Красный конверт

      Если бы кто-то рядом с ней восхитился сегодняшним чудесным днем, то Лиза приложила бы все свои усилия, чтобы свернуть наглецу шею.       Осень и так была отвратительна сама по себе, а сейчас на её журнальном столике ещё и покоится конверт, ставший причиной того, что женщина просто не вышла работать, сославшись на неотложные дела и выпросив отгул, и теперь сидела и сверлила красный кусок бумаги взглядом. Записка валялась рядом, но Лиза снова её подцепила, перечитывая в очередной раз и пытаясь понять, какая сволочь затеяла эту шутку. На письме, присланном в красном конверте, оказавшимся просунутым в ее почтовый ящик, было ни что иное, как угроза. Конечно, её звания и степени никогда не были, их мог бы найти любой дурак на сайтах университета или любого из центров, где она когда-то работала. Но...       Лиза Минчи была образованным химиком, и всю свою жизнь она провела за работой в научных центрах и университетах. Сперва она работала в лаборатории по сбору аналитических данных, после работала в химической лаборатории, затем в лаборатории при криминалистическом центре, теперь она являлась сотрудницей штаба обычной биологической лаборатории. Не сказать, чтобы у нее не было причин увольняться и переводиться. Не сказать, чтобы они не были весомыми. Такая работа лаборатория научила ее терпению и скрупулезности. Горы однотипных образцов, бесконечные ряды цифр, монотонность, от которой сводило скулы. Но именно там она научилась видеть закономерности в хаосе, вычленять важное из массы бесполезного. Там она поняла, что химия — это не только про колбы и реагенты, но и про внимательность и усидчивость. Цена ошибки в таких местах могла быть очень высока. Она знала это не понаслышке.       Уставший взгляд в очередной раз мечется по строчкам, Лиза сдавленно кашляет, сбрасывая спазм в глотке. Про тот провал с отравлением половины команды хорошо знало руководство, сами экспериментаторы и ещё примерно половина университета, вот только какой смысл тащить это наружу сейчас? Кому терапия не помогла, тот уже или умер, или в процессе выплевывания лёгких, как и она сама. А более везучие хотели бы никогда не возвращаться к этому бедламу. Кашлянув ещё, женщина снова смотрит на адресс. Кажется, они с коллегами как-то заходили туда, название ещё такое занятное... "Инквизиция".

«Наука даёт человечеству столько возможностей и знаний. Что вы учили в университете, моя дорогая Лиза, не могу припомнить? Химию, кажется. Точно, ведь именно из-за университетских экспериментов ваша жизнь стала такой. Короткой, я имею ввиду, конечно. Несомненно, вы удивительно умная женщина. Столь уникальных в своих познаниях людей можно встретить редко, и мне нравится думать о том, что вы сравнимы с бриллиантом. Вы — столь же редкий экземпляр, вы сияете, вы прекрасны. Знаете ли вы, сколько человек пострадало ещё в тот день? Я знаю о том, что в произошедшем была ваша вина. Наука бывает губительна. Я могу сделать вас единственной выживший после того эксперимента — это сделает вас ещё уникальнее. Хотите?"

