Безвременье

Джейс страдает от тактильного голода. Простая констатация факта, которая абсурдностью и немыслимостью поражает настолько, что даже страшно становится. Границы собственного дискомфорта перетекают в личностную трагедию, а затем и вовсе обретают масштабы вселенской катастрофы. Джейсу не достаточно общества одного единственного абсолютно нетактильного Виктора. А еще у него ничего не получается с машиной времени. Проблема с электричеством решилась практически сразу, стоило им только чуть выйти за границу поляны и услышать шум прохладной воды, что бурным потоком спускалась по склону. Джейс на скорую руку смастерил небольшую водяную мельницу, Виктор разобрался с подключением, соединил все необходимые контакты, проложил кабель. Проблема электричества блестяще разрешилась, но вместо нее возник ряд других. И отныне решение одной трудности создавало парочку новых. И тенденция эта имела геометрическую прогрессию. Джейс злился. Яростно вколачивал гвозди в стену, остервенело зачеркивал неверные расчеты, записанные на маленьком клочке бумаги, начинал путаться в своих собственных выводах. Он не спал третьи сутки, почти ничего не ел и был на грани отчаяния. Снова и снова перенастраивал параметры, запуская машину. Гул тока по проводам закладывал уши, вспышки электричества слепили красные от недосыпа глаза. Он чуть сам не рухнул в капсулу, случайно споткнувшись на ровном месте, поэтому старался держаться от машины на безопасном расстоянии, забрасывая в ее темное нутро очередного подопытного так, как обычно бросают гранату. В этот раз жертвой оказалась старая книга со сказками. Снова и снова отправляемая в путешествие и возвращенная неведомой силой, но уже в несколько видоизмененном формате: утопленной на дне океана с приросшим к корешку кораллом, иссушенной палящим солнцем и полностью выцветшей. Дочерна обугленной. Изъеденной паразитами. Истерзанной неведомым зверем. Но никогда не новой, только-только сошедшей с печатного станка. — Ты был прав, — устало бормочет Джейс, спрятав голову в сложенных кольцом руках, — Виктор, ты был прав. Виктор и рад бы возгордиться чужим смирением, да вот только ему самому тошно. Тошно от этого места, тошно от молчаливого и задумчивого Джейса. В их тандеме роль немногословного ученого, скрывающегося в тенях, уже занята и она не принадлежит солнцеликому Талису. Ему положено не унывать, не сдаваться и не отчаиваться. Ему положено сверкать улыбкой, вести светские беседы, сражать своей харизмой. Ему положено быть в самой гуще событий. Отброшенный на границу мира он, как цветок без влаги, медленно вянет, чахнет и бесконечно тоскует. Идеальная гармония их тандема нарушена и находится у черты распада. И теперь Виктору, кажется, предстоит совершить невозможное, чтобы предотвратить второй коллапс. — Я столько раз перепроверял расчеты, что знаю их наизусть. И нет в них ни единой ошибки, — Джейс поднимает голову, откидывается на спинку стула, рукой обводит заваленный бумагами стол, а затем одним движением сбрасывает ненужную макулатуру на пол. — Так какого же черта она не работает?! — Тебе бы для начала успокоиться, — аккуратно подмечает Виктор, наклоняясь за листком, спикировавшим к его ногам. — Я само спокойствие! — разводит руками Джейс. — Я живое воплощение мира и гармонии! А эта гребаная машина лишь слегка омрачает мой бесконечный восторг! Виктор в ответ тяжко вздыхает и продолжает подбирать с пола бумажки, медленно приближаясь к эпицентру хаоса и ярости. Джейс рывком подается вперед, выхватывает из чужих рук листки и небрежно швыряет в раскрытую капсулу машины. — Что ты… — Они все равно бесполезны, Виктор, — рычит Джейс, остервенело жмет на кнопки, тянет рычаги. Ногой пинает металлическую дверцу капсулы и та с грохотом захлопывается. По развешенным повсюду проводам струится искрящийся ток, и коротенькие волоски на макушке Виктора начинают тянуться вверх, стремясь стать своеобразным проводником этого электрического потока. Он чувствует это и рефлекторно проводит ладонью по волосам, пресекая все возможные варианты стать живым проводником. Спешно натягивает резиновую перчатку, раскрывает капсулу и за секунду до вспышки успевает спасти свои же собственные записи. Почти все. Один листок все же проходит эту пренеприятнейшую процедуру перемещения в пространстве и времени, исчезает в капсуле и материализуется буквально из воздуха в центре комнаты, степенно кружась в пыльном воздухе. — Это мои записи, Джейс, — немного обиженно бормочет Виктор, прижимая листы к груди, — даже если их делал я из прошлого… или вернее будет сказать из будущего… В ответ ему раздраженно цокают языком. Виктору не нравится такой Джейс. Язвительный, озлобленный, агрессивный и абсолютно непредсказуемый он был так похож на себя самого, только вернувшегося из жуткого путешествия между мирами, пришедшего к неверному выводу и направившего на друга свое обновленное оружие. В добрых, широко распахнутых глазах ему видится безумие и концентрированная ярость, смешанная с собственным разочарованием. На вечно улыбающемся лице мышечным спазмом застывает оскал презрения. Виктор не хочет вспоминать о событиях прошлого, и спешит как можно скорее отвернуться от собеседника и держаться от него на безопасной дистанции. Для надежности обходит рабочий стол и встает так, чтобы массив красного дерева был между спокойным и уравновешенным ним и нестабильным и непредсказуемым Джейсом. Последняя часть его драгоценных записей ложится в раскрытую ладонь, в ярком голубом свете лист сверкает своей девственной чистотой. Даже края идеально ровные, и на ощупь бумага чувствуется такой, будто ее только достали из новенькой пачки. Виктор поворачивает руку так, чтобы заглянуть на вторую сторону листа, но и там его встречает ослепительная белизна. — Поздравляю, Джейс Талис, теперь ты вступил на путь саморазрушения и начал уничтожать плоды нашего творения, — в голосе его так много разочарования, что самому становится неприятно от всей этой ситуации. Он кладет лист на самый краешек стола, отдельно от аккуратно сложенной стопки других, не похожих на него, листков, забирает прислоненную к столу трость и спешно ковыляет в сторону выхода. С противоположного конца комнаты доносится вздох огромного по силе разочарования. — Плевать, — устало сипит Джейс, понуро опускает голову, гравитацией придавленный к земле, горбится так сильно, что швы на рубашке начинают трещать. В мыслях снова повторяет слова друга и, внезапно что-то осознав, резко вскакивает со стула. — Что ты сказал? — Я сказал, что… — Виктор растерянностью ведет от одной важной точки до другой: работающая машина, всем телом напрягшийся Джейс, чистый лист на столе. Сам не до конца понимает, что сказал, и почти по слогам повторяет: — Я сказал, что ты только что стер записи с этого листа. При помощи этой машины. Джейс смертельным ураганом настигает Виктора, по ведомому ему одному желанию хватает чужие записи со стола и подбрасывает их в воздух, а затем стискивает друга в неуклюжих объятиях так сильно, что им обоим слышится, как хрустят суставы в плечах Виктора. — У нас получилось! — в сгиб шеи шепчет Джейс, горячим дыханием опаляя нежную кожу, — Получилось. Виктор с трудом разжимает пальцы, позволяя трости глухо удариться о стену и скатиться по ней вниз, а затем с таким же трудом высвобождает руку, вознамерившись использовать ее вместо деревянной опоры. Но внезапно вспыхнувшая мысль озаряет все его сознание, как величайшее открытие, как единое решение всех вопросов мироздания, как истина, которая ляжет в основу новому учению. Такая простая, до ужаса очевидная, но несгибаемая, не терпящая никаких обсуждений. Джейс страдает от тактильного голода. Он, как человек общества, как личность, чье имя было у всех на слуху, просто не может существовать без внимания к собственной персоне. Лесть вдохновляет его, поддержка помогает справиться с собственными сомнениями, а простые прикосновения усиливают тягу к покорению новых вершин. Он корит себя за неудачи, обращает свой яркий взор на те вещи, которые не должны его тревожить, старается в одиночку справиться с грузом ответственности, взваленной на свои плечи, но едва ли удерживается на ногах. Джейсу невыносимо сложно оставаться в одиночестве. А, оставшись наедине с Виктором, он именно в таком положении и оказался. Хотел бы Виктор звучно треснуть себя по лбу за свою недальновидность, но он решает остановиться на мысленных упреках, а руку использовать для более полезного действия. Кончиками пальцев невесомо касается широкой спины, почти обжигается от жара тела, что просачивается сквозь тонкую ткань рубашки, но не одергивает руку, а наоборот прижимается ладонью к месту под лопаткой. От мгновенно поступившей ответной реакции почти задыхается. — Ты убиваешь меня, — сдавленно хрипит он. — Ах, прости, — спохватывается Джейс, резко отстраняется на безопасное расстояние. Порывается поправить смятое одеяние на друге, но останавливается, с силой сжимает руки в кулаки, вымученно опускает их. Вид его такой несчастный, такой измученный, что даже немного заторможенному в эмоциональном плане Виктору становится жаль его. И он подходит почти