Часть 6
6 апреля 2025 г., 20:23
Утром мне приходится созерцать рожу Лобанова. Чего он такой довольный? Хочется послать его на три весёлых буквы. И желательно, чтобы он не вернулся.
— Вставай, нам еще в больницу идти, — радостно произносит он. Глаза прям горят, причем так, будто он готов сюда эту больницу самолично принести.
— Пять утра, Лобанов! Дай поспать! — почти кричу я, надеясь, что это прогонит Семена. Ага, сейчас. Разбежался. Хорошо еще часы в комнате есть, благодаря которым, я, собственно, и узнаю о времени.
— Я знал, что ты это скажешь, поэтому вставай!
— Ты дебил, Лобанов! — единственное желание, которое у меня есть, это дождаться пока Лобанов испарится и даст мне поспать.
— Не дам, Глебыч, не дам! — радостно произносит он. Чего он такой радостный?!
— Почему?! — возмущаюсь я, сильнее заворачиваясь в одеяло, будто оно способно скрыть меня от внешнего ужаса.
— У Быкова спросишь, он мне приказал, — объявляет Семен и резко стягивает с меня одеяло.
— С каких пор ты его слушаешь?! Верни одеяло! — кричу я, поднимаясь. Семен держит одеяло у себя. Драться с ним за него глупо.
— Не верну! — его радость начинает меня раздражать. Заворачиваюсь в простынь. Так чуть-чуть теплее, но все равно холодно. Открыто окно. Вставить, чтобы закрыть нет ни сил, ни желания. Зная Лобанова, он потом откроет.
— Так, Романыч, хватит валяться, — он явно стоит возле дивана.
— Иди ты! — хочу я продолжить фразу, как Семен резко поднимает меня на руки. Я тут же замолкаю. Смотрю на его довольную рожу. Он только что поднял меня на руки? Это точно Семен Лобанов которого я знаю?
— Положи. Меня. На. Место, — с максимальной грозностью становлюсь произнести я. Стараясь скрыть, что мне нравится, как его руки касаются моего тела. Как одна рука лежит на спине, а вторая под ногами. Я не в силах начать сопротивляться.
— Нет, — с полной уверенностью отвечает Семен, смотря на меня. Прямо в глаза. Я на мгновение замираю.
— Так и будем стоять? — невыдерживая этой неловкой тишины. Все еще хочу спать. Мне нравится, что он меня держит, но я знаю, что он любит Иру. Мы с ним просто друзья. Он не хочет чтобы со мной что-то случилось только потому, что нужно будет больше платить за квартиру. И Быков его прибьёт, вернее на его наорет моя мать, а потом и до Лобанова дойдет.
— Да, пока ты не согласишься пойти, — слегка ухмыляясь говорит он. Это раздражает.
— Да пойду! Пойду! — недовольно кричу я. Ложит меня на кровать. Я внимательно за ним наблюдаю. Странный сегодня он.
— Вот и молодец, а я пока завтрак приготовлю, — он тут же скрывается в коридоре. Идти я, естественно, никуда не собираюсь. Мне это не надо. А если его Быков нарушает… Ну останется он на ночном дежурстве, я его тут не увижу какая разница? Либо он на дежурстве останется, либо к Ире уйдет. Так что какая разница.
— Глеб! — кричит Лобанов с кухни, когда мне почти удаётся снова заснуть. Ага, даст он мне поспать, а как же!
Я решаю не отвечать. Пусть думает, что помер. Глядишь и трогать не будет.
— Глеб, блин! — голос становиться громче. Подходит ближе, зараза. Итак уже на диване без одеяла сплю, что ему еще надо?
— Отвали, Сем, я спать хочу! — неоткрывая глаз почти стону я. Чувствую как он снова поднимает меня на руки. Стараюсь игнорировать его теплые руки на своем теле. Мне это не нравится. Не нравится! Но нет, прекрасно осознаю, что мне это нравится. Очень и очень нравится.
— Ладно, Глебыч, будем иначе, — по звуку он открывает дверь ванны, я открываю глаза, и ставит меня в ванну. Тварь. Резко включает холодную воду. Я громко вскрикиваю.
— Сема, блять! — выкрикиваю я, смотря на довольную рожу Семёна. Он не дает мне выключить воду или вылезти из ванны. Стою и гневно смотрю на него.
— Мне не надо, блин, чтобы ты по дороге заснул, это поможет освежиться, — его взгляд скользит по моим уже мокрым волосам, прилипшим ко лбу. Холодно. Опускается ниже. Ему что нравится смотреть пока я тут мерзну?!
— От Быкова научился?! — возмущенно спрашиваю я, облокотившись на стену. Невольно вспомнился момент, как я пьяный в больницу пришел. Ящер тогда устроил что-то подобное. До сих пор в дрожь берет. Тварь картавая.
— Нет, на скорой научили, — рука Семена ложится на мое плечо, прижимая меня к стене еще сильнее. Похоже, он не обращает внимания, что капли ледяной воды попадает на его одежду. — Пойми, Глебыч, это для твоего же блага!