      — Ладно. Хорошо. От того, что я туда приеду и пропущу по стакану, мир не схлопнется, а выполнять этот бред или нет — это мы ещё посмотрим, — скомкав конверт и кинув в урну у стола, женщина выходит из квартиры, громко хлопнув дверью.       Бар и правда оказывается знакомым. Внутри пахнет чем-то терпким, теплым и томительным. Смесь старого дерева, пролитого пива и легкого дыма от сигарет создает неповторимую атмосферу, которая словно обволакивает и успокаивает. Приглушенный свет от ламп, свисающих над барной стойкой, мягко ложится на лица посетителей, делая их силуэты немного размытыми. Возможно, все это кажется таким из-за головной боли. Звуки льются приглушенно: тихий джаз из динамиков, перемежающийся с приглушенными голосами и звоном стаканов. Кажется, что время здесь течет по-особенному, замедленно и плавно. За стойкой, как и прежде, стоит тот же бармен, с неизменной полуулыбкой на лице. Он ловко смешивает коктейли, словно колдуя над каждым ингредиентом. Незначительные воспоминания вспыхивают в голове. Минчи осматривается по сторонам и подходит к стойке, аккуратно барабаня ногтями по столешнице.       — Сидр, пожалуйста. Пятая строка на доске.       — Как будет угодно прекрасной даме, — картонный кружок подставки с гербом «Инквизиции» ложится на стойку, на него сверху опускается высокий бокал. Сидр — золотистый, лёгкий, слабо и приятно пахнущий яблоками и летними деньками.       — Благодарю вас, — приподняв стакан, женщина аккуратно прокручивает бирдекель. Вдыхает аромат сидра глубже, позволяя ему притупить ее чувства. Вкус его так же прекрасен, как и запах — сладкий, но не приторный, с лёгкой кислинкой, щекочущей нёбо. Закрывает глаза. В голове было слишком. Слишком много мыслей.       Красный конверт оказался прямо в ее почтовом ящике. На нем не было указано ни отправителя, ни адресата. Внутри лишь одно письмо, явно указывавшее на то, что отправитель знал о части ее биографии, которую она хотело бы благополучно забыть. Сердце ее тот момент забилось с утроенной силой. Руки, обычно уверенные и ловкие, задрожали. Она, наверное, не должна была открывать его, лучше было бы сжечь это зловещее послание, не читая. Но любопытство, эта вечная человеческая слабость, взяло верх. Бумага оказалась тонкой, почти прозрачной, чернила, которыми были напечатаны слова, имели странный, землистый запах. Мир вокруг померк. Звуки улицы — шум машин, голоса прохожих — словно приглушились, потеряли свою реальность. Она стояла, парализованная ужасом, и перед ее глазами проносились картины прошлого. Это была пора, когда Лиза Минчи работала в химической лаборатории при одном из университетов округа — практичная должность для того, чтобы получать бесплатные курсы для повышения квалификации и всегда оставаться при должности. Что же там такого произошло?       Она помнит это болезненно хорошо. Авария в одной из лабораторий, повлекшая за собой ряд неприятных последствий: во время опытов произошла утечка радона. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Себя Лиза ставила в ряд из первого пункта: воздействие газа на неё произошло в количестве, недостаточном для раскрытия канцерогенности, но его вполне хватило для провокации астмы и еще ряда сложностей. Руководство университета и кураторы проекта замяли ситуацию, однако годы, проведенные в больницах, и последствия отравления, оставшиеся с ней на всю жизнь, послужили отличным пинком к увольнению. Она взвесила все "за" и "против", после чего покинула стены университета, отказавшись от перспектив получить очередную научную степень.       Оно того не стоило.       Распрощавшись с тем, о чем когда-то так много мечтала, Лиза надолго не потерялась, вместо возвращения домой оставшись в Нью-Йорке и занявшись консультационной деятельностью и работой в коммерческих центрах.       — Небольшая передышка после долго утомительного дня?       — Да, можно и так сказать... День получился очень утомительный, и это нужно сгладить, — она мягко улыбается бармену и кладет на стойку перед собой телефон, поглядывая на экран, где иногда высвечиваются сообщения. — У вас здесь очень многолюдно, мы с коллегами как-то заглядывали, с трудом нашли места. Отличное заведения. Можно сразу второй стакан? Того же самого, — решив пока задержаться и просто отдохнуть, Лиза тянется и опирается локтями о стойку, задумчиво листая ленту в социальной сети. Может, вести куда-то просочились?       