вплотную, кладет ладони на широкие плечи, ободряюще сжимает пальцы. Этот дежурный, совершенно обыденный жест воспринимается Джейсом как акт желанной близости, и он расплывается в глуповатой улыбке. — Не забывай, пожалуйста, что я все еще верю в твой успех, — скромная улыбка касается тонких губ Виктора в ответ. — В наш успех, — спешит поправить Джейс, вслепую шарит по столу за спиной, подбирает с него нужный предмет и горделиво выставляет на всеобщее обозрение. Белоснежный лист выпячивает свои острые углы, появившиеся от не самого аккуратного обращения с тонкой материей. Широкие ладони неуклюже пытаются вернуть ему первозданную гладкость и ровность, но уродливые следы все равно темными бороздами остаются на нем. — Ты проделал работы не меньше. Так что успех наш общий. Виктор забирает из чужих рук смятый лист, всматривается в его новую плоскость, полную возвышенностей и провалов, и замечает в них множество различных вариантов того, чем мог закончиться этот совершенно будничный, ничем не отличимый от других, диалог. И все же отличие имеется. В каждой вариации есть небольшое, едва заметное отличие, но оно всегда есть. Как отправная точка для новой ветви реальности, как начало абсолютно иного пути. Вариативность реальности, ее многообразие поражает своим масштабом, и можно с легкостью затеряться в ее темных лабиринтах. Но Виктору всегда удается найти дорогу назад — в свою реальность. Он отлично ориентируется по маленьким маркерам, как маяки расставленным в самых опасных местах. Обрывок чьей-то фразы, дорогой сердцу предмет, какая-то очень важная запись в блокноте или же… тепло рук, что покоятся на его плечах. Джейс был для Виктора одним из таких маяков. Возможно, самым важным. Несомненно, самым ярким. И как бы глубоко он ни заплывал, как бы сильно ни отдалялся от берега, свет этого маяка все равно упорно разрезает плотный мрак, бьет в глаза золотистым цветом, не слепит, но зовет домой. И Виктор всегда возвращается. Даже если кажется порой, что пути назад нет. Его путешествия в иные реальности с каждым разом становятся все продолжительнее. Желая постичь тайну вариативности, он пролистывает мир за миром, чтобы добраться до самой начальной точки, до мгновения, с чего все и началось. Он ищет упорно, скрупулезно смотрит каждую вариацию, достигает точки расщепления и движется по направлению к иному варианту. Это все неимоверно утомляет. Желая помочь Джейсу, он слишком сильно увлекается поиском ответов в иных реальностях, возвращаясь домой ослабшим, едва ли способным держаться на ногах. Ему сложно ухватиться за свет яркого маяка, желание остаться в прохладном мраке все чаще возникает в голове. Но стоит ему только отпустить тяжелые весла из рук, как их тут же сковывают солнечным жаром требовательного касания и тянут к свету. — Виктор, ты перестарался, — звучит в голове до боли знакомый голос. — На сегодня с путешествиями покончено. В эфемерном потоке бесконечного времени и пространства появляются черты знакомого лица. Обеспокоенного и немного уставшего. Даже чуть-чуть недовольного. — У тебя нет сил даже для того, чтобы самостоятельно дойти до постели, — тихонько ворчит Джейс. — Я с одним мудреным механизмом совладать не могу, так еще и с тобой придется как-то справляться. — Я сам, — еле шевеля языком бормочет Виктор и вскидывает руку в попытке оттолкнуть собеседника. Джейс издает что-то среднее между утробным рыком и язвительным смешком. Абсолютно ничтожная атака его друга не просто не попала — даже направление было выбрано противоположное. И он с легкостью перехватывает тонкое запястье, заводит руку за спину, другой забирается под колени и резким движением отрывает вяло сопротивляющееся тело от пола. Прижимает крепче к своей широкой груди, как бы окончательно усмиряя. Строптивость чужая плавится от жара тела, мягко стекает по карамельной коже, маслянистыми каплями остается на полу. Объятый теплом и чужой заботой Виктор проваливается в сладкий сон, где он снова пытается расшифровать витиеватый слог своего напарника, смеется над его дурацкой привычкой везде крепить крошечные квадратики с глуповатыми заметками, и млеет, предвкушая скорый успех их совместных исследований. Объятые теплым золотистым светом воспоминания рассеиваются в холодном мраке ночи, и промозглая сырость морского ветра сочится сквозь приоткрытое окно, склизкими щупальцами обвивается вокруг ног. Виктор поджимает их к груди. Натягивает тонкое одеяло до подбородка, лицом зарывается в смятую подушку. Силится вернуться в приятный, согревающий сон, но ползущий по телу мороз не дает ему ускользнуть, удерживает на месте, заставляет остаться здесь — в непроницаемом мраке. Сковывает мышцы, замораживает нервные окончания. Виктор слишком быстро сдается и перестает сопротивляться. В какой-то степени чувствовать холод — тоже неплохо. В давящей тишине ночи шаркающий звук чьих-то шагов слышится оглушающе громко. Скрип петель в старой двери тоже ужасно громкий. Усталое дыхание тоже громкое настолько, что хочется сорваться с места и убежать. Но Виктор остается неподвижен. Он знает, кто навис над его спящим телом. — Виктор, — шепотом зовет Джейс и на несколько секунд замирает. Прислушивается. Мерное дыхание Виктора остается таким же неспешным и тихим, тело его остается расслабленно, хоть и сковано холодом. Только густые ресницы слегка подрагивают и прядь волос, упавшая на лицо, раскачивается от каждого вдоха-выдоха. Удовлетворенный этим безмолвным ответом, Джейс как можно аккуратнее садится на край постели, а затем и вовсе ложится на нее, едва ли помещаясь в оставленном для него пространстве. Край одеяла оказывается подмят под ним и он, не желая разбудить друга, не предпринимает никаких действий, чтобы достать его. Холода все равно он не чувствует, а под одеялом ему всегда было невыносимо жарко. Да и иллюзия приватности так тоже сохраняется. Скупой на эмоции, не тактильный, любящий свое личное пространство, Виктор тут же проснется, стоит только попытаться подлезть в его защитный одеяльный кокон. Пусть все остается так, как есть. Единственную вольность, которую позволяет себе Джейс, — это перекинуть руку через спящего друга и кисть разместить на крае подушки, в нескольких миллиметрах от тонких пальцев. Щупальца холода, почти добравшиеся до шеи Виктора, тут же капитулируют, стоит только теплу чужого тела проникнуть сквозь тонкое плетение старого одеяла. От перепада температур тело почти сводит судорогой, но ему удается остаться неподвижным. Только веки плотнее смыкает. А затем испуганно зажмуривается, когда чувствует, как его озябшие пальцы переплетаются с теплыми пальцами Джейса. Сказать, что все эти касания, ободрительные похлопывания по спине, неловкие объятия и прочие тактильные плюшки доставляли ужасный дискомфорт, Виктор не мог. В какой-то мере это было даже мило. Джейс был так искренен в каждом своем движении. Над его выдающимся разумом ученого всегда берут верх эмоции, и он может обеспокоено прижать ладонь к согнутой спине или одобрительно похлопать по плечу. Или стиснуть в объятиях, не в силах держать в себе восхищение и восторг. Или невесомо коснуться руки, оставив на тонкой бледной коже теплый след, в мгновения, когда хочет показать свою привязанность. Он делает это не задумываясь, инстинктивно. Виктор видел это в моменты его общения с Мэл, видит это и сейчас. Джейсу нужно чувствовать эту самую привязанность. Просто необходимо знать, что он здесь не один. Отогнать от себя жгучее чувство одиночества этим мимолетным прикосновением к чужой руке. И Виктор не противится этому желанию. — Почему с листком получилось, а со всеми остальными предметами — нет? — спрашивает Джейс, на корточках сидя у раскрытой капсулы. Вокруг него, как понятный только ему одному паззл, разложены чертежи и десятки сложных расчетов. И он попеременно обращает свой взор на каждый из них, задумчиво потирая гладко выбритый подбородок. Это было его решение — вернуться к тому образу горящего одной только наукой мальчишки, с которым Виктор имел честь познакомиться. Вот только взгляд у мальчишки теперь был серьезнее. Печальнее, строже. Он был взрослее. Оплелся тонкой сеточкой морщинок, утонул в синеве усталости. Но все же подстриженный, побритый и одетый в простую академическую форму, он выглядел… привлекательнее. Если бы только тонкая ткань темной рубашки не натягивалась так сильно при малейшем движении, то вообще все было бы идеально. — Ты снова решил по-тихому сбежать от меня в свои вселенские чертоги? — звучит недовольный голос Джейса в угрожающей близости от задумавшегося Виктора. Тот нервно дергается, отчего рука, перекинутая через трость и служившая неплохой подушкой для его чугунной головы, соскальзывает, и он едва ли не падает на пол, позорно барахтая конечностями в воздухе. Джейс вовремя успевает подхватить его за плечи и вернуть на место. — Мы же договорились, что ты так больше делать не будешь. — А мы договаривались? — удивленно вскидывает брови Виктор и наклоняется, чтобы поднять трость. — Да, договаривались, — вместо него трость поднимает Джейс. — Не помню такого. Виктор игнорирует закипающего от ярости Джейса, лишь одаривает его язвительной