Калокагатия

Действительно, руки стали длиннее, ноги, само туловище. Более взрослое лицо, лишившееся детской припухлости, мешавшей коллегам из Синклита воспринимать Малецки до конца серьезно. Джон уже переодел его во что-то случайное; очевидно, на Кацпера больше не налезет форма организации. Вроде бы, повод радоваться. — Ну же, не дуйся, на какие-то жертвы все равно пришлось пойти, — Джон, скрытый за темными очками, обезличен. Говорит о каких-то «жертвах» безучастно. Как всегда. Лишь вместо ухмылки раздраженно поджимает губы, потому что, видимо, устал. — Да и представь, если бы твой бас портового грузчика сохранился с этим... Встань, повертись, — сам хватает за руку, стаскивая Малецки с дивана, и небрежно его вертит, как куклу, — с этим телом подростка, едва перешедшего в старшую школу. Отпугивал бы прекрасный пол еще больше, чем прежде! — Отцепись, — Малецки цедит коротко, вырываясь без лишних проблем и истерики. Мышечная память сохранилась в... в мышцах новых, нарощенных? Лололошка не уверен, что именно пришлось сделать Джону, чтобы достигнуть такого результата. Малецки действительно перестал быть похожим на ребенка, выглядит взрослее. Но не сказать, что более зрело. Это было идеей Лололошки. И просьбой. Джон, согласившийся без особого энтузиазма, почему-то все равно выглядел более одушевленно, чем сам Кацпер. Наверняка Джон во всем и виноват: «У операции будет статус эксперимента»,

«я не гарантирую результата»,

«и в принципе благоприятного схода».

«Под твою ответственность, Лололошка»,

«если он умрет — я не виноват»,

«да и если не умрет — не виноват тоже».

«Откуда я знаю, какие будут последствия?»

С порога дал знать, что Джон — неприятный тип. У Малецки с такими разговор короткий. Он поддался Лололошке. Уговорам, на несколько дней заменившим стандартное, простое общение, обещанию, что лучше так, чем никак абсолютно. Джон сказал сразу: развить организм до состояния, которое Малецки, очевидно, хотелось бы больше всего — стереотипно взрослого, возрастного, не обязательно сразу брутального, но имеющего шанс на брутальность, — не получится. Повзрослеет немного. Так и вышло: Кацпер-подросток вместо Кацпера-ребенка. Терпимо. Многие выглядят молодо. А тело подростка не ограничено, как детское, и готово к развитию — может накачаться, окрепнуть. С ним можно быстрее бегать, выше прыгать, быть более ловким и внушать большее уважение. Последнее только в сравнении с предыдущей формой Кацпера, но все же... Другой разговор, что без Организации эти навыки не имеют особого значения. Но также без Организации оставаться взрослым в теле ребенка было бы еще большей пыткой. Теперь — совсем уж бессмысленной. Под видом подростка у Кацпера хотя бы есть шанс на адаптацию к нормальной, человеческой жизни. — Ну... Вроде, с голосом все в порядке, — Лололошка говорит неуверенно, не понимая, какие именно слова Малецки хотел бы сейчас услышать. Джон с прибитой к лицу ладонью беззвучно ржет, реагируя на то, как Кацпер хмурится и закусывает изнутри щеку. — Ага. Только раньше хотя бы мой голос напоминал людям о том, кто я на самом деле, — он проговаривает, касаясь шеи, чтоб ощутить, как дергается кадык. — А сейчас... Сейчас я буквально ничем не отличим от какого-нибудь шкета. Придется снова взяться за тренировки. И запланировать операции... — Эй, никаких операций в ближайшее время. — Джон прерывает его, резко выпрямляясь. — Пока не поправишься полностью — не дергаться. Абсолютно. Ты понял? Никаких медицинских вмешательств. Никаких лекарств. Даже витаминки не пить. Ну, можно пару гематогенок, если растущему организму сильно понадобится. На Джона, умилительно присевшего на корточки, Малецки замахивается ногой. Успевает попасть пыльной подошвой ботинка по халату, который Джон, без проблем уклонившийся вбок, теперь недовольно отряхивает. — Откуда в таком