Официант не говорит ничего лишнего, лишь кивает понимающе, ловким отработанным движением опуская на стойку ещё одну картонную подставку, на которую уже ставит второй бокал.       — На отсутствие посетителей мы и правда не жалуемся. Но для постоянных гостей у нас всегда остаётся пара столиков в резерве, — официант придвигает к женщине поближе наполненный сидром бокал, бонусом — глиняную плошку с орешками в панировке. — Если пожелаете ещё что-нибудь, мисс, дайте только знать. Я здесь до самого утра.       Едва договорив, он делает шаг в сторону. К стойке успевает подойти парочка новых посетителей, которым тоже нужно уделить немного внимания. Идеально. Минимум общения в и так непростой ситуации.       Лиза благодарно улыбается бармену, почти залпом выпивая половину сидра и снова утыкаясь в экран смартфона, имитируя бурное листание ленты очередной социальной сети и параллельно обдумывая, что делать дальше. Заниматься такой глупостью как воровство бутылок ей не хотелось даже в далёком студенчестве (да и были вещи куда более интересные в применении), что уж говорить о нынешних временах. А именно это шантажист просил взамен на пощаду всех тех людей, которые выжили после инцидента. Именно поэтому Лиза и относилась ко всему этому настолько скептично и настороженно одновременно. До отвращения. Она должна была лишь своровать бутылку вина из конкретно этого бара.       Примерно тогда хозяин сего заведения наконец-то добирается до него. Высокий и широкоплечий мужчина заходит через черный — служебный — ход и ненадолго задерживается в подсобке. Его присутствие здесь, в общем-то, необязательно сейчас — смена Чарльза, который всегда справляется отлично со своими обязанностями, можно спокойно заниматься другими делами, — но раз уж так получилось, то почему бы и нет. Правда, стоять за стойкой мистер Томас Кампф сегодня не собирается, планируя потратить остаток дня на ревизию и бумаги. В зале достаточно многолюдно — вечер есть вечер, — но свободных мест хватает. Он бегло оглядывает посетителей, ненадолго задерживая взгляд на сидящей за стойкой мисс, поворачивается к Чарльзу. Официанту.       — Я вас все в порядке, Чарльз? Прошу прощения, я задержался в резиденции, — его голос звучит учтиво, поражая своей добротой. В нем нет ни грамма надменности, лишь искреннее желание помочь. В его присутствии словно мир кажется немного светлее, а проблемы – чуть менее неразрешимыми. Всякий в баре знает, что оптимизм хозяина бывает заразителен, его вера в лучшее непоколебима. Он словно маяк во тьме, указывающий верный путь заблудшим путникам.       — Да, господин Тома, вечер сегодня спокойный.       — Отлично, вы большие молодцы.       Тома наклоняется, чтобы взять из-под стойки тетрадь, в которую по старинке вносился приход-расход бара. Он собирается, прихватив её, подняться наверх и там, в небольшой комнатушке под крышей, спокойно заняться делами. День кажется ему длинным. Работа — грязной. Улыбку становится держать труднее. Допив первый бокал и тут же отхлебнув из второго, женщина глядит на орешки, закидывает в рот пару штук и задумчиво устремляясь взглядом куда-то в пространство перед собой. Если хорошенько подумать... идея, конечно, бредовая, но почему бы и нет, в конце концов? С точки зрения этики, она вещи и похуже делала во время своих исследований.       — Ещё один такой, будьте добры. И... знаете, у меня будет очень странная просьба, если можно так сказать... Возможно, мне придётся обсудить это с администратором или владельцем, потому что мне нужно выйти от вас с одной неоплаченной бутылкой вина, — она старается говорить максимально серьёзно, но то, что даже она к такому вопросу относится как к горячечному бреду, оказывается вполне заметно по ее лицу.       Но если ситуация уже сложилась, и никто не знает, чем дело кончится, почему не пойти обманным путем, но с другой стороны?       