ухмылкой, призванной не успокоить, а лишь сильнее разозлить. Сам устало поднимается на ноги, идет в сторону выключенной машины. Чугунная голова откликается вспышками боли при каждом движении, и он старается особо сильно ею не вертеть. И выглядит это все со стороны так, как будто он — царь и бог местных земель, спустившийся с небес на бренную землю, чтобы одарить челядь под своими великолепными ногами презрением и толикой отвращения. Вот только одежда, сидящая немного не по фигуре и немного не подходящая по стилю, портила все впечатление. В ожидаемо огромном гардеробе модника-Джейса не нашлось тех вещей, что не спадали бы с тонких плеч или узких бедер Виктора. И единственное, что более-менее держалось на его теле, это домашний костюм и мягкие тапочки. В стрижке Виктор смысла не видел, в необходимый момент предпочитая собирать волосы в пучок и втыкать в него карандаш для фиксации. А затем благополучно терять необходимый канцелярский предмет и находить его в руках смеющегося Джейса. — У тебя здесь ошибка в расчетах, — небрежно бросает Виктор, концом трости указывая на листок с чужими записями. — Не может быть, — строго отчеканивает Джейс, но все же послушно подходит, подбирает с пола нужный лист, взглядом пробегается по строчкам. — Так это твои расчеты. — С чего ты это взял? — С того, что вижу здесь твой почерк. — Или с того, что не видишь в углу страницы свою подпись, — еле слышно бубнит себе под нос Виктор, выхватывая из чужих рук лист со «своими» записями. Снова внимательно читает их. Долго думает. И в конце выдает: — Не сказал бы я, что это ошибка… — Конечно! — всплескивает руками Джейс. — Еще бы ты начал на себя наговаривать. Виктор брезгливо морщится. — Твоя экспрессивность выплескивается наружу. Будь с ней, пожалуйста, поаккуратнее. — А что такое? Боишься испачкаться? — Да, боюсь. Потому что заменить это, — тонкая рука ведет вниз по мешковатой одежде, — будет нечем. — Ты всегда можешь вернуться к истокам, Виктор, — расплывается в похабной улыбке Джейс, но великолепный каламбур его искрометного юмора, кажется, не оценили вовсе. Виктор невидящим взглядом проходится по карандашным записям, затем опускает лист и видит перед собой десятки таких же листков. Одинаковых по своей форме, структуре и даже плотности. Единственное отличие — нацарапанные на поверхности грифельные пометки, которые, в принципе, тоже были похожи между собой. — Замена, — неожиданно вслух произносит он, тем самым заставляя своего собеседника перестать так гаденько хихикать над своей очередной похабной шуткой. — Что если… Он обращает свой взор на стену, снова перечитывает свод правил, написанный им же, но из другого временного промежутка. — Единственной значимой переменной в твоих расчетах… — В наших, — спешит поправить друга Джейс. — … было время. Ты стремишься переместиться во времени… — Мы стремимся. — …но это создает парадокс. Тебе нужно не просто переместиться во времени… — Нам нужно, Виктор, — снова начинает закипать Джейс. — …тебе нужно попасть в правильную реальность, но при этом избежать создания парадокса, — его гениальная мысль прерывается от внезапного касания горячей ладони к его прохладной коже на спине. Он и сам прерывается, вопрошающе поднимает брови. — Это все нужно нам, Виктор. Я без тебя с места не сдвинусь. Мы либо покидаем эту реальность вместе, либо остаемся в ней навсегда. Вкрадчивый голос холодной водой окатывает сознание. Виктор снова тушуется, чувствует себя немного пристыженным. Джейс, говоря такие вещи, выглядит пугающе серьезно. И он не из тех, кто бросается словами на ветер, он держит обещание до самого конца. Целеустремленность — хорошее качество, но иногда даже им стоит поступиться в угоду сложившихся обстоятельств. Ни он, ни Виктор не знают, с чем им предстоит столкнуться в этих бесконечных путешествиях между мирами, и давать такое громкое обещание как минимум глупо. Но спорить с ним не менее глупо. А голова Виктора и без того вот-вот расколется на части. И он коротко кивает, медленно выдыхает, стиснув зубы. Едва перетерпев новый виток мигрени, тихо говорит: — Конечно, Джейс. Прости. Собеседник, удовлетворенный услышанными словами, растягивает губы в счастливой улыбке, возвращает руку в карман брюк. — Так что ты говорил про избежание парадокса? — спрашивает Джейс, придирчивым взглядом осматривая надписи на стенах. — Парадокс… — не сразу ориентируется Виктор. Ищет-ищет в своей голове утраченную нить мысли, но быстро находит и крепко держится за нее. Для надежности подходит к стене и прислоняется к ней. Чтобы в момент очередного приступа не потерять координацию в пространстве. — Проблема не в том, что машина отправляет объект не в ту реальность. Проблема заключается в том, что она не настроена на изъятие объекта из выбранной реальности. Принцип замещения. — Если хочешь что-то забрать… — Нужно найти замену. Лист, вернувшийся обратно, не был тем же листом из другого времени — он был из другой реальности. Джейс наклоняется и поднимает из-под стола обугленную книжку со сказками. — А что насчет этого? — спрашивает он, бросая под ноги собеседника объект своего вопроса. Стук, с которым приземлилась на пол книга, колокольным звоном отзывается в голове Виктора, и он морщится, с трудом подавляя рвотные позывы. Было бы неплохо, если бы вместо швыряния в его сторону книг чуткий и внимательный друг швырнул бы его самого… прямиком в постель… и закидал парочкой мягких одеял. От мысли о теплой постели, Виктор невольно ежится, и это движение не остается незамеченным. — Осмелюсь предположить, что принцип замещения сохранялся и в ее случае, — отвечает на вопрос Виктор, подбирая с пола книгу. Дочерна обугленная обложка и слегка подпаленные странички, но внутри текст остался неизменным, и ему даже удается прочесть пару строчек. Ровно до того момента, как напечатанные буквы не начинают подпрыгивать со своих мест при каждом стуке каблуков о деревянный пол. Он бросает несколько раздраженный взгляд в сторону источника этого неприятного звука и видит, как Джейс уже спешит к нему со спасительным пиджаком в руках. — Ты на каждое мое вздрагивание будет так реагировать? — А что? — невинно хлопает своими длинными ресницами Джейс. — Ничего, — выдыхает Виктор, смиренно принимая предложенную вещь. Лениво просовывает руки в рукава, небрежно выпускает волосы из воротника. Оценивающим взглядом проходится по своему виду и приходит к выводу, что настолько нелепо он еще не выглядел. Даже обитатели Нижнего города сочли бы его за городского сумасшедшего. Они приходят к обоюдному решению — начать все с начала. Стереть из памяти все прошлые расчеты, стереть со стен прошлые выводы. То, что получилось у их предыдущих версий, никак не могло получиться у них нынешних. Хотя в какой-то степени особых результатов они тоже добились. Изуродованную книгу Виктор забрал себе и использовал ее как небольшую разгрузку мозгов по вечерам, перед сном. Джейс как-то в шутку попросил его прочитать сказку вслух, даже не надеясь на положительный отклик, но уставший и немного ослабивший ремни самоконтроля Виктор согласился выполнить эту просьбу и прочел самую короткую историю. — Я был бы не против послушать что-то еще, — честно признается Джейс. — В другой раз, — улыбается в ответ Виктор, откладывая в сторону уродливый томик. И этот другой раз случается следующим вечером. А затем и следующим. И множеством следующих вечеров подряд. Днем они спорят о ключевых моментах совместной работы, и каждый из них отстаивает свою точку зрения так отчаянно, что к концу дня голоса их звучат устало и сипло. Но даже если они имели неосторожность остановить свой конструктивный, подкрепленный фактами и научными примерами, спор на ссоре, Джейс все равно просит Виктора что-нибудь прочитать вслух, а тот сдержанно соглашается. Острые углы их непримиримого конфликта сглаживаются сами собой, не оставляя на полотне отношений ни единой шероховатости. Нет между ними никаких недоговоренностей, они не прячут друг от друга секреты, предпочитая все проговаривать вслух и в свое время. — Просто я не хочу быть с тобой в одной постели и испытывать чувство неловкости за то, что ты злишься на меня, — в пылу очередного их спора выпаливает Джейс, чем буквально гасит весь азарт словесного сражения, превращая его в один большой комок той самой неловкости. Виктор этим вечером случайно — случайно ли? — засыпает за столом в лаборатории. Его верный и единственный собеседник не сразу это замечает, продолжая вести с уснувшим другом диалог, но не получает никакого ответа и довольно быстро обнаруживает причину такого молчаливого протеста. Из спальни Джейс приносит подушку, которую аккуратно подкладывает под голову спящего друга, и укрывает его одеялом. Вытаскивает карандаш из пучка, отчего вся эта странная прическа распадается на пряди, и парочка из них не очень удачно ложится на лицо. Желая исправить свою же собственную оплошность, он заправляет пряди за ухо, и в тусклом голубоватом свете замечает на коже, под самой скулой, выцветшие рубцы — следы жуткой трансформации, которой подвергся Виктор. Это малая плата за то, чтобы иметь возможность вернуть себе тело, разум и