— Для моего же блага ты поливаешь меня ледяной водой?! — тихо бубню я, стараясь отвести от него взгляд. Он красивый. Черт.
— Да, Романыч, — я закатываю глаза. Расслабляюсь и скатываюсь по стене. Сижу в холодной ванне. Смотрю на Семена. Он смотрит на меня в ответ. Вот что ему надо?
Минута молчания явно затягивается. Я молчу, гневно смотря на него. Он смотрит на меня в ответ. Мне это не нравится. Все это не нравится. Ни Семён не нравится, что таращится на меня. Ни холодная вода, обволакивающая тело. Ни перспектива идти в больницу к Быкову! Ничего не нравится! Оставьте меня в покое!
— Вытирайся, переодевайся, а потом поедим и в больницу, — улыбается Лобанов, наконец выключив воду.
— К твоему любимому Быкову! — огрызаюсь я, не поднимаясь.
— Глеб, переодевайся, иначе, блин, насильно надену.
— Одену, придурок, — бубню я и жду, пока он уйдет. Не хочу переодеваться пока он стоит.
Он молча уходит. Закрывает дверь. Мои чистые вещи лежат на стиральной машине. Подготовился тварь.
Поднимаюсь. Снимаю мокрое белье и футболку с носками. Кидаю в машинку. Надеваю то, что положил Лобанов. Все чистое глаженое. Что ему делать было нечего?
Выхожу. Семен ждет меня на кухне. Достал. Лучше бы к своей Ирине свалил и оставил меня в покое.
— Садись и поехали, — говорит он, уже за обе щеки уплетая приготовленный омлет.
— Не хочу есть, — говорю я, надеясь, что он даст мне возможность идти спать дальше.
— Глеб, — серьезно, почти приказывая, говорит Лобанов, понимая на меня свои карие глаза. Не пошел бы в мед, не попал бы в интернату и не встретил бы его. Не пришлось бы сейчас бороться с мыслью о том, что я хочу смотреть в эти прекрасные глаза. Глаза, что сейчас с едва заметным беспокойством смотрят на меня.
Закрывая глаза и сажусь за стол. Семен подвигает ко мне мою порцию. Пахнет вкусно, но есть не хочется. Смотрю на него. Он серьезен. Нехотя беру вилку и начинаю есть. Это вкусно, но от этого аппетит не появляется.
— Я помою, — говорит Семён, когда с приемом пиши покончено. Кажется, это было вечностью.
— Чай, — он ставит передо мной полную кружку.
— А может кофе? — с надеждой спрашиваю я.
— Чай, — не отвлекаясь от посуды говорит Семен. Это раздражает. Есть мысль сбежать, он не заметит. Понимаю, что он все равно притащит меня в больницу. Не понимаю, зачем он это делает. Медленно пью чай.
— Сем… — хочу бы начать я, чтобы узнать зачем он все это делает.
— Глебыч, давай потом, — резко прикрывает он, ставя чистую посуду на место. Поворачивается ко мне. Смотрит. Почти не моргая.
— Ладно, — говорить все равно нечего. Смотрю в окно. Пью чай. Тот слишком крепкий. Мне все равно.
— Поехали уже.
***
В метро ехали молча. Только изредка Лобанов дергал меня за руку, не давая уйти в свои мысли. — Ненавижу метро, — еле слышно бубню я. Мы выходим на улицу. — Терпи, Глебыч, вот повысят нам зарплату и будешь снова на работу на машине ездить! — усмехается Семен и хлопает меня по плечу. Я слегка отшатываюсь. Не хочу, чтобы он меня трогал так. — Угу, повысят, — продолжаю бубнить я. Никому мы не нужны. — Ну ты пессимист, блин, — произносит Лобанов. Я усмехаюсь. Выучил новое слово. Молчу. Если что-то ещё скажу, он продолжит диалог. Мне это на надо. Я не хочу разговаривать. Тем более сейчас. До больницы мы доходим, а моему счастью, в полной тишине. — О, Глеб, Семен! — радостно произносит Люба, заметив нас. Я закатываю глаза. Невыносимо. — Привет, Люба! — здоровается Семен, улыбаясь старшей медсестре. — Быков уже пришел? — Да, пока у Купитмана, обещал, что вернется через полчаса, — объясняет Любовь и поворачивается ко мне. — А что у тебя было? — Не твое дело, — бубню я и Лобанов хватает меня за руку и тянет в ординаторскую. — Он не выспался! — кричит он ей. — Ага, меня холодным душем обдали! — недовольно произношу я. В ординаторской никого. Это хорошо. Игорь не в счет. Сажусь на диван. Не хочу ничего делать. — Чай будешь? — радостно интересуется Лобанов почти над моим ухом. — Отвали, — бубню я. Не хочу с ним разговаривать. Хочу домой. Не важно куда домой. Просто домой. Или туда, где меня никто не будет трогать. Лобанов молча продолжает что-то делать с чаем. Или с кофе. Кто ж его разберет. Облокачиваюсь на спинку дивана. Закрываю глаза. Хорошо так сидеть. Чтобы никто не трогал. — О, а