Ничего особенного, обычные разговоры для бара, из которых просьба посетительницы — странная? Это ещё мягко сказано — выбивается очень резко и ярко, заставляя расслабленного мужчину, на лице которого всегда выделялась добрая, но твёрдая серьезность, обратить на это внимание. Владелец бара сразу же выпрямляется и, не давая Чарльзу ответит, говорит:       — Пожалуй, я с вами соглашусь. Странно, — Тома, порой, бывает слишком подозрителен и ни капли не верит в совпадения. Да и почему бы не проверить? Он ничего не теряет. Максимум – бутылку вина. — Благо я как раз являюсь здешним владельцем, — он делает знак Чарльзу. Мол, "я разберусь", продолжая спокойно работать. — И меня не затруднит выделить для вас одну бутылку, если вы расскажете, для чего вам она нужна. Это какой-то челлендж? Игра? Или, может, у вас есть скрытая камера?       — О, вы очень удачно подошли... Мою просьбу никак нельзя отнести ни к розыгрышу, ни к какому-либо челленджу, камер на мне тем более не навешано. Это можно отнести скорее к проигранному спору. Я честно говоря, не знаю, как это объяснить.       Лиза протяжно вздыхает, коротко поблагодарив бармена за сидр и сделав небольшой глоток. Всё ещё звучит бредово. Ещё бы. Непринуждённо оглянувшись и убедившись, что никто не обращает на них внимания, Минчи двигается вперед, прижимаясь к стойке грудью, приблизившись к собеседнику, чтобы говорить тише. От него пахнет... корицей. От его мягких на вид золотистых волос и едва усталого, но идеально ухоженного лица пахнет корицей и цитрусами. Словно он только что вышел из рождественской сказки, где пряничные человечки водят хороводы вокруг пылающего камина, а в воздухе витает аромат свежеиспеченного пирога.       — Бутылка должна доехать со мной до дома, после чего я её верну или оплачу. На ваш выбор. Да, это звучит дико, но было бы здорово, если вы не откажете, — краем глаза заметив, как кто-то за стойкой достаёт сигареты, женщина на всякий случай сдвигается в сторону.       — Спор, значит? — Тома тоже опирается о свой, противоположный край стойки, всматриваясь в лицо женщины, готовясь уловить мельчайшее изменении в его выражении или во взгляде. — Забавно, мне это напомнило одну игру... возможно, вы о ней слышали. Похожа на "Правду или Действие", но только в ней важную роль играют красные конверты.       Конечно, это было риском. Но вокруг происходит столько странных вещей, и все за столь короткий срок. Ему не было дано никаких приказов о том, что жертва должна была посетить его бар. Возможно Аято просто... хотел использовать его. Как фигуру на своем имитированном шахматном поле. Тома… хорошо понимал, что наверняка так и есть. Только вот чертова преданность не давала ему противиться. Может быть, он слишком много хотел, но был не более чем инструментом, винтиком в сложной и безжалостной машине. Он знал, что его используют, и все же, словно зачарованный, не мог вырваться из этой паутины. Его преданность – идиотская, слепая – была его проклятием. Где-то в глубине души тлела искра сопротивления. Маленький, едва заметный огонек, который отказывался гаснуть. Возможно, однажды он смог бы вырваться на свободу, сбросить оковы и обрести свой собственный путь. Но пока он лишь продолжал ждать, разливая напитки и наблюдая за тенями, танцующими на стенах его собственного бара. Приобретённого, к слову, с инициативы Аято Камисато. Он заботился о его будущем. Он давал ему позволение чувствовать его. Любовь. В каждой капле виски, в каждой затяжке сигареты он искал ответ на вопрос: как далеко он готов зайти ради этой чертовой преданности? Ну, разве что заступив самую малость за грань закона, морали. Самую малость. Но и этого достаточно, чтобы усложнить себе жизнь и создать в будущем проблемы.        Светлые брови в момент внезапного откровения мечутся вверх. Рядом с владельцем бара, которому Лиза, до сей поры, обаятельно улыбалась, изо всех сил стараясь расположить к себе, ей становится пости страшно. Даже в его запах, который она чувствовала и до сих пор, будто бы подбавили дёгтя. Пальцы, державшие телефон, начинают тихо дрожать. Этот человек знал о красном конверте и мог знать о причинах ее появления здесь, мог знать о ее биографии, мог сделать с ней ужасные вещи. Ей было привычно заведомо насторожиться, и теперь, глядя в зеленоватые глаза мужчины, скользя взглядом по его точёному лицу с пухлыми губами и прямым носом, ей становится чертовски некомфортно. Она замирает, как маленькая дворняжка, поджатая крупным породистым псом.        