жизнь. На руке, что лежала возле подушки и закрывала собой одну очень важную формулу, которую они вывели совместными усилиями, так же можно было заметить эти странные, молочного цвета рубцы. Джейс уверен, что все тело Виктора теперь покрыто этим жутким, но в то же время завораживающим рисунком. И он задумчиво гладит кожу на щеке, подушечкой пальца ведет по тонким линиям, чуть сильнее нажимает, и рубцы на несколько мгновений исчезают. Но после снова проявляются, становясь ярче, заметнее. Виктор сквозь сон чувствует прикосновение, морщится, по-детски носом утыкается в подушку. Джейс тихо смеется, поправляет плед на острых плечах и возвращается к работе. — Мозги уже кипят от этих размышлений, — протяжно стонет Джейс очередным жарким днем, распластавшись по полу. — Я хочу проветриться. Составишь мне компанию? Они почти завершили работу. Остались небольшие штрихи калибровки, точечные настройки некоторых параметров и пара финальных тестов. Неплохо было бы провести их на живых людях, но никто из них не готов запереть своего верного партнера в капсуле и, нажав пару нужных клавиш, отправить в неизвестность без возможности вернуться обратно. И снова начинать этот спор не хотелось совсем. Под предлогом осмотра водяной мельницы, Джейс вытаскивает Виктора из дома и ведет его по уже ставшей родной тропе. Он сам столько раз здесь ходил, что может спокойно пройтись с завязанными глазами и ни разу не свернуть в неправильном направлении. Яркое солнце приятно греет оголенные руки, озорными лучиками ныряет в прохладную воду и яркими вспышками слепит глаза, от долгого нахождения в замкнутом пространстве привыкшие ко мраку. Джейс наслаждается теплым ветерком, шумом листвы в кронах высоких деревьев, ароматом полевых цветов. Ведет Виктора в спасительную тень, расстилает на траве один из десятка его великолепных пиджаков, жестом предлагает ему присесть. И издает стон разочарования, когда замечает в руках друга стопку бумаги и пару заточенных карандашей. — Что? — непонимающе жмет плечами Виктор, поудобнее усаживаясь на своем новом месте. — Попробуй сделать перерыв хотя бы до моего возвращения, — сокрушенно качает головой Джейс и, немного помедлив, добавляет: — Пожалуйста. С видом школьника-отличника Виктор откладывает в сторону канцелярию, послушно кладет руки себе на колени. — Возвращайся поскорее, — говорит он тоном, ни на капельку не пропитанным язвительной насмешкой. Они оба знают, что терпение Виктора — вещь переменная, и он может как полностью потерять интерес к работе, так и загореться ею с новой силой. Что произойдет в этот раз — неизвестно. Сопровождаемый пристальным взглядом друга, Джейс проводит осмотр мельницы, проверяет течение реки, перетаскивает выкорчеванные пни с одного места на другое. Рутинность его действий утомляет и навевает сонливость. А расчеты, зафиксированные на листах бумаги, так и манят к себе, просят обратить на них внимание. И Виктор не смеет им отказывать. Ведь он в первую очередь ученый, а уже после друг и самый обычный человек. Воровато всматриваясь в даль, он старается как можно меньше привлекать к себе внимания и особо сильно не увлекаться своей работой. Но все равно довольно быстро управляется, взглядом делает контрольный просмотр, переворачивает страницу и натыкается на пустой лист. Тот самый, что пережил путешествие во времени, неприятнейшее знакомство с неуклюжими руками Джейса и встречу с пыльной поверхностью стола. Придавленный весом бумажной башни он даже немного разгладился и стал более-менее похож на своих собратьев. Но его поверхность все равно была уродливо пуста, и пустоту эту хотелось чем-то заполнить. Виктор на секунду поднимает взгляд и видит Джейса, присевшего на камешке на берегу реки. Видит массивное колесо водяной мельницы, видит тонкие ручейки воды, стекающие по ней. Видит кривое дерево у другого берега и высокую гору за ним. Он все это видит, и рука сама непроизвольно начинает схематически рисовать открывшуюся перед ним картину. Простые линии дополняются деталями. Белоснежная плоскость насыщается объемом, напитывается резкими тенями, что смягчаются от невесомого касания подушечки пальца. Навык мелкой моторики не был утрачен, и Виктор этому несказанно рад. Безупречность штриховки и небрежность в контурных линиях привносят гармонию в карандашный набросок. Мельница дополняется пристройкой и цветочным садом, огороженным невысоким забором. Тонкие, едва различимые черты беседки можно увидеть позади, но они почти полностью стираются, превращаются в серую дымку. Убогое в своей форме дерево за несколько быстрых штрихов становится величественным, мощным древом, своей тенью почти полностью скрывшим водяную мельницу. Бурный поток реки стихает, русло ее зарастает душистой травой. Колесо старой мельницы покрывается темным мхом, одна из стен пристройки почти полностью разрушается. Рождение, расцвет и неизбежное увядание были запечатлены на маленьком листке, и слои времени накладывались друг на друга так тонко, что можно было сквозь них увидеть первозданную красоту природы. — Весьма интересный эскиз, — неожиданно звучит голос Джейса где-то над головой. Виктор от неожиданности пугается, рывком возвращается в реальность, но не сразу ориентируется в пространстве. Непонимающим взглядом мажет по окружению, как будто пытается отыскать своего собеседника. Джейс не заставляет себя ждать и появляется в поле зрения, вынырнув из пространства где-то позади. Опускается на корточки, широкой ладонью тянется к листку. Намеренно вместе с клочком бумаги захватывает и испачканные в грифельной серости пальцы. Джейсу необходима эта тактильность. Он словно чувствует этот мир через мягкие подушечки на пальцах. Через прикосновения все понимает, осознает, ориентируется. И лишение возможности касаться сделает его абсолютно дезориентированным. — Это будущее? — спрашивает он, слегка наклоняя лист так, чтобы солнечный свет попал на него. — Или прошлое? — И не прошлое, и не будущее, — абстрактно отвечает Виктор, сам не до конца понимая, что именно запечатлено на листке бумаги. — А может это одновременно все вместе. — Ты так теперь видишь мир? Взгляд Виктора с эскиза переходит на озадаченное лицо собеседника. А тот замечает на бледной щеке грифельный след и тянется, чтобы стереть его. Мягким касанием скользит по гладкой коже, замирает у молочных рубцов, ловко огибает эту едва заметную границу и забирается по острой скуле к виску. Ладонь Джейса большая, теплая и пахнет деревом. Он весь пахнет деревом, пахнет свежескошенной травой, пахнет уютом и покоем. И это прекрасное сочетание ароматов, дополненное нежными прикосновениями, действует сильнее любого снотворного, и Виктор закрывает уставшие глаза, склоняет голову так, чтобы можно было щекой прижаться к теплой ладони. — Иногда мне так хочется узнать, о чем ты думаешь, — голос Джейса тоже мягкий и обволакивающий. — Заглянуть в те сны, что видятся тебе по ночам. Посмотреть на мир через призму твоего восприятия. Мы вроде рядом, вроде вместе, но я часто вижу, как ты словно покидаешь свою телесную оболочку и оставляешь меня. — Чувствуешь себя одиноко в такие моменты? — не открывая глаз, сонно бормочет Виктор. — Немного. — Прости. Джейс неожиданно первым прерывает этот телесный контакт. Высвобождает руку, отстраняется, и может на секунду показаться, что он глубоко оскорблен полученным ответом на его собственное откровенное признание. Но затем он струной вытягивается на мягкой траве, лохматой головой пытается уместиться на узких, жилистых бедрах друга, скрещивает руки на груди. Свои, внезапно ставшие лишними, руки Виктор пытается занять незавершенным эскизом, но будет не очень красиво, если он лист для собственного удобства положит на лицо Джейса, и он решает оставить его в таком неоконченном варианте. Так он даже лучше смотрится — в своей неидеальной форме. И он откладывает листок и карандаш в сторону, тратит несколько секунд, чтобы оценить обстановку и прикинуть, куда безопаснее всего можно было бы положить свои болезненно тонкие, обтянутые полупрозрачной кожей, кисти. Джейс полностью с головы до пят выглядит одним сплошным безопасным местом. Он с благодарностью принимает любые прикосновения, частенько с безумной улыбкой встречает даже кулак, направленный в его великолепное лицо. И как ему только мозг не отшибло во время одной из таких встреч? Воспоминания Виктора о том, что он сам пытался лишить рассудка своего друга, неприятной горечью оседают на языке. Он не жалеет о том, что сделал в отношении сотен и тысяч людей, что повстречались ему на пути, но о том, как он жестоко обошелся с Джейсом, ему хотелось бы забыть навсегда. Стереть из памяти искаженное от боли и отчаяния лицо, перестать слышать сдавленный хрип и полное ненависти «мой партнер умер в этом зале». Попытка отречься от собственной личности, от чувств и эмоций не была ошибкой. Узреть в своем близком друге, в самом важном человеке, в том, чье существование наполнено знаками и сигналами лишь для него одного, заклятого врага — вот это было ошибкой. Грубейшей. Непростительной. Но у него есть шанс это исправить. И он им обязательно воспользуется. — Спеть тебе колыбельную? Джейс