вот и наш горе-любовник явился! — произносит до боли знакомый голос. Не хочу его слышать. Не хочу его видеть. — Ну что, рассказывай, почему селфхармом занимаешь, — по голову он садиться напротив меня. Я молчу. Не хочу. — Андрей Евгеньевич, — только хочет что-то сказать Лобанов. — Цыц, Лобанов, я разговариваю, у тебя ничего не получилось! — Андрей Евгеньевич, вам же плевать, дайте нам с Семеном пациента, мы поставим диагноз за двадцать минут и все оставшееся время до конца рабочего дня будем курить и от вас бегать, пока вы нас и не найдете и будете орать, — говорю я, открыв глаза и посмотрев на Быкова. — Не прав ты, мишка кала, — серьезно говорит он, смотря мне в глаза. — Коала, — поправляю я. — Господи, Романенко, хватит делать вид, что ты никому не нужен! — Андрей Евгеньевич, просто дайте пациента! — кричу я. Я не хочу его слушать. Мне все равно. — Хорошо, — резко соглашается он, — но если ты не поставишь ему диагноз за… — смотрит на наручные часы, — час, то никуда не пропадаешь и отвечает на все мои вопросы, понял? — Угу, — он вручает мне историю болезни. Я забираю и выхожу в коридор. Палата номер четыре. Мужская. Удивительно, Быков решил подпустить меня не к женщине! Удивительная тварь. — Кто из вас, эм… Новак? — я оглядел палату. Руку поднял парень в углу кровати. Если бы мне было не так все равно он бы мне даже понравился. Ярко-голубые глаза, пепельные волосы. Слегка неряшливый вид. — На что жалуешься? — спрашиваю я, садясь на соседнюю от него кровать. Все равно пустует. Он откладывает книгу. — Живот болит…***
Через двадцать минут мне стало казаться, что Быков надо мной издевается. Ну не знаю я, чем болеет этот Новак! Не знаю! Но признавать поражение я не собирался. Поэтому… Попытался спрятаться в курилке. Сигарет не было. Хреново. — О, Глеб, а тебя Андрей Евгеньевич ищет, — произносит Фил, проходя мимо. — Филя, вот ты куда-то шел? Вот туда и иди! — огрызаюсь я. Было хорошо сидеть в тишине. Без его этого американского акцента. — Глеб, я за тебя беспокоюсь, ты же мой друг, — он садиться рядом. Я прикрываю лицо руками, чтобы не видеть его. Чтобы сдержаться и не накричать на него. — Нечего за меня беспокоится, со мной все нормально! — бубню я, не убирая рук с лица. — Это не нормально, что ты наносишь себе физический ущерб! Женя тоже за тебя беспокоится… — Да пошел в жопу этот твой Женя, делать ему нехрен, — поднимаюсь. Иду. Не знаю куда. Просто подальше от Фила. — О, Глеб, а я тебя ищу, — объект наших обсуждений материализуется из воздуха. Вспомни… Лучик, вот и солнце. — Не надо меня искать, — на мгновение смотрю в его глаза, — я опаздываю, мне к пациенту надо. Отправляюсь в палату. Там меня никто трогать не будет. — Глебыч, я хотел тебе помочь, у него… — в палате Лобанов. Господи! Как же это все достало! — Лобанов, уйди от сюда! Это мой пациент! Это моя жизнь! Это вообще все из-за тебя! — кулаки сами сжимаются. — О чем ты? — он в пару широких шагов оказывается напротив меня. — Это. Все. Из-за. Тебя! — говорю я ему прямо в лицо. — Лучше иди своей Ирине расскажи! — Выдыхаю. Разворачиваюсь и ухожу. Что-то кричит Люба. Мне все равно. Выхожу на улицу. Хорошо. Прохладно. Никто не трогает. Сажусь на лавочку. Облокачиваюсь. Закрываю глаза. Тишину разбавляют только проезжающие машины, да шаги прохожих. Идеально. Было бы лучше, если бы были сигареты. Сигарет нет. Рукой ощупываю предплечья. Это все того не стоило. И ничего не помогло. Стало только хуже. — Ты не поставил диагноз, — произносит Быков и я поворачиваю голову. Он сидит рядом. Зараза бесшумная. — И что? Оставите меня теперь на ночное дежурство? — спрашиваю я, прекрасно понимая к чему он. — Пойми, Глеб, во первых, ты мой интерн и я несу ответственность за тебя и твое здоровье, физическое и психическое… — А во-вторых, вы спите с моей мамой, и если со мной что-то случится, она вас в прямом смысле убьет. — Если тебе так проще, считай так, но сегодня чтобы был дома, — он поднимается. — А то что? — Ты все равно будешь дома, — отвечает он. — И не мерзни, а то заболеешь, и я назначу твоим лечащим врачем Лобанова. Я смотрю на него. Он издевается. — На сегодня ты свободен, — произносит Быков. Уходит. Я остаюсь один. Один ли? Нет, я не один. С кучей ненужных мыслей. Он все знает.