Вечер перестает быть томным.       Бинго. Заметив ее реакцию, мужчина с куда большим интересом во взгляде склоняет голову, подпирая её ладонью и неотрывно наблюдая за собеседницей. Предчувствие не обманывает, не подводит. Но всё равно до конца не верится в такое удачное стечение обстоятельств. Впрочем, принесёт ли оно пользу им двоим — покажет время.       — Вы знаете... Именно в эту игру я и играю. И судя по вопросу, Вы тоже проиграли, верно? — она чуть прищуривается, невольно улыбнувшись и покачав головой. Даже удивительно... какова вероятность, что встретятся два человека с такой редкой и похожей проблемой?        — Увы, — он неоднозначно хмыкает, сжимая пальцами край стойки крепко-крепко.       Женщина смягчает улыбку.       — Не буду спрашивать, при каких обстоятельствах вы в это вписались, полагаю, что так же как и я — очень неожиданно, но, быть, может, догадываетесь... кто организатор?       Ни в какие дурацкие игры он играть не планировал, конечно же, но его никто и спрашивать не стал. Справедливо ли это? Он не может ответить на этот вопрос.       — Интересно получается. Может быть, наш общий знакомый? К сожалению, пока что у меня нет никаких идей.       Может быть, он действительно заслужил кары? Может быть, Камисато Аято решил сыграть с ним в "кнут и пряник"? Научить на ошибках? Он ведь тоже совершал много зла в своей жизни. Воспоминания, словно осколки битого стекла, впиваются в разум, напоминая о прошлых деяниях. Тяжесть вины давит на плечи, сгибая к земле. Он помнил лица, голоса, мольбы о пощаде, которые когда-то игнорировал с холодным равнодушием. Неужели теперь пришло время платить по счетам? Мысль о том, что Аято может быть архитектором его страданий, одновременно пугает и дарит призрачную надежду. Жестокость Аято была хорошо ему известна, но в его действиях всегда прослеживалась холодная логика. Может быть, это было поощрением или меркой достоинства? Очищением для того, чтобы быть с ним — чистым и лишенным порока?       Мать Томаса Кампфа всю свою жизнь была болезненной женщиной, при том от недугов страдало не только ее тело, но и душа. Рак. И он поедал ее без остатка. Отец был человеком обеспеченным, но слишком мало озабоченным будущим своего сына — его слишком опутала озабоченность женой. Мать умерла от рака, а следом погиб и отец в обстоятельства настолько сомнительных, что и не описать. Он пропал перед совершеннолетием Томы, а найден был только через несколько лет. Мужчину до сих пор не покидает ощущение, что его отец перешел дорогу кому-то достаточно сильному, налаживая связи в сфере медицинских разработок и поддерживая различные проекты — оттуда ему и была, в свое время, протянута рука помощи со стороны семьи Камисато. Сколько же лет Тома потратил на то, чтобы разобраться в причинах и следствиях? Много. Преследовал, подкупал. Грешил. Часто нити вели к широко известной политической партии, заставляя приглядываться все внимательнее — Фатуи.       — Сейчас принесу вам вино, — он улыбается сдержанно и коротко, одними уголками губ. Это всего лишь наработанная привычка, радоваться ещё слишком рано.       К тому времени когда он возвращается из подсобки, Чарльз успевает обеспечить женщину хвалёной сырной тарелкой за счет заведения. Её приходится чуть подвинуть, чтобы поставить на стойку бумажный пакет.       — Там, внутри, небольшой комплимент от нашего заведения. Обязательно взгляните, прежде чем расстаться с вином. А насчёт оплаты — не беспокойтесь. Думаю, этот вопрос мы сможем решить в другой день.       Комплиментом от заведения оказывается сложенный вчетверо бумажный листок. У Томы не было времени, чтобы подбирать слова, потому записка, написанная им, вышла максимально сухой и деловой. Зачем он ей помогал или изображал иллюзию помощи? Он и сам не знает. Возможно, это лишь игра, тщательно выстроенная им для собственного развлечения..Но есть и другая, более темная сторона этой истории. Может быть, он чувствует себя ответственным за ее несчастья, за то, что она оказалась в этой сложной ситуации. Может быть, его "помощь" является своеобразной формой искупления, попыткой облегчить груз вины, который он несёт.