изумленно поднимает глаза. И этот его вид забавен и очарователен одновременно. Вечно безразличное ко всему происходящему лицо Виктора преображается от улыбки. — Слов я не помню, к сожалению, — жмет плечами он и произносит так беспечно и буднично, как будто всем своим знакомым предлагает это, — но вот мотив накрепко увяз в памяти. Джейс с первых нот узнал ее. Это мелодия из старой музыкальной шкатулки, которую мама нашла на рынке, купила за чисто символическую плату и принесла домой. Механизм был поврежден, и балерина больше не танцевала по зеркальному полу, но мелодия все равно звучала. Такая незатейливая, действительно, ужасно прилипчивая. Мама потом еще долго напевала ее, думая, что никто не слышит. Джейс слышал. И простенькая мелодия в старой сломанной шкатулке стала неотъемлемой частью образа матери, что бережно хранит в памяти любимый сын. Виктор удивительно легко прыгает по нотам, то забираясь высоко-высоко, то спускаясь на самый низ. Версия его мелодии несколько изменена, она сложнее и, кажется, является оригинальной версией шкатулочной. Джейс чувствует досаду от того, что слова этой колыбельной ему так и останутся неизвестны, но от вырисовавшегося в голове образа маленького Виктора, которого баюкает любящая мать, сердце его наполняется трепетной нежностью. А теперь и его самого убаюкивали, мурлыча под нос колыбельную, проворными пальцами перебирая непослушные пряди волос. Чтобы не испытывать неловкости, Виктор закрыл глаза, и это позволило Джейсу вдоволь насладиться образом своего друга. Можно даже сказать — налюбоваться. Его угловатые черты лица смягчались волнами каштановых прядей, цвет кожи уже не казался таким болезненно-бледным и эти молочного цвета рубцы добавляли особого шарма. Он слегка хмурился всякий раз, когда сбивался с ритма. Густые ресницы вздрагивали на каждом особо сложном музыкальном моменте. На острых скулах едва виднелся розовый румянец, и строгие уголки губ были игриво приподняты. Он весь такой… невозможный. Бесконечно далекий и до интимного близкий. Понятный и совершенно не разгадываемый. Несовершенный и в то же время он — самое прекрасное создание, которое можно было только встретить во всех вселенных. И когда он замолкает и открывает свои глаза, Джейс понимает, что не сможет делить этого невероятного человека ни с кем. Ни в этой реальности, ни в любой другой. — Я пел настолько ужасно, что тебе не удалось уснуть? — игриво приподняв бровь, спрашивает Виктор. — Нет, — выпаливает Джейс, вскакивая с нагретого места. — Нет-нет… ты… К одной поднятой брови подтягивается ее подружка. — Ты прекрасен. — Ох, — удивленно выдыхает Виктор, не нашедший, что ответить на столь неожиданную информацию. Но невооруженным глазом видно, как смутили его эти слова, и он спешно прячется за маской шутки. — Дефицит общения с людьми заставляет и не такое произносить. Я понимаю. — Я всегда считал тебя таким, — не унимается и продолжает гнуть свою линию Джейс, — невероятным, чудесным, замечательным. Люди глупы, они пытались вытравить в тебе эту самобытность, сделать таким же, как они сами. Но ты выстоял. Ты не только не изменился, но стал еще лучше. Виктор все еще не находит слов, чтобы как-то отреагировать. Просто продолжает слушать и молчать. — Тебе нельзя возвращаться назад. Ограниченное в своем восприятии общество не сможет увидеть твою внутреннюю красоту и попытается снова подчинить своему коллективному разуму. — Но тебе же все-таки удалось разглядеть во мне что-то… прекрасное. Джейс практически вплотную придвигается к своему другу, широченными ладонями стискивает тонкие кисти, преданным псом заглядывает в глаза. — Мне не нужно было прикладывать никаких усилий для этого. Я просто снова и снова открывал в тебе новую грань, которая делала тебя еще прекраснее. Просто говорить о своем восхищении в таком ключе и с использованием таких слов не набирался смелости. Я боялся, что ты посчитаешь меня чокнутым фанатиком или маньяком и попросишь оставить. А разлуки с тобой я бы не вынес. Поэтому приходилось сдерживать в себе весь этот восторг. Виктор молчит, задумчивом опускает взгляд. И от этой странной заминки ладони Джейса начинают снова покрываться испариной. — Хоть ты и старался держать слова при себе, но пару раз мне все же удавалось поймать твой пристальный взгляд, — не поднимая глаз, произносит Виктор. — Но, честно признаться, я даже не допускал мысли, что причина такого взгляда лежит в этой плоскости. — Тебе некомфортно от этого? Хочешь, мы больше никогда не вернёмся к этому разговору. Просто сделаем вид, что его не было. И все будет как раньше. Джейс начинает паниковать. — Как раньше уже точно не будет, Джейс, — произносит Виктор, мягко высвобождая свои ладони из жаркого и влажного плена. От ощущения склизкости немного морщится, но героически удерживается от желания стереть влагу концом своей рубашки. — Я… я все испортил? Ты теперь боишься меня? Он все же проводит ладонями по легким льняным брюкам и облегченно выдыхает, избавившись от неприятного влажного ощущения. Исподлобья поднимает взгляд на собеседника, в неуместной улыбке кривит губы и выглядит в эту секунду угрожающе веселым. — С чего бы мне стоило тебя бояться? — игриво щурит глаза он. — Ты застрял в безвременном пространстве с человеком, который в шаге от того, чтобы начать тебя боготворить, — растерянно жмет плечами Джейс. Кладет себе на колени влажные ладони и делает такое характерное движение, подсознательно желая так же избавиться от неприятного чувства. — Это даже звучит немного пугающе. — Ха, — смеется Виктор, наклоняясь в сторону и подбирая листки с карандашом. Кладет их себе на бедра, делает вид, что увлечен изучением собственных записей, — ты только в шаге от этого? Значит, я не настолько прекрасен. Человек напротив несколько теряется от услышанного, но быстро улавливает этот игривый тон в голосе и с огромным удовольствием подыгрывает: — Я слышу нарциссичные ноты в вашем голосе, Виктор. — Они заставляют вас сделать еще один шаг назад, господин Талис? — Что вы, нет-нет… Они заставляют сделать меня два шага вперед, — Джейс наклоняется, вторгаясь в личное пространство собеседника. Горячей ладонью упирается в бедро, сместив куда-то в сторону надоедливые листы с чужими записями. И жар прикосновения будоражащей волной проносится по телу. Виктор нервно сглатывает вязкую слюну, дышит сбивчиво, рвано, но тихо, едва заметно. От прикосновения к своей шее вздрагивает так, будто только что замкнули цепь и пустили через его ослабшее тело ток. В глазах зарождается паника, но она быстро затихает от мягких поглаживаний по загривку. — Чтобы получше рассмотреть эту твою новую грань, запечатлеть в памяти и сделать твой образ в голове еще… совершеннее. Джейс выдыхает последнее слово с такой пылкостью, что по телу снова проносится горячая волна. Взгляд его направлен чуть ниже глаз собеседника, и Виктор стыдится даже самому себе признаться в том, что его в эту самую секунду хотят поцеловать. Реальность такая простая и понятная всего каких-то несколько мгновений назад, превращается в спутанный комок ниток. Мысли топятся в сладком сиропе, рассудительность, логика и прочие заумные штуки выходят из строя от соприкосновения с вязкой жидкостью, и в голове становится непривычно пусто. Перед глазами все медленно расплывается и становится таким абсолютно не важным. Кроме лица напротив. Кроме чуть нахмуренных бровей, кроме ярких серо-зеленых глаз, кроме легкого румянца и едва заметных веснушек. Даже солнце любило Джейса так трепетно и нежно, что следы его поцелуев оставались на карамельной коже не жуткими ожогами и уродливыми пятнами, а россыпью звезд. Стоит только линию между ними проложить — получится созвездие. Подушечкой указательного пальца Виктор касается самой маленькой звезды, ведет чуть в сторону, затем немного ниже, правее, выше, еще пару раз в сторону и останавливается на самой яркой точке. — Канопус, — выдыхает он. — Кто? — непонимающе хмурится Джейс и пару раз смаргивает наваждение. Едва ли удерживается, чтобы от досады не стиснуть зубами нижнюю губу. Момент безвозвратно упущен. Виктор отстраняется, холод его пальцев пропадает так же быстро, как и исчезает с его лица это очаровательное заворожено-мечтательное выражение. — Следующая за Сириусом по яркости звезда, — произносит он, спиной прислонившись к стволу дерева. В руках у него снова появляются бумага с карандашом, он изящным движением переворачивает страницу чистой стороной вверх, рисует четырехконечную звезду, ведет пунктирную линию в сторону и снова рисует звезду, но размером поменьше. — Сначала идет Канопус, за ним следует Авиор, а после него должен быть Аспидиске. Он прерывается всего на секунду, чтобы заправить за ухо мешающуюся пепельную прядь. — А здесь можно увидеть Бриллиантовый крест, — для большей наглядности он чертит едва заметные линии, которые, и вправду, походят на крест. — И рядом скрывается Ложный. Джейс понемногу вливается в это астрономическое исследование, заинтересованно склоняет голову вбок. — Почему Ложный? — Неопытные моряки могут принять его за ориентир в направлении южного полюса, но это в корне неверно. — И сколько