Красный конверт

      Сколько таких же бессонных ночей он провел до этого? Сколько шансов, попыток, надежд похоронил внутри? Кажется, будто теперь внутри его души уже не пусто, там больше нет той саднящей дыры. Теперь там целое кладбище. Говорят, что бывают люди, которые возвращаются с войны, но война настолько глубоко остаётся внутри их сердец, что вся их оставшаяся жизнь проходит в бою с тенью, в напряжении и в страхе, что вот, ещё минута, и нужно будет держать оборону. Автомат в руки и в окоп. Но когда он придумал этот план похищения из лаборатории судебных документов? Когда сидел в своём новом полу-пустом доме — жилье выдал штат за "доблестную службу" . Его голова была опущена на ладони, свет горел тусклый, а в висках стоял глухой гул из голосов. Из их голосов и взрывов. Будто ещё минута, и нужно будет хватать автомат.       С его возвращения в штаты прошло полгода, а три дня назад было закрыто дело об убийстве его жены и дочери. Нет, он не был на их похоронах — не успел. Не видел их тел, не знал, как они выглядели после инцидента. Полиция бросила расследование: сказали, мол, насильники скрываются, вероятно, в другом штате, а следов у них нет — поиск