"Завтра и послезавтра я буду в баре почти весь день, так что вы можете заглянуть сюда в любое время под предлогом оплаты или возвращения бутылки. До того постарайтесь вспомнить, кто может знать о вашем "долге", из-за которого вы стали участником игры. Я тоже подумаю и, возможно, даже успею что-то выяснить. Если случится что-то непредвиденное, то дайте мне знать. Вот мой номер, я доступен по нему в любое время: 555-25-01".

      Почему-то Лизе в этот момент становится еще сложнее воспринимать события хоть капельку положительно. Что же держит ее до сих пор в спокойствии? Возможно, больной оптимизм. Мужчина, пусть и оказывается приятным, но внезапно рядом с ним ей ощущается жестокая расчетливость и холод. Если так подумать, то в ее жизни наберется, как минимум, три случая когда она это ощущала. И каждый раз она становилась жертвой черствых мужчин, способных на все ради удовлетворения своих желаний. Когда же это было в последний раз помимо того случая с ее университетским другом, принявшемся отлавливать бездомных и убивать? Ох, она помнит. Это было около девяти лет назад.

10 лет назад.

      В окно видно, что внутри темно. Лишь мелкий красный огонек мелькает в одной из частей небольшого зала — система сигнализации. Значит, проникнуть ночной похититель должен в противоположную часть. Да, прямо сейчас, думая об этом, похититель потирает щетинистый подбородок, выбирая нужное окно, не заботясь о том, что разбитое окно заметить нетрудно. На его руках натянуты перчатки, следов он не оставит.        Если бы Лиза рисовала график преступности в зависимости от сезона, то, скорее всего получила бы отличную параболу. Во всяком случае, иного объяснения тому, что она сидит на работе прямо сейчас, Минчи не видела: работы было чуть больше, чем достаточно. Часть, как обычно, личные заказы, часть — профильные. От сетей и, внезапно возросший процент, от полиции и судов. Видимо, их собственным лабораториям не хватает ресурсов.        Звучат треск и битое стекло, пропускающие похитителя внутрь лаборатории. Не заметив их, женщина отрывается от записей, устало потирая глаза и снимая наушники, музыка из которых тут же звучит на все помещение, тянется с хрустом и проверяет время. Плохо. С губ сорвался недовольный вздох: уже давно за полночь, а конца и края этому не видно. Лиза цокает, ещё раз трет уставшие глаза и отталкивается от стола, отъезжая на стуле к стеллажам. Пора закончить это хотябы сейчас. Шлейф злости все ещё остаётся где-то внутри проникшего в лабораторию похитителя, когда он отряхивает чёрный свитер и шапку от осколков. Лишь через пару минут до него доходит, что совершено никаких бумаг в помещении нет. Только чертовы два длинных лаборантских стола. А где-то в закутке коридора и вовсе... горит тусклый свет. Вместе со стеклом разбивается его совесть, до тех пор нагло молчавшая в тряпочку. Верно, когда-то он и вовсе слыл бессовестным ублюдком, способным на абсолютно разные выходки. Только вот, время людей меняет, и некоторые его поступки из прошлого теперь заставили бы его желать собственными руками себя наказать. Прямо, как сейчас. Однако, из всего этого следует лишь то, что сделанного уже не исправишь. Все, что ему остаётся — взять себя в руки и закончить то, что он начал.       Похититель косится, слышит короткий вздох, второй — слух у него острый — и с неумолимой надеждой отчаявшегося глупца ступает тихим шагом к столу, чтобы, в первую очередь, обыскать именно его. Темнота скрывает его фигуру, он шарится руками по выдвижным полкам, то и дело натыкаясь лишь на графики, отчёты и расчёты, формулы. Глупое, бесполезное дерьмо.        Лиза же взглядом быстро находит нужные папки, рассортировав по ним распечатки, подхватывает одну из коробок и выходит из небольшого кабинета, с удивлением чувствуя движение воздуха.       — Что ещё за...? — оставив коробку на одном из столов, Минчи подходит к источнику беспокойства, разочарованно выругавшись. Женский голос разрезает тишину звонко. Её обувь шаркает, коснувшись осколков стекла. Разбитого окна им тут только не хватало для полного счастья. Уже развернувшись и собравшись уходить, она замечает в темноте лаборатории движение и резко ударяет по выключателю ладонью, врубая яркие лампы холодного света. Даже вскрикнуть не получается: онемев при виде непрошенного гостя, Лиза бросается бегом к кабинету, хватая сумку и пытаясь вскрыть дверь на запасную лестницу.       Успеть, успеть, успеть, успеть. Где-то в голове, по затылку, это желание бежит, как мантра. Лиза даже успевает выхватить из сумки ключи, вот только они уже не понадобились.       Свет слепит янтарные глаза, но даже ослепленный, похититель отчётливо видит чужие — зелёные, широко распахнутые, напуганные, но, при том, готовые к обороне. Единственное, что приходит в его бедовую голову — "Только не кричи". Если он разоблачен, то терять ему нечего. Поэтому, стоит только "жертве" ринуться из зала в неизвестном направлении, он тут же мчится следом, отлавливая беглянку и, под звон ключей, хватая ту крепким захватом. Это худшее, что могло произойти. Одна его рука сжимает её поперёк живота, а вторая давит на сонную артерию, лишь бы скорее избавиться от свидетельницы. Все так же молча она начинает вырываться из его крепкого захвата, изворачиваясь, елозя и пытаясь стать как можно более неудобной для незнакомца. Разница в росте и силе этому, конечно, мало способствует. Неловкость действий мужчины лишь усугубляет положение.        Она не засыпает, а лишь продолжает дёргаться в его руках.       Женщина делает ещё несколько попыток попасть каблуком по колену нарушителя спокойствия, параллельно стараясь оторвать от себя его руки и не обращая внимания на возмутительную тишину, которая разбавляется шорохом этой пародии на борьбу. Упирается ногой в дверь, чтобы оттолкнуться назад с надеждой, что — физика бессердечная сука. И резко замирает, судорожно вцепившись в пальцы на горле. Вдохнув с ощутимым хрипом и выдохнув со свистом, она морщится от боли где-то глубоко в груди. Этого ещё не хватало... приступ. Борьба — участь сильных. Всех людей с детства пичкают этими сраными тошнотворно-приторными ценностями, которые настолько, порой, глубоко заседают внутри, что начинают искажаться, превращаясь в уродливых монстров, в паразитов. Они ломают людей: кого-то больше, кого-то меньше, самых отчаянных и вовсе обходят стороной, самых податливых — сжирают заживо.       Кажется, они оба были из тех, кого поглотили целиком.        — Пусти... — с присвистом выдохнув, Лиза повисает в руках мужчины, поджав ноги. Обратно на больничную койку спустя столько времени после окончания терапии она не собирается. — ...пусти...       Как последний аргумент женщина использует ногти, впившись ими в запястье "гостя" и не отпуская, стараясь дать понять, что это сейчас в его же интересах. Ее русые волосы, собранные в слабый хвост, теперь освобождаются от резинки и рассыпаются по его рукам.       За что борется похититель?       За что сжимает горло несчастной женщины? За что он толкает её к двери, чувствуя, как та нещадно царапает его руку до крови, оставляя на запястье глубокие лунки и кровавые дорожки, намереваясь будто вовсе содрать с него кожу. За что он бьет её головой об эту дверь, ловя вновь её взгляд — на этот раз затуманенный и даже жалостливый. За что? За правду иль за тупую месть, которая будто бы лезет из него по пищеводу? Кто знает? Но мысль о борьбе действительно кое-что меняет внутри него. Или же, с пришедшим жестоким осознанием, меняется он сам.       Он крепко держит женщину за руки, прижимая те к поверхности над её головой, а сам с одышкой останавливается, хмурясь и нервно сглатывая.       — ...пусти... — она все так же крутит руками, дыша с присвистом и хрипами, пытаясь выбраться и схватить сумку, понемногу начиная давиться кашлем. Врачи предупреждали, что спазмы могут появляться из-за физической нагрузки, вот только никто не говорил, что драться с психами тоже нежелательно. Какая злобная ирония. — ...спазм...       — Успокойтесь, — его голос звучит слишком контрастно на фоне столь грубого обращения, в нем просыпается сочувствие и подлая слабость перед страдающими. — Послушайте, я вас отпущу. Мне... очень жаль. Но вы должны мне помочь, мисс. Прошу. Всего одна услуга, — ногами он подпирает её ноги, чтобы она, в случае чего, не смогла ударить его. Плохой из него грабитель. Точнее, если честно, слишком уж хороший — не может украсть чертовы пару бумажек из малоохраняемой лаборатории.       Попробовав в двух словах донести, что руки ей сейчас очень пригодятся, а без них она не то, что ему, себе помочь не сумеет, Лиза громко прокашливается ещё раз и обессиленно запрокдывает голову, ударившись о дверь, но абсолютно это игнорируя — пока нет лекарства, нужно хоть как-то отвлечь себя от приступа, что в условиях неравной по силам драки — сложно. Она морщится от боли в груди, отдающей в глотку. Затихает, часто дыша и пытаясь оторваться от гниющего кома в лёгких. Постепенно болеть начинают не только они, но и всё тело, а до рассудка пробирается смысл слов этого психа. Ему нужна какая-то помощь. Лиза открывает глаза и внимательно глядит на мужчину. Перед ней оказывается человек, возможно, средних лет. Уставший, потухший, заросший щетиной и малоухоженный. Кажется, приведи он себя в порядок, и лицо его могло бы сойти за приличного, но все вело к обратному.       — Услуга? Ты выбил окно в лаборатории, чтобы получить услугу? И голову мне сейчас почти разбил ради услуги? — подавив злобу, Минчи сдавленно сопит, смотря на свою сумку, содержимое которой оказывается разбросано по полу разноцветным конфетти.       — Послушайте, мне этого не хотелось, — он морщится, шипит, осознавая, что выглядит, как чертов помешавшийся. На самом деле... так и есть. — Обещаю, что отпущу и не наврежу вам, если мы сможем договориться. Дайте мне посмотреть на пару документов, я все вам объясню. Будьте человечной, — он говорит последнее предложение с тяжелым вздохом, прекрасно осознавая, что просит о человечности после того, как чуть не убил ее собственными руками. Идиот, однако хватку действительно ослабляет.       В самом деле. Человечной? Она?!       Лиза с немым возмущением глядит прямо на мужчину, вознамерившись высказать ему все, что думает о его поступке, но вместо этого снова заходится кашлем и отмахивается освобожденной рукой. Он же — убирает от женщины руки совсем и отходит чуть поодаль, чтобы наблюдать и понимать, что в узком проеме коридора она не сможет сбежать от него и нажать на кнопку вызова охраны или ещё кого-либо ещё. Она практически в его плену, но похититель дает ей возможность собрать свои вещи и чувствовать себя в чуть большей безопасность, чем она нынче находится. На самом же деле он абсолютно безопасен. Теперь ей хоть можно нормально вздохнуть.       Похрипев ещё немного и осев на пол, она все же ровняет дыхание и тянется за валяющимся на полу ингалятором, после делая пару глубоких вдохов и на некоторое время впадая в состояние медитации, как может показаться со стороны. Итак. Ночь. Кнопка вызова охраны далеко вне зоны досягаемости, а этот псих выглядит таким отчаявшимся, что явно пришёл сюда не кассу грабить или её конкретно убивать. Лиза трет свое лицо ладонями, осторожно трогает голову, проверяя, нет ли крови, уже после чего собирает раскиданные по полу мелочевки и садится на стул, снова уставившись на мужчину. Эта борьба выбивает из нее все силы, что были, и ей остается только надеяться, что с утра она хотя бы сможет встать с постели.       — Что ты хочешь? Сразу говорю, ничего отсюда выносить нельзя. Я могу показать, что нужно, но не более, — параллельно она уже думает о том, что не только в основной лаборатории нужно поставить камеры. Их нужно навтыкать во все углы этого чертового центра криминалистического лабораторного анализа, чтобы потом не пришлось доказывать руководству, что система охраны у них, откровенно говоря, дерьмовая. — И учти. Я химик. Нужны будут расшифровки веществ — пожалуйста, но только по ним я заключение дать и могу.       Сухо, раздраженно. Она машет рукой в сторону стола, где маячит окружённый бумагами стакан.       — Налей воды...