же таких неопытных искателей приключений, доверчиво идущих на свет ложных звезд, погибло? — Достаточно, чтобы… — Виктор осекается, воровато поднимает на собеседника глаза. — Это был вопрос с подтекстом, верно? Джейс в ответ жмет плечами и кривит губы. Подтекст ему самому только-только стал заметен. Или его там и не было вовсе. И он такой же ложный, как и блеск этих нарисованных звезд. Схематическое изображение созвездия дополняется небольшими деталями и тонкой вуалью темной материи. Финальной точкой становится вторая по величине карандашная звездочка. — И в конце всегда стоит Миаплацидус. — Миа… что? — Миа-пла-ци-дус, — по слогам проговаривает Виктор с таким очаровательным акцентом. — В переводе с двуязычного сочетания «тихие воды». — Так вот как можно теперь говорить? «Мы в окружении миаплацидуса», — Джейс театрально ведет рукой по воздуху, изображая это самое окружение. — Или «посмотри на этот прекрасный миаплацидус». — Звучит ужасно, — тихо смеется Виктор. — Как какая-то болезнь, — хохочет в ответ Джейс, но быстро успокаивается. Лицо его становится снова серьезным, даже немного скорбным. — Откуда такие великолепные познания в астрономии? Виктор явно колеблется перед ответом. — Наука не всегда была моей страстью. В детстве я грезил о море, о долгих плаваниях и других странах. Я мечтал стать простым моряком, что покоряет бушующие волны, укрощает морскую пену и в свете далеких звезд ищет путь домой. Но… — он замолкает, взглядом печальным указывает на свою ногу. А затем кладет на бедро незавершенный холст, рисует в пустом пространстве белоснежного листа небольшую туманность. — И я решил, что раз мне не суждено бороздить просторы морские, то я буду помогать тем, кто сможет это сделать вместо меня. Созвездие Киля является одной из четырех частей гигантского корабля Арго, на котором… — Ясон отправился за золотым руном. Виктор удивленно поднимает брови. — Мифология была моей первой страстью. В ней я отчаянно пытался найти ответы на те вопросы, которые появились после встречи с тобой. — И каковы были успехи? Джейс прижимает ногу к груди, локтем упирается в коленку и в раскрытую ладонь кладет голову. — Как ты видишь, удовлетворение всех своих желаний мы смогли найти только в науке. На обратной дороге в дом Джейс не удерживается от любопытства и сам заглядывает в скорректированные расчеты Виктора. От ощущения скорейшего успеха в своих экспериментах захватывало дух настолько, что даже приходилось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дыхание. Сердце в груди колотилось так, как будто пыталось прорваться сквозь костяную клетку и остаться на свободе. Даже руки в предвкушении слегка подрагивали, а в голове клубился туман сладких грез. Совсем скоро они будут дома, будут на своем законном месте, там, где им и положено быть. Работы предстоит проделать немало. Первостепенное — обеспечить безопасность Виктору. Джейс допускает, что какое-то время ему придется побыть в тени, остаться погибшим напарником или без вести пропавшим злодеем. Но это на время. Влияние, связи и собственный дар убеждения помогут Джейсу обелить имя Виктора, чтобы впоследствии триумфально вернуть его в научный мир, протянуть ему свою руку и попросить остаться рядом на этом высоком пьедестале, выстроенном из десятков и сотен научных трудов, восхитительных открытий и гениальных идей. Они войдут в историю как тандем, как единое целое. И ничто более не сможет их разлучить… Замечтавшийся Джейс со всего маху налетает на замершего на месте Виктора и подминает под себя. — Что слу… — Смотри, — шепотом произносит Виктор, рукой указывая в сторону. Джейс следует направлению, хотя внутренне уже все понял и успел разочароваться. Не может все в этой чертовой вселенной идти так складно и ровно. Обязательно должны возникнуть шероховатости. Ведь без этого… невозможна сама жизнь. В такие моменты он разделяет безумные суждения Виктора об идеальном мире. А там — над залитой солнцем поляной, поверх цветущей травы, среди кудрявых облаков как жуткое знамение, как рок, дамокловым мечом повисший, виднелась фигура в той самой маске. И взгляд ее был направлен на них. Джейс обступает Виктора, хватает его за запястье и в довольно грубой форме тащит в сторону дома. — Это просто галлюцинация, — рычит он, заталкивая оторопевшего друга в дверной проем, — ты перегрелся на солнце. Вот и все. — Твоя паника говорит об обратном, — протестует Виктор, но только словесно. Физически он никак не сможет противостоять Джейсу, а снова чувствовать себя немощной куклой, которую всюду таскают на руках, ему не хочется. И он покорно отступает назад, спиной вжимается в шершавую стену прихожей. И наблюдает со стороны, как паникующий Джейс закрывает на засов дверь, зашторивает окна и тащит по полу пустой книжный шкаф. — Нам нужно как можно скорее разобраться с машиной, — запыхавшись бормочет он, заслоняя предметом мебели единственный выход из этого помещения. — Что ты делаешь, Джейс? — непонимающе хмурится Виктор. — Защищаю нас от этого создания. — Ты не защищаешь, а замуровываешь нас, — продолжает протестовать Виктор. Ненароком думает, что друг его умом тронулся. Или чего похуже. — Неизвестно, сколько времени потребуется нам, чтобы завершить работу, и нам нужна будет вода и пропитание… — Отодвинуть шкаф мне не составит труда. — Тебе, может, и не составит, а для меня это будет проблематично. Джейс бросает через плечо небрежное: — А зачем тебе?.. Во мраке комнаты особенно ярко были заметны всполохи чистейшего безумия, мелькнувшие в глазах друга. Виктор цепенеет на месте, не веря своим собственным глазам, но старается совладать с чувством тревоги и тотальной неправильности всего происходящего, делает глубокий вдох, медленно выдыхает и еще тише говорит: — Твой вопрос наводит на довольно специфичные мысли, Джейс. — С радостью послушаю их, Виктор, — бормочет тот, воровато заглядывая в одно из окон, а затем плотно зашторивая его. Как будто не верил в реальность происходящего и захотел проверить, но очень быстро пожалел об этом, потому что увиденное животным страхом отпечаталось в его глазах, делая их еще более шальными. Виктор отлепляется от стены, начинает расхаживать из стороны в сторону, желая так успокоить свои нервы. Вся затея будет обречена на провал, если они оба поддадутся страху и начнут паниковать. Кто-то из них двоих должен сохранять трезвость сознания и ясность ума. На Джейса, задыхающегося и вздрагивающего от малейшего шума за стенами дома, полагаться точно не стоило, и Виктор с неохотой принимает на себя главенствующую роль. Вести диалог с собеседником, тем самым отвлекать его от панических веяний, было самым логичным решением, и он спешит им воспользоваться. — Ладно… хорошо, — говорит он, успокаивающе наглаживая ладонью накалившийся воздух в комнате. — Это выглядит так, как будто… ты стал одержим моей личностью. — Виктор, ты можешь дать моему поведению любое название, и я с каждым из них соглашусь, — бормочет Джейс, задвигая невысокой тумбочкой проход до другого окна. А затем останавливается и резко оборачивается. — Но я не позволю этой твари забрать тебя у меня. — С чего ты взял, что она вообще пришла за мной? Может она хочет оказаться в твоем узком кругу общения. — Да как-то… опыт подсказывает, что твое предположение все же неверное, — горько усмехается Джейс и возвращается к своему важному делу — строит еще одну баррикаду из мебели. Виктор не находит, что ответить. И просто уходит в спальню. Потому что усталость от путешествия острой мигренью обвилась вокруг головы. Потому что мерное течение их едва успевшей наладиться жизни было жестоко нарушено. Потому что перед ним теперь простиралась бездна, состоящая из страхов, неизвестности и смертельного риска. И все это кожаными ремнями стягивало бедную голову. Он ложится на кровать, с головой накрывается одеялом и проваливается в беспокойный сон, в котором он — капитан бумажного кораблика и он вот-вот пойдет на дно. Высокие волны пытаются подмять под себя, ледяные капли хлещут по хрупкому корпусу корабля, и яркие вспышки молний слепят, не давая сориентироваться в неспокойном море. Свет маяка погас, и он остался совсем один в этой холодной тьме. И спасения ему, к сожалению, ждать не от куда. В момент раската грома, он резко вскакивает с постели, пробуждается ото сна. Реальность кажется ему не лучше. И он дышит глубоко-глубоко, до боли в груди вдыхая влажный воздух, чтобы хоть немного успокоиться и усмирить колотящееся сердце. Устало проводит ладонью по взмокшему лбу, откидывает в сторону одеяло, позволяя прохладе коснуться его разгоряченного тела, прислушивается к шуму за окном, которое тоже оказалось плотно завешано, различает стук капель о стекло и завывания ветра. — Впервые за все наше пребывание здесь пошел дождь, — голосом Джейса тихо бормочет тьма возле кровати. Виктор спешно отодвигается ближе к стене. — На полу наверняка холодно сидеть, забирайся сюда, — произносит он, пару раз хлопнув ладонью по матрасу рядом с собой. Джейс беспрекословно выполняет приказ. Грузной фигурой садится на постель, проминая под собой, кажется, саму реальность. Укладывается так, чтобы между ним и Виктором было достаточно пространства. Ждет, пока тот тоже проделает похожие манипуляции и только после этого одну свою руку запихивает под подушку, а другой повыше натягивает одеяло и оставляет ее в таком положении — где-то на плече Виктора. Тот не противится, честно признается себе в том, что его тело слишком быстро возвращается в состояние вечного замерзания, и с некой благодарностью принимает заботу. В свете вспышек молний видит печальное, осунувшееся лицо друга. Замечает как карамельная кожа стала грязного серого цвета. А в глазах, как искры раскаленного добела металла, сверкал страх. Джейс был в одном шаге от отчаяния. — Я не хочу остаться здесь один, Виктор. — Ты снова делаешь поспешные выводы, — вздыхает тот, силясь совладать с чужим страхом. Но он со своим-то едва справляется. — И один ты точно не останешься. Теория замещения более вероятна, чем бесконечно ветвящаяся нить нашей реальности. Разговоры о науке всегда помогали успокоиться, привести расшатанные нервы в порядок, рассортировать хаос в мыслях. И в этот раз, кажется, все получается. Джейс облегченно выдыхает, отпуская на свободу свои тревоги и возвращаясь к себе самому — спокойному, уверенному в себе молодому человеку. — Его появление здесь опровергает твою теорию, — уже без интонации загнанного в угол зверя говорит он. — Не опровергает, а добавляет новых переменных, — улавливает желание друга развязать научный спор Виктор, но решает отложить его до утра. Потому что чувствует, как мигрень снова стала возвращаться. — Обещаю, что подумаю об этом утром. А сейчас давай спать. У меня ужасно болит голова. — Спи. Рука Джейса с плеча друга перемещается на ту самую больную голову. Широкие пальцы с небывалым усердием растирают кожу у виска, уверенно скользят по затылочной части, невесомо скользят по загривку, чтобы в следующее мгновение с силой сжать кожу у выпирающих шейных позвонков и несколько раз провести по ней круговыми движениями, в буквальном смысле растирая неприятное тянущее чувство. От облегчения Виктор расслабляется настолько, что полностью теряет контроль и на очередном таком успокаивающем витке чужих пальцев по особенно чувствительному месту он издает некое подобие довольного урчания. — Тебе больно или приятно? — едва ли сдерживаясь от смеха, спрашивает Джейс. — Я сейчас отвернуть к стенке, — мгновенно щетинится Виктор. — Отлично, и тогда я сделаю тебе массаж спины. — Джейс, — обреченно стонет имя друга Виктор, хотя в контексте происходящего это звучит… несколько иначе. И он понимает, что контекст сыграл свою злую шутку, потому что хват чужих пальцев на его шее стал каменным. Ему хочется упрекнуть Джейса в чрезмерной тактильности, попросить его так больше не делать, но он почему-то молчит. Прислушивается к собственным ощущениям и к дыханию напротив. А оно там такое тяжелое, что можно спокойно веревкой обматывать и бросать в воду — жертва точно не всплывет. — Еще раз так произнесешь мое имя… — Я понял. Замолкаю и засыпаю. — Вот и молодец. К утру дождь даже не думает заканчиваться. Так же как и фигура, недвижимо зависшая в центре поляны, никуда не девается. Виктор воровато заглядывает в просвет между шторой и окном, убеждается в том, что ничего не изменилось, и отступает назад. — Может он тоже часть замещения? — предполагает он. — Просто оказался на новом месте раньше срока. — Хочешь сказать, что мы с тобой уйдем отсюда в разное время? — доносится голос Джейса из другой комнаты. Виктор спешит присоединиться к своему партнеру в его научных исследованиях, подбирает прислоненную к шкафу трость, но идет в лабораторию совершенно не опираясь на нее. — По заметкам прошлого Виктора можно сделать вывод, что мы покинули это место с интервалом в два года. Джейс рукой, облаченной в резиновую перчатку, тычет в стену: — Сейчас нет такого условия. Виктор неопределенно жмет плечами. — Может в этом и кроется разгадка проблемы? Они занимаются финальной настройкой машины. Калибровка параметров, фиксирование показателей, перепайка некоторых контактов, переподключение некоторых элементов — все это затягивает с головой, и чувство дежавю не покидало их обоих ни на минуту. Они словно уже вернулись назад во времени, словно снова работают над своим величайшим творением. Они снова работают над своей мечтой. — В нижнем ящике стола лежит гаечный ключ, — сквозь треск электрического тока пытается пробиться голос Джейса. Виктор спешит выполнить неозвученную просьбу, тянется к нужному ящику, открывает его, но достает оттуда совсем не то, что ожидал получить его напарник. — Такая же, как у… Джейс буквально телепортируется с одного края комнаты до другого, выхватывает из рук Виктора маску и швыряет ее в мусорное ведро. Та с глухим звуком падает в пустую емкость, характерным треском сигнализирует о расколе на две половины. — Не важно, — в ответ на немой вопрос друга отвечает он, раздраженно трясет головой, тянет к нему свою широченную ладонь, — подай-ка лучше гаечный ключ. На утро следующего дня картина за окном остается такой же уныло-тревожной, но перед обитателями дома встает новая трудность — запасов провизии практически не осталось. Виктор даже не пытается начать разговор о том, что можно попробовать выбраться наружу, хотя бы в придомовой территории собрать немного ягод и набрать в емкости дождевой воды. Он просто молчит и сосредоточенно копается в шестеренках усовершенствованной капсулы. Но этот самый разговор неожиданно начинает сам Джейс, громогласно объявив о том, что они вдвоем отправляются за едой. Вот только он не уточнил, что их «вдвоем» — это означает, что он сам спешно собирает у лестницы ягоды, торопливо расставляет пустые емкости для воды, а Виктор, закутанный в пиджак, выглядывает в узкую щель, образовавшуюся между дверным проемом и самой дверью, и вслух озвучивает каждое движение их общего друга. — И он все еще остается неподвижен, — устало выдыхает Виктор, потирая переносицу. Выглядит это все до ужаса абсурдно и нелепо. — Джейс, может это пустая оболочка? И там уже нет никого? — Я не пойду проверять. — Я могу сходить. Джейс бросает угрюмый взгляд в сторону Виктора. Торопливо собирает наполовину заполненные бутыли, небрежно сгребает в мешочек орехи, и спешит вернуться домой. Буквально заталкивает Виктора внутрь помещения. Дверь за собой предупредительно закрывает на все замки. — Это все обретает нездоровый оттенок, Джейс, — недовольно ворчит Виктор. — Как я говорил ранее, ты можешь называть это как угодно. Но я не позволю тебе приблизиться к нему. Виктор опирается о дверной косяк, скрещивает руки на груди. В этом огромном фартуке, повязанном поверх мешковатой одежды и с нелепым пучком на голове он выглядит как домохозяйка, разъяренная поздним приходом мужа с работы. — И почему же? Дай научное обоснование. — Я не хочу снова потерять тебя. Такая откровенность вызывает легкое недоумение. Джейс же, напротив, не выглядит ни капли смущенным. Он поднимает с пола бутылки с водой, на мизинец нанизывает мешочки с ягодами и орехами и идет в сторону лаборатории. Виктор не сразу решает последовать за ним, по дороге придумывая какую-то нейтральную тему для разговора. — Мне казалось, что ты понял мои чувства еще в прошлый раз, — говорит Джейс, с корнем выдирая все те убогие зачатки другого разговора, которые так старательно взращивал у себя в голове Виктор, — а, оказывается, мне нужно снова их проговорить. — Не нужно, — невнятно бормочет Виктор, — я сразу все понял. Просто… — он заметно оживляется, — мы не можем вечно убегать от этого. Если бы оно хотело как-то разлучить нас, то давно это сделало бы в любой доступный момент, когда я оказываюсь вне поля твоего зрения. Джейс смотрит на собеседника таким взглядом, словно обещает тому больше взгляд этот не отводить. Виктор тяжко вздыхает, устало опирается на свою трость и шатко ковыляет в сторону друга. Тот сидит на какой-то ненужной железяке рядом с их совместным гениальным творением чуть сгорбившись. Исподлобья косится на напарника, внимательно следит за каждым его движением и только в тот момент, когда между ними остается пара десятков сантиметров пространства, слегка поднимает голову, чтобы не утратить этот зрительный контакт. — Ты не можешь всю жизнь держать меня рядом с собой, — трясет головой Виктор, отчего ставшие еще длиннее пряди волос у висков мягко покачиваются. — Это как минимум станет поводом для грязных сплетен. — Ты же был невосприимчив к ним, — приподнимает бровь Джейс. — А что насчет твоей безупречной репутации, господин Советник? Джейс едва сдерживается от улыбки, услышав столь обожаемое им обращение. Каждый произносит его по-разному, но из уст Виктора оно звучит особенно торжественно и… властно. — Господину Советнику давно пора избавиться от образа мальчика-отличника и обзавестись парочкой грязных секретов. — Грязных? — Виктор склоняет голову вбок, отчего одна из пепельных прядей ложится ему на щеку. — Можно было бы обойтись и без упоминания моего неблагородного происхождения. — Что? — тушуется Джейс. — Виктор, я же не это имел в виду. Мне правда все равно, кто и что будет говорить за спиной. Пусть говорят. Это будет неплохо поддерживать мою популярность. — Ты неисправим… — Забыл добавить, что еще безнадежен. — И безнадежен. Поддавшись странному порыву, Джейс тянет руки в сторону собеседника, кольцом смыкает их на талии и притягивает ближе к себе. Не получив в ответ никакого сопротивления смелеет еще сильнее и своей взлохмаченной головой прижимается к мерно вздымающейся груди. Гулкий стук сердца звучит как та самая колыбельная, что должна успокоить тревожное дитя, и Джейс впервые за долгое время чувствует покой. Виктор здесь, рядом с ним. Живой и невредимый. — Вообще-то… — тянет он, сильнее прижимаясь к груди, — я и вправду планировал предложить тебе пожить вместе. Чисто науки ради. Чтобы больше времени проводить за исследованиями, больше разговаривать, больше спорить… — За невинными намерениями совместного изучения новых научных веяний мне едва ли виднеется корыстный мотив. — Твоя проницательность меня точно сведет в могилу, — смеется Джейс, пряча лицо в складках рабочего фартука. Виктор кладет руку на лохматую макушку, пальцами зарывается в жесткие, плотные, но в то же время гладкие пряди волос. — Так что ответишь на мое предложение? — слышится ему едва различимый бубнеж сквозь несколько слоев ткани. — Я подумаю, — коротко отвечает он интонацией девушки-кокетки. Глубокой ночью они приходят к заключению, что их титанический труд завершен. Они предусмотрели все возможные варианты развития событий, исключили все шероховатости и неясности. Машина полностью была готова к тому, чтобы позволить им покинуть это тревожное место и вернуться к той жизни, которую они оба всем сердцем любили. Или же… оказаться в ином мире и начать все с чистого листа. Они рассматривали все возможные варианты. И были согласны с каждым из них. Но с одним очень важным условием. Исключительно вместе. Они запустят машину, установят таймер и войдут в капсулу только вместе. И либо они вместе окажутся в старом мире, либо вместе встретят мир новый, либо трагически погибнут… но тоже вместе. Утро следующего и последнего в этом мире дня Джейс встречает раньше Виктора. Аккуратно высвобождается из его цепких объятий, тихонько выходит из комнаты, направляется в сторону лаборатории. Полоска солнечного света тянется по деревянному полу, едва ли достает до первых исписанных вдоль и поперек листиков. Джейс подставляет под согревающий луч ногу, наслаждается теплом. Решает, что пора бы привнести в это место ярких красок и одергивает штору. Комната заполняется светом, и он с непривычки щурится. Поляна впереди снова яркая от диковинных цветов, над ней снова мерно плывут пушистые облака. И он даже задумывается о том, чтобы сходить проведать водяную мельницу и немного ее перенастроить с учетом выпавшего объема осадков. Это добавит больше мощности, и вероятность провала в их эксперименте практически сведется к нулю. Он всматривается в эту сочную зелень нетронутых трав, зорким взглядом цепляется за каждый цветочек. Смотрит долго… непросительно долго. Поднимает взгляд чуть выше и вперяется им в бесконечный горизонт впереди. Раздражающей фигуры, зависшей в воздухе, больше нет. Он хватает со стола портновские ножницы, бежит в сторону спальни и не очень удачно поскальзывается на повороте, но удерживается на ногах, отделавшись лишь небольшим синяком на коленке. Резким ударом ноги вышибает дверь, которая ожидаемо оказалась заперта, и вихрем влетает внутрь. Над спящим Виктором висела та самая фигура и своими уродливыми пальцами тянулась к его тонкой шее. Джейс думает ровно одну секунду и прицельным броском ножниц попадает в бок. Фигура дергается то ли от удивления, то ли от боли, медленно отстраняется, обращает свой взор на противника. Неестественно длинные пальцы оборачиваются вокруг торчащей половины ножниц и рывком выдергивают их из тела. — Нападать со спины очень подло, Джейс. В искаженном голосе ему слышится отзвук усталого, печального и такого потерянного его друга, но… — Ты не Виктор. — Как и он, — противно скрипит чужой голос. Тонкая рука мягко плывет по воздуху, длинный палец замирает, указывая на спящего человека. — Виктора, которого ты знал, больше нет. Он расколот на миллионы кусочков, он живет в каждом из нас. Но я должен собрать нас воедино. — И ты пришел, чтобы забрать его? — нарочито громко произносит Джейс, надеясь таким образом разбудить друга. Но тот, кажется, окончательно утратил способность спать чутко и остается неподвижен. Отчего-то мысль о том, что Виктор может находиться без сознания, отвергается почти мгновенно. — Нет нужды совершать столь отчаянный поступок, — качает головой фигура напротив. — Твоя решимость еще ни разу не позволила мне сделать это. Он сам придет ко мне. Он сам придет к себе. К истинному себе. — Я не позволю. Смех у другого не-Виктора такой же жуткий, пробирающий до костей. В нем слышатся сотни незнакомых голосов и они все смеются над глупым Джейсом. — Другого я от тебя и не ожидал услышать. Но ты смертен, Джейс. Твой век очень короток, — на мгновение показалось, что в голосе существа скользнула горькая печаль, но Джейс силится этого не замечать. Не хватало, чтобы он еще начал испытывать жалость к чужаку. — А я умею ждать. И я дождусь. — Мы собираемся покинуть это место. — Я знаю. И я знаю, куда вы попадете. И я знаю, какую жизнь вы проживете. И я знаю, сколько раз весь этот цикл повторится. Я все это знаю. — Раз знаешь, какого черта не оставишь в покое? — Я должен собрать все части истинного себя, Джейс. Яркие вспышки слепят глаза, противные голоса закладывают уши. Джейс теряется в пространстве, выпадает из реальности, отчаянно цепляется за действительность. Валится набок, прислоняется к дверному косяку, едва ли удерживается от того, чтобы рухнуть без сознания на пол. — Зачем тебе это? — загнанно хрипит он, сдавливая ладонями пульсирующие виски. — Разве ты не был счастлив? Разве время, проведенное со мной, не помогло тебе забыть об этом безумии, что ты творил? Ненависть и злость по отношению к этому существу резко трансформируется в ярость по отношению к самому себе. — Я в твоей вселенной облажался? Бросил тебя и даже не попытался спасти? Превратился в мерзкого политикана, погрязшего в деньгах и пороках? — Джейс, — качает головой фигура и произносит его имя так, что мурашки по коже бегают. Медленно подплывает ближе к нему, угрожающе нависает над головой. Костяшки уродливых пальцев невесомо скользят по острой скуле, — мой дорогой Джейс, в реальности, из которой я прибыл, ты не просто не облажался… ты помог мне стать таким, какой я есть теперь. И идея о воссоединении — она полностью и всецело принадлежит тебе. Джейс отшатывается назад, дергает головой так, как будто только что попытались прислонить к его щеке раскаленное железо. От резкости движений внутренности медленно подбираются к горлу, а во рту чувствуется горечь, и вязкая слюна с трудом проталкивается вниз по пищеводу. Он едва ли удерживается от падения в холодную тьму, всеми силами старается не прерывать зрительного контакта с Виктором. С каким именно Виктором?.. Из-под грязного, серого балахона виднеются неестественно длинные ступни, обтянутые неестественной серой кожей. Но тяжелая их поступь не издает ни единого звука, и они становятся все ближе и ближе, практически вплотную приближая высокую фигуру. Она резко нагибается вперед, пустыми прорезями в маске вперяется в напуганные глаза Джейса. В нос ударяет запах озона и трупного разложения. Странное сочетания, от которого мутит еще сильнее. Хор голосов почти полностью смолкает, оставшись привычным фоновым шумом, и Джейс слышит тот самый искаженный голос Виктора в непозволительной близости от себя. Он предпринимает попытку рвануть в сторону, но сомкнутые вокруг шеи тонкие пальцы возвращают его, заставляют осесть на пол, замереть на месте. Все в точности, как было прошлый раз. Даже немного смешно. — Когда мы соберем себя воедино, когда силы наши возрастут настолько, что мы сможем вернуть назад не только время, но и отнятую жизнь, тогда ты все поймешь. Жуткая маска становится еще ближе, и Джейсу на мгновение кажется, что она сейчас расколется напополам, и вихрем ледяного ветра его затянет внутрь этого раскола. Но ничего из этого не происходит. Фигура отстраняется, ослабляет хват на шее и убирает руку. Бросает жуткую тень на пол, и она тянется в другую сторону — тянется к спящему Виктору. — Ты вернешься ко мне… и все поймешь. С раскатом грома фигура пропадает из поля зрения Джейса, а из спальни доносится слабый вскрик и глухой стук упавшего на пол тела. Виктор тихо ругается, протяжно стонет и шуршит ворохом тканей. Шлепает босыми ногами по полу, вываливается в коридор, растерянно озирается по сторонам. Не сразу замечает Джейса, что так и сидит на полу, пытаясь перевести дыхание. — Кажется, я так сильно ворочался во сне, что упал с кровати, — неловко смеется Виктор, смущенно кутаясь в одеяло. Явно еще не проснулся, потому что ему требуется несколько секунд, чтобы обмозговать увиденную картину и с искренним непониманием в голосе произнести: — А с тобой что случилось, Джейс? И Джейс обреченно вздыхает, признается самому себе, что не понимает, как объяснить другу все то, что с ним случилось. Он, кажется, уже ничего не понимает…