких проблем с речевым аппаратом не выявлено. Одноклассники шутили, подтрунивали и пытались вывести Сашу на разговор, но у них не выходило, а агрессии в парне копилось все больше. Он не мог сказать ни слова против, и вскоре жестоким детям это стало на руку: они пинали его, портили его вещи, говорили гадости прямо в лицо, а в ответ не получали ничего обидного. Только пару раз Саша, не сдержавшись, отпиздил обидчиков сначала стулом, а потом подставкой для книги — та пробила подростку голову. Появились проблемы с полицией и опекой, в том числе и из-за Сашиного молчания. Нередко мутизм происходил на почве сексуального или домашнего насилия, о чем знали и в опеке, потому проверки стали постоянной частью семьи Ермолаевых, пока в какой-то момент полиция не пришла к выводу, что продолжать бессмысленно: побоев не обнаруживалось, атмосфера всегда была достаточно спокойной, а потом батя Сани и вовсе загремел в тюрьму, и не стало главного источника проблем, а значит, и давления.       С возрастом мутизм, очевидно, не ушел, но после окончания школы Саня попал в более благоприятную обстановку, как ему показалось на первый взгляд. Одногруппники были более терпеливы к заскоку Ермолаева. Преподаватели что в школе, что в университете, зная об особенности, просто принимали письменные задания, с которыми у Саши не было никаких проблем: он все сдавал на отлично, не ебланил и учил теорию.             Конечно, и по университету пошли слухи. Саше теперь никто ничего не говорил в лицо, но за спиной перемывали кости. Обсуждали и его странное поведение, и покачивание на стуле, и отрешенность от всех остальных. Шутили, что он тот самый тихий одногруппник, который потом придет с чехлом от гитары, только вот не будет для него такого человека, которому Саня напишет не приходить завтра на учебу. Потому что друзей у него не было. Пара хороших знакомых, и те не учились с ним в одном заведении.       При этом, были у Саши и воздыхательницы. Как в Онегине, девушки, заметив лишь образ закрытого, отрешенного принца, напридумывали себе, что именно им удастся услышать Сашин голос и спасти его от тяжести ноши. Естественно, ни у одной не получилось даже близко подойти к задуманному результату, но попытки никогда не прекращались, и многие парни плевались: какого хуя внимание обращают на это нерадивого, а не на них, нормальных?       Когда Саню пригласили на вечеринку-празднование нового года, он очень удивился. Не было никаких предпосылок на то, что ему предложат присоединиться. Празднование планировалось уже несколько недель, потому что у всех не стыковались расписания, и Саша, читая в чате обсуждения, предполагал, что его не возьмут. Вышло иначе.       Местом празднования выбрали коттедж. Скинулись, закупили еды и выпивки, пригласили людей и с других направлений, чтобы было как можно больше народу, а следовательно — больше веселья. Саня пришел в самый разгар тусовки с пойлом, и, чтобы не смущать никого своим видом, отсел подальше от диванов, собранных в центре в виде квадрата, на пол в угол, при этом имея обзор на остальных. Да, он не участвовал, но понаблюдать никогда не был против. Из угла открывался отличный обзор на большую пушистую елку, увешанную различными игрушками, на первый взгляд — чердачными, не покупными; на стол с закусками и бутылками, к которому подходил народ за надобностью, на диваны вокруг журнального столика, на которых расположилась большая часть людей. Конечно, коттедж был достаточно большим, потому некоторые разбились по группам и заняли обычные комнаты для празднования, оттого в гостиной не было такого уж столпотворения.       Стоит заметить, что в последнее время Сашино психическое состояние заметно ухудшилось. Панические атаки стали преобладать над здравым смыслом. Иногда Сане казалось, что он заперт в собственном теле — это вызывало молчание в первую очередь, потому что все, абсолютно все мысли если не выливались в переписке, хранились на подкорке сознания. Хотелось разодрать себе трахею и вытрусить из головы все недосказанности. Если раньше было не так тяжело, то с ухудшением общего состояния на голову начало давить абсолютно все.       Спать стало просто невыносимо. Мозг спящего человека обрабатывает все события, произошедшие за день, отсеивает нужное и ненужное, у Сани — катастрофически перегревается. Не сосчитать на пальцах, сколько раз он подрывался посреди ночи от того, какое сильное напряжение бежало по телу.       Недосып, шум, алкоголь — все это сказалось так, что через полчаса стало плохо, и голову повело. Зрение рассредоточилось, появился шум в ушах, в глазах зарябило. Внезапно рядом присела Сабина:       — Ты чего здесь один сидишь? Пойдем к остальным, — и взяла Саню за руку. Поднять его у нее не хватало сил, но парень не противился и встал самостоятельно, хоть и не очень хотел участвовать в подобном дерьме. Нужно же быть с народом, да?       Когда Саня вместе с девушкой уселся на свободный краешек дивана, все взгляды заинтересованно уперлись в Ермолаева. Только вот с самооценкой у него все было в порядке, и его не сильно заботило любое пренебрежительное отношение к своей персоне. Он, хоть и с ужасно болящей головой, все равно улыбался краешками губ и сканировал всех присутствующих глазами. Кто-то был ему не знаком, кто-то учился с ним вместе — все они сидели со стаканчиками и обсуждали бытовуху, иногда прерываясь на споры, если те или иные взгляды расходились. — Вот ты как считаешь? — спросил парень, обращаясь напрямую к Ермолаеву. Тот покачал головой, а Сабина с улыбкой ответила:       — Так он же у нас не разговаривает совсем.       — В смысле?       — Ну, вот так. С детства вроде. Что-то типа обета молчания, прикинь?       — Делать нехуй человеку, — прошелся смешок.       — Может, его изнасиловали? Я слышала, такое бывает, — с сочувствием, очень тихо поделилась одна из девушек, и Санино лицо переебало от омерзения.       — Да какое изнасиловали, ты его видела вообще? Взрослым дядям такие не нравятся.       — Нет, ну если отец... Своя кровинушка.       Гам. Гам. Шум. Гам.       Страшнее жестоких детей только пьяные люди. Из каждого угла сыпались различные теории заговоров, Саня — главная звездочка. Ко рту из груди подступали то ли рыки, то ли крики, то ли плач — парень не сильно мог понять, какие именно звуки хочет издать его организм в какой-то момент, поэтому он закрыл рот ладонью и попытался встать, чтобы сбежать не от насмешек, но от собственного голоса. Не дай бог кто-то услышит.              Саню трясло. Только он рыпнулся, как Сабина надавила ему на плечо:       — Да ну чего ты, останься. Мы же по-доброму. Ты лучше расскажи ребятам о себе, — снова поднялся гул; Саня откинул голову на спинку дивана, зажмурил глаза и заткнул ладонями уши.       На плечо опустилась рука. Пришлось открыть глаза.       — Тебе плохо? — спросил парень, стоящий за диваном. Из-за ракурса его лицо было перевернуто, и Саша не сильно понимал реальную внешность человека, спросившего о его самочувствии, но кивнул и был таков — ему помогли выйти из квадрата и дотащили до того угла, где он сидел изначально. — Нормально? Что болит, где?       Саша указал на голову. Теперь, когда незнакомец был в нормальном положении, Ермолаев мог разглядеть его миловидную внешность и выражение лица, наполненное состраданием и чем-то, похожим на злость, направленную явно не в его сторону.       — Пойдем отсюда, — приказным тоном скомандовал парень. Саша был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Его потащили на второй этаж: там, в ванной комнате, все звуки приглушились, а ледяная вода из-под крана помогла немного прийти в себя, хотя общее состояние, конечно, было плачевным до сих пор.       — Я Илья, кстати, — представился спаситель. Он выглядел достаточно молодо, но при этом маленькие шероховатости на лице отсылали на его настоящий возраст, который был, кажется, довольно большим. Возможно, он старше Саши. Старшекурсник? Или пришел с другом за компанию? — Я услышал весь этот пиздец и не смог остаться в стороне. Твои друзья — мрази, если они тебе друзья, конечно.       Саша покачал головой и присел на крышку унитаза. Только в этот момент он понял, что внутренний голос подавился. Можно было выдохнуть.       А Илья, подобрав подол толстовки, присел на уровне лица. Психологический прием, чтобы человек чувствовал себя наравне, — подметил Саня, приятно удивляясь этому.       — Я, если честно, никогда не встречал таких людей, как ты. Я сейчас не про то, что ты молчишь, — откровенно поделился Илья, — а про твою силу воли. Это же пиздец. Сколько ты молчишь? Пять лет? — отрицательный кивок головой. — Больше семи? — положительный. — Это... Я даже не знаю, что сказать. Столько всего на тебя за это время навалилось, наверное. Ты даже не беззащитный, ты просто выше них всех.       Выше них. Саша так не считал, и, если честно, впервые столкнулся с такой точкой зрения.       — Ты сильнее всех, вместе взятых там. Ты не принимаешь на себя, ты... Даже не воспринимаешь, я прав?       Снова кивок.       — Хочешь отомстить?       Саша нахмурился, и хоть он не особо понимал, о чем речь, улыбка все равно выступила на его лице. Голова, как у непонимающего пса, слегка склонилась вбок.       — Хочешь расплатиться с ними за то, что они смеются?       Сашу и правда можно было сравнить с собакой. То, какое осознание плескалось в его глазах, говорило больше, чем слова. Саня снова кивнул, уже в тысячный раз, но теперь с уверенностью и готовностью, как перед началом хирургической операции.       Илья аккуратно передал нож.       — Нужно дать им по заслугам. Я со всем помогу. Просто доверься мне. Спустись и жди... Сигнала.       Ермолаев покинул ванную комнату с ножом, спрятанным за рубашкой, всунутым под кромкой джинсов. Его разум очистился — это адреналин бурлил в груди, потому что он правда был готов. Наверное, к этому событию он подходил шаг за шагом всю жизнь. Ненависть плодилась в его черепной коробке, как бактерии плодятся во влажной среде. Он не воспринимал людей, как и сказал Илья. Он не воспринимал их плоть и кровь за данность, он не воспринимал их слова, потому что те ничего не значили. Пустая болтовня, в которой не содержалось ни грамма полезной информации. Саша знал это, потому что полностью понял значимость человеческой речи.       Как только он подошел к диванам и увидел Сабину, уже достаточно пьяную и веселую, во всем доме внезапно выключился свет. Это был знак.       Саша схватил Сабину за руку — ему помогло то, что он присмотрелся к пространству вокруг и запомнил его достаточно хорошо для того, чтобы сориентироваться, хоть и не знал, как именно Илья собирался ему помогать. Сабина взвизгнула, но сопротивления не давала, думая, что её просто ориентируют в темноте. Зря.       Саше с легкостью удалось перекинуть её через спинку дивана и повалить на пол, а потом воткнуть куда-то в руку, наверное, нож. Тот вошел в плоть, как в мягкое сливочное масло. Саша чувствовал, как лезвие упирается сначала в кожу, потом в мышцы, а потом и в кость, находя преграду. Высунуть и вставить вновь. На этот раз Сабина, дернув пораненной рукой, открыла для Саши доступ к ее животу. Снова удар. Удивительно, как можно даже через рукоятку прочувствовать внутренности человека, их мягкость и упругость. Что-то лопалось, как спелый арбуз, что-то шло плавно и мягко, с чем-то приходилось постараться. Саша не сильно задумывался, куда бил, он просто ударял и ударял наобум, чувствуя, как капли крови попадали на его нос, губы и щеки, как на перепонки давили ужасающие предсмертные крики девушки «А-а-а, нет, пожалуйста!», которая не прекращала борьбу, пока ее силы не иссякли полностью. Саша не знал, сколько нанес ударов. Двадцать? Тридцать? Наверное, больше.       Включился свет. Люди, забитые по углам, увидели бедную, истерзанную девушку — нож прошелся с хирургической точностью и раскрыл ее достаточно, чтобы можно было разглядеть анатомию человека. Над ней — Саша с абсолютно бешенными глазами, занесенной над трупом рукой, весь в крови и ошметках органов. Кого-то вырвало. Кто-то зарыдал. Кто-то просто стоял в ступоре, кто-то бежал, и никто, абсолютно никто не подходил к Саше. Да Сабину даже спасти не пытались, когда услышали ее крики, о чем речь? Какие, нахуй, люди? Если эти слабовольные, ужратые мрази — люди, то Саня господь Бог.       В эту же секунду по глазам дала сине-красная мигалка, и Ермолаев, все еще не отошедший от шока, внезапно осознал, что это конец. Почему вообще полиция приехала так быстро, кто успел ее вызвать? Что с ним теперь будет?       Вломилась пара людей в форме. Саню, не сопротивляющегося, заломили, нацепили на него наручники. Пока сажали в машину, уебали головой о крышу. Саша ехал, пахнущий железом на весь салон, остекленевшими глазами бегал по пейзажу за окном и думал, думал, думал.       Это ведь и правда конец. Забрав чужую жизнь, он отобрал у себя и свою собственную. За такое вряд ли погладят по головке, а если пожизненное? Он больше никогда не выйдет на свежий воздух, никогда не обнимет маму с сестрой; он проведет всю свою жизнь за решеткой, в узкой камере, с прогулками между каменных стен. Станет, как свой отец. Уже стал. Из машины хотелось выбраться, от ментов хотелось сбежать, Саша внутренне рвал и метал, словно под инстинктами находящийся, старался спастись и не мог.       Его, такого подавленного, привезли в участок и закинули сразу в комнатку, как из фильмов: стол и два стула. Правда, никаких тебе бетонных стен и огромного окна. Обычный кабинет. Сейчас — допрос, потом суд.       Вспомнился Илья. Саня не держал на него зла, потому что держал зло в себе, и оно ожидаемо вырвалось, как и должно было. Дело времени, новый знакомый лишь дал шанс и помог с осуществлением. Наверное, единственный человек за всю Сашину жизнь, который понял и принял его демонов.       Дверь открылась, и Саня дернул головой, все еще сидящий в натирающих наручниках. На коже ссохлась чужая кровь, теперь неприятно стягивающая щеки и губы.       — Ну, привет, дружочек, — нежно улыбнулся Яцкевич, уже при параде: в форме, в фуражке, с крафтовым пакетом и подставкой для двух стаканчиков кофе в руках. Он неторопливо поставил все на стол, снял фуражку, стащил с себя пиджак и повесил его на спинку стула. А после присел рядом с Сашей на уровне его глаз.       — Здравствуйте, товарищ полицейский.