маленьком теле такая большая агрессия? — Джон, заткнись уже, — Лололошка вмешивается, замечая, что от каждого язвительного комментария у Малецки сильнее сжимаются кулаки. Объяснить, что язвительность Джона стабильна и ничем не обоснованна, так просто не получится. Тем более, когда он бьет по самым уязвимым местам. Как бы специально, но не специально одновременно. Просто находит это забавным, потому что не умеет сочувствовать. Обычный подростковый голос. Слегка грубоватый, но вслепую за взрослого мужчину не примешь. На взгляд Лололошки, все хорошо. Органично. Правильно. Повзрослевший Малецки вполне симпатичен, если не считать сурового выражения, которое не сходит с его лица в присутствии Джона. Даже не выходя за границы возраста, над его телом вполне можно было поиздеваться. Но, если верить первому взгляду, Джон не оставил неровностей. Все черты, заметные на лице, максимально близки к идеалу. В смысле, строение черепа под кожей правильное, как заметно по аккуратным, точеным изгибам. Простая изящность не пропадает даже тогда, когда Малецки гневливо хмурится. Лололошка также видит, что у Малецки нет пушка над верхней губой. И растительности на руках тоже. И вообще... Джон, наверное, ориентировался на какие-то манекены. Или нереалистичные образцы красоты; что-то такое, во что ни Малецки, ни кто-либо другой никогда не смог бы развиться сам. Красиво. Ну ладно. Об этом Лололошка все равно думает меньше, чем о том, как бы поскорее развести Джона и Кацпера в разные стороны, чтоб избежать неприятной стычки. Напряжение нарастает. — Ладно. Жаль, что медицинским вмешательством нельзя дополнительно нарастить чувство юмора, — он хмыкает, осматривая на руке ногти, — но я, вообще-то, не шучу. Организм был изменен искусственно. Неизвестно, как он будет реагировать на те компоненты, которые попадут в него в ближайшее время даже вместе с обычной пищей. Будет приходить ко мне на капельницы. Говорит о Малецки в третьем лице, будто не признает его ни за что большее, кроме случайного подопытного, с которым теперь возникло много ненужной возни. Плевать. Нужно просто разойтись и оставить Джона в привычно кипящей желчи, шипение которой в собственной пасти он даже не замечает — уже срослась с фоновым шумом. Лололошка уходит вместе с Малецки, стараясь не смеяться в ответ на грубые ругательства, отлетающие от стен. Те, возможно, эхом по коридору сумели дойти до ушей Джона. Которому, наверняка, все равно. — Первая ночь в этом теле. Лололошка объявляет без особой торжественности, скорее, слегка растерянно. Сидит на корточках перед Кацпером, спустившим ноги на пол с постели. Тот осматривает их, словно чужие. Хмыкает и закатывает глаза. — А, Кацпер... Что именно Джон с тобой делал? — Понятия не имею. Я под наркозом был. — А... Наконец-то смешок. И без нежности ворошащая волосы ладонь, которой Малецки заставляет Лололошку поднять взгляд. — Ты чего, а? Грустный какой-то. — Это ты грустный, — Лололошка произносит неуверенно. — Я? Привычной хрипотцы больше нет, но Лололошка все равно ее слышит. Интонации Малецки совсем не поменялись. Так же поддернуты гротескной строгостью, но беззаботные; взрослые, как у наставника, чтобы можно было закрыть глаза и забыть, что физически перед тобой стоит совсем невысокий ребенок. Ну, теперь подросток. Но для Лололошки это не сильно что-то меняет. Малецки он воспринимает так же, как прежде. В смысле, со всем уважением, принятием, пониманием. — Да. Ты будто... Будто не совсем рад всей этой затее. Я тебя еще уговаривал, будто ты не хотел этой операции. — Ну, — Малецки пожимает плечами. Просто пожимает. Невозможно разглядеть никаких подтекстов, — нормально все. Не парься. Все равно будто что-то не так. Лололошка был уверен, что выглядеть хоть немного взрослее — его основное желание. Но Кацпер совсем не проявляет энтузиазма по этому поводу. Точно. На лице, оформившемся и приобретшем намек на взрослость, никакой радости. — Хм... — Не поднимаясь с пола, все еще смотря снизу вверх, Лололошка пытается придумать, чем таким можно было бы подбодрить Малецки. — Ну, зато теперь у тебя не должно быть проблем на любовном фронте. Как бы... Молодых все любят... Малецки ржет. Не смеется, а дергается и утирает невидимые слезы, едва не заваливаясь на матрас. И улыбается криво, понимая, насколько неуместны именно эти слова. — Это вот первое, о чем я, по твоему мнению, должен думать? — Ну-у... Почему нет? Лололошка касается его коленки, не спрятанной под домашними шортами. Замечает, что на тонких ногах тоже нет волосяного покрова. Ну, Джон... Или, раз на теле у детей нет волос, то у Малецки, даже повзрослевшего, не может быть тоже? Странно об этом думать. Лололошка отдергивает руку, не замечая, что смех сверху затих. Он вздыхает поглубже, чтобы распробовать тишину. Напряжения нет, но что-то все равно натянуто, как тонкая ниточка. Поднять голову Лололошка не решается. Не уверен, что хочет заглядывать Малецки в лицо. В конце концов, еще пару дней назад оно было таким... юным? Нет, детским. Юное оно сейчас. Ну, в смысле, юное приемлемо... Черт. Он тихонько дергает плечом, словно на что-то решается. Задерживает дыхание еще на секунду. Выдыхает резко. Наклоняется, чтобы, минуя поцелуй, небольно впиться в аккуратную коленку Малецки зубами. Царапает, стачивая клыки о нежную кожу, крепко вцепляется в лодыжку, чтобы удержать дрожащую ногу на месте. Пока Малецки возится у него в руках, Лололошка углубляет укус. Не делает больно, но оставляет красные росчерки, пока трет зубы о кожу. Прощупав кости, они смыкаются на небольшой впадинке, которую Лололошка, не сдержавшись, почти целует. Сухие губы касаются бережно. Он смотрит наверх. Это все еще Малецки. Его взгляд все еще напряжен, но беззлобен. И совсем не разнежен. Нога, которую Лололошка продолжает придерживать, непроизвольно дергается. Если бы не хватка вокруг лодыжки, то колено наверняка полетело бы Лололошке в челюсть. — И что это было? Надзирательный, но готовый к переговорам тон. Малецки честно ждет ответа, пока неосознанно вцепляется в простынь под собой. Стягивает ткань между пальцев. Что это было? Хороший вопрос. Но Лололошке больше интересно, имеет ли тело Малецки свойственную подросткам чувствительность. Впадинку на коленке щекочет кончик языка, оставляя тихие слюнявые мазки. И ладонь Малецки, устало, раздраженно вздыхающего, заползает Лололошке в волосы, оглаживает вихри и переходит крепкой хваткой на шею, по инерции притягивает ближе. — Лололошка, черт, придержи коней, — выдает он в ответ на щедрую вспышку поцелуев, покрывающих его ногу выше колена. Лололошка нервно закатывает шорты повыше, чтобы добраться до бедра. Слабые слова сопротивления, которыми Малецки пытается его остановить, он игнорирует. На внутренней стороне кожа особенно мягкая. Нежная, проводит приятные разряды по телу при касании подушечек пальцев. Лололошка убеждается в этом, пока нежно мнет бедро Малецки под шортами, оставаясь в нескольких сантиметрах от паха. Ладонь, опустившаяся на его руку сверху, через ткань, совсем не останавливает движения. Лишь распаляет. Лололошка шумно дышит под нос. И точно знает, что повисшая тишина не продлится долго. Малецки прочищает горло, готовясь что-то сказать. — Ло. Категорично, хоть и беззлобно. Сказано так, словно он ждет, что Лололошка сам разгадает в четко проговоренном слоге несколько просьб. Например, перестать. Отстраниться. Выслушать. Лололошка не останавливается. — Ло, это как-то неправильно. Лололошка убирает руку тут же. Ему нужна свобода движений, чтобы толчком опрокинуть Малецки на кровать, залезть сверху и, крепко прижимая к матрасу, начать оставлять поцелуи на скрывших лицо ладонях. Пытаясь залезть под них. После вмешательства, проведенного Джоном, тело Малецки все еще слабое. Может помнить приемы, вроде того замаха ногой, но по факту — не развито так, как полагается штурмовику. Лололошка попросту сильнее физически. — Лололошка, мать твою- — Что неправильно? — он спрашивает абсолютно искренне, останавливаясь. — Да все, — напряженный взгляд Малецки отведен в сторону, пока ладонями он упирается в нависшую над ним грудь, будто пытается оттолкнуть. «Будто», потому что попытки все равно бесполезны. Сейчас он на это не способен. — Я же... Черт. Неловко это все проговаривать. — Проговори, — Лололошка отдает простую команду, пока продолжает прижимать Малецки к кровати. Собственное тело без движений слегка напрягается, но он спокойно ждет. — Я по-другому не пойму. — Да уж. Словно перешагивая что-то внутри себя, Малецки выдает, запинаясь: — Я... Я как бы знаю, что ты этого хотел... Просто... Ну, я еще день или два назад... Да и сейчас не особо... Вот. Не пойми неправильно, это все равно просто... Странно. Типа, если бы ты был как я, я бы не полез. — «Как я» — это как? — Лололошка, — Малецки ежится и тяжело вздыхает. — Ты понял. Вместо ответа Лололошка снова запускает руку под шорты на чужое бедро, чтобы вдавить пальцы в мягкую, слегка влажную от пота кожу, и оттянуть, поддразнивая, вниз. — Ты же можешь чувствовать возбуждение. Все в порядке. — Слова неразборчивы между поцелуями, которыми он целится в чужое ухо. Так, чтобы голова Малецки сильнее вдавилась в матрас. Безуспешная попытка побега. — Если бы не мог, тебя бы это не остановило. Вздох. Нервный и тихий, под нос. Прерванный град поцелуев, оставивший на ухе Малецки лишь отпечаток расстроенного дыхания. Свобода над телом, когда чужое, наконец, отстраняется. Лололошка все еще сидит близко, как бы над ним. Скрещивая руки на груди, хмурится и тяжело дышит, о чем-то напряженно думая. — В смысле? Остановило. Сам знаешь. — Странно то, что тебе в принципе пришлось останавливаться, — Малецки говорит, садясь на постели, неловко поправляя на себе задранные шорты. — Ты понял. Пока Лололошка его не трогает, он подгибает ноги поближе, садится в закрытую позу. Не ту, в которой его можно легко опрокинуть на матрас снова. — И вообще. Неужели тебя возбуждает то, как я сейчас выгляжу? Не говоря ничего вслух и не открывая глаз, Лололошка просто мотает головой. Дольше, чем нужно, словно вытряхивает что-то из черепа. — Нет. То, что внутри тебя — да. — Там кости и органы. — Кацпер, ты же сам понимаешь... — Так и ты понимаешь. Я сижу тут перед тобой и позорно отнекиваюсь, потому что не хочу, не знаю, ранить чувства, — он пожимает плечами. — Хотя проще было бы просто врезать. Но я этого не делаю. Лололошка закатывает глаза. Ему легко схватить Кацпера снова, игнорируя возмущение и попытки вырваться, сил в которые вложено недостаточно. Он дергается беспомощно. Прижать его к кровати опять не составляет труда, в этот раз — вдавливая в матрас живот, чтобы, не видя Лололошку, он не мог отбиваться, целясь руками в лицо. — Да Лололошка, сука, перестань. Быстрый рывок, которым Кацперу почти удается вырываться, Лололошка немедленно перехватывает, вновь укладывая тело под себя на спину. Ему приходится сесть сверху на худые бедра и сжать на манер наручников тонкие руки, чтобы помешать бесполезным отбивкам. — Если я тебе нравлюсь, почему бы не прислушаться к моим, блять, мольбам? — Кацпер. Он произносит тихо. Чередует негромкий голос с поцелуем в запястье, от которого тело Малецки настороженно замирает. — А тебе к моим? Если я тебе тоже. Джон спрашивал, почему Лололошку настолько волнуют чужие проблемы. В очередной раз. По его наблюдениям, Малецки вполне смирился со своей ситуацией, и после «взросления», которое наверняка не будет иметь тот эффект, на который Лололошке хочется рассчитывать, ко всему придется привыкать заново. К тому, как с собой обращаться. К тому, как чувствовать себя, смотря в зеркало. К тому, что по факту ты — все равно не тот, кем ощущаешь себя внутри и кого хочешь видеть. И, тем более, даже недостаточно взрослый по меркам общества. Уже приемлемо, но не полностью. Одни проблемы. Лололошка настаивал. «Мне надо. Малецки надо тоже». Словно пытается задобрить мягкими поцелуями в центр ладони и шепотом, которым произносит его имя сквозь короткие паузы, каждый раз проверяя, не изменился ли Кацпер в лице. Нет. Может быть, хотел что-то сказать, но запнулся о собственный вздох, когда Лололошка втянул в рот его пальцы: безымянный и средний. Поток вдавленной в них горячей слюны и дрожь, пробравшая тело Кацпера, словно он сунул руку под кипяток. Так же дрожат плечи. И дергается рука, которую он неуверенно пытается оттащить в сторону. Но тогда пальцы пройдут сквозь влажное кольцо сжатых губ, имитируя... Он рвано вздыхает еще раз. Тревожно. Позволяет руке остаться в чужой хватке, пальцам — в узком пространстве рта, где язык сам трется об них, разводит в стороны, ласкает между, вызывая не очень приятную, мучительную щекотку. Лололошка достает их сам с хлюпающим звуком и заводит ослабшую слюнявую руку самому Малецки между ног. Направляет мокрые пальцы пониже паха, к ягодицам. — Сам говорил, что меня любишь. Лололошка напоминает. Что-то, что заставляет Малецки болезненно дернуться и плотно закрыть глаза. — В чем тогда проблема? Лололошка принял. Несмотря на... ряд условностей. Таких, с которыми мало кто мог смириться. — ...Ни в чем, — Малецки говорит тихо, почти шепотом. Не отдавая себе отчет, насколько сам согласен с этими словами. — Вот и все тогда. Какова вероятность, что признание в чувствах от «взрослого в теле ребенка» будет принято хотя бы снисходительно, а не испуганно? Будет принято в принципе. Не с издевкой, а с ладонью, гладящей где-то под ребрами. В смысле, в теле. Словно касается самих органов, пробирается глубоко внутрь, где всегда тепло. И застревает, как деталь, которой, кажется, всегда не хватало. Руку Малецки Лололошка запускает ему под шорты, под белье, и уверенно тянет ниже, ко входу между ягодицами. Слюнявые пальцы размещает ровно в небольшой щелочке, утыкается ими в сжатые мышцы. — Вводи аккуратно, — он говорит, наблюдая сверху за движениями под тканью, будто может видеть насквозь. Ноги Малецки, скользящие по кровати в поисках опоры, упираются в матрас, пока бедра приподнимаются. Рука выпрямляется от напряжения и натянувшихся мышц. Он тычется фалангами в сжатую дырочку, с тихим лепетом вздыхая себе под нос. Будто не получается. — Я ведь тебя даже не трогаю, — Лололошка поднимает руки в знак доказательства. — Ты можешь сделать это сам. Для меня. Или не хочешь? Еще до вступления Лололошки в Организацию Малецки знал, что многое сделает для него. И на первом задании, еще до того, как он дал понять, что принял решение нарушить протокол, он знал, что сделает именно это. Сделает так, как захочется Лололошке. Не убьет гусыню. И после Организации. Обстоятельства, обреченные на бесконечные жертвы, закончены, но он до сих пор готов для Лололошки пожертвовать всем. Все равно больше не для кого. А сейчас ему не нужно идти ни на какие жертвы. Не нужно ничего нарушать. Кроме, наверное, чего-то внутри... Внутри. Неумело вставленные внутрь пальцы, которыми он, чувствуя жар, прилившийся к лицу от стыда, пытается двигать. Движения стеснены одеждой, не совсем удобная поза, не совсем удобный изгиб. Но он пытается тихонько растрахать себя снизу, вздыхая под нос и подгибая ноги. — Тяжело? — Лололошка спрашивает, склонив голову вбок. Все равно и в словах, и в движениях он кажется искренним, по-доброму предсказуемым, как хороший хозяин рядом с котом. Хоть и Малецки под его указаниями делает сейчас то, чем не хотел заниматься. Да. Не хотел. — Давай помогу. Ему не нужно ни кивка, ни какого-либо еще подтверждения. Он сам подцепляет одежду, стягивая ее с Кацпера. Он никогда ни перед кем не был голым. Встревоженно вздрагивает, немедленно отворачивая голову, словно не имеет права видеть сам себя обнаженным. Тем более, нельзя никому другому. Лололошка смотрит. И смотрит на руку, которую Малецки продолжает с негромким пыхтениям вгонять в себя. Пальцы не проходят даже на две фаланги. Осторожной хваткой за запястье Лололошка отстраняет ее. Вход тихонько пульсирует, но сам Малецки сосредоточен совсем не на этом. Старается вытереть влажные пальцы о простынь. Слабый, ноющий визг раздается звонкой вспышкой в тишине комнаты, когда Кацпер подгибает колени, чувствуя на дырочке ануса горячий язык. Лололошка лижет его, намеренно вдавливая слюнявый кончик языка в маленькое отверстие. Бедра Малецки сами вздымаются вверх. Обратно к матрасу Лололошка прижимает их слегка грубо, притягивает ближе, мокрым поцелуем целится прямо в центр. Лижет анус Малецки размашисто, выбивая чересчур тонкое подобие стона. — Ты зажат, — комментирует он, заменяя язык пальцем, массирующим мышцы входа. — Расслабься. — Я не хочу заниматься сексом, — отзывается Малецки негромко. Беспомощно. Громкий, грубоватый выдох вырывается из горла, когда два пальца, заранее смоченные слюной, без особой подготовки проникают в него. Поглубже внутрь. — Я хочу. Малецки тихо кивает. Пальцы, не двигаясь дальше, растирают тугие стенки, похлюпывая в обилии слюны. Нельзя сказать, что это совсем неприятно. Чем дольше и старательнее Лололошка трет внутри, тем больше теплых узлов завязывается внизу живота. Кацпер пытается расслабиться, не открывая глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях. — Т-ты... — он говорит между выдохами, — ты внутрь хочешь? — Я уже внутри. — Я про твой член... Лололошка слегка ухмыляется, проталкивая пальцы глубже. Замечая, как Кацпер дергается от чего-то, наконец, напоминающего удовольствие. — Про член, кстати. Ты разве не рад, что теперь он у тебя есть? В смысле, такой, через который можно что-то почувствовать. До того, как Кацпер успевает подать голос, Лололошка наклоняет голову вперед, чтобы провести горячим языком по нетвердой плоти. Вздохи Малецки, внезапно ожившие, подбадривают. Полутвердый член полностью погружается в его рот, продолжает поддаваться ласкам, пока пальцы внутри растягивающейся дырочки набирают темп, проникая глубже и ощупывая стенки. Лололошка точно знает, что ищет. И точно знает, когда находит. Когда вздохи, напоминающие поскуливание, прерываются громким коротким стоном. Когда тело Кацпера вновь изгибается. В этот раз — бесконтрольно, неудержимо. Резко вбивается в матрас обратно. Он кончает, когда головку члена Лололошка специально направляет себе в горло. Когда пальцы внутри касаются чего-то, что заставляет его предательски сладко вздрогнуть и выпустить первую в своей жизни струю спермы на чужой язык. С приоткрытых губ жидкость капает на матрас. Лололошка отстранился немедленно, оставив Кацпера дрожать в первом оргазменном приступе. — Ты как? — он спрашивает тихо, целуя внутреннюю сторону его бедра, когда тело, кажется, приходит в норму. Горячее, вспотевшее от ласк и напряжения. До сих пор переживающее мелкую тряску, пока Малецки прячет лицо под ладонью. Как он? Тяжело дышит. Сердце кажется слишком тяжелым для груди и бьется так громко, словно от его ударов можно оглохнуть. — Н-нормально. Малецки старается сказать ровно, пока Лололошка тихо смеется под нос. Целует его в бедро, укладывая голову на плоский, горячий животик. — Ну хорошо, что нормально. Кацпер мелко кивает. Конечно. Вялой рукой он тянется к волосам Лололошки, чтобы тихонько погладить его. Новый вздох кажется слишком рваным, неаккуратным, похожим на что-то, предшествующее удушью. Странно. Он всхлипывает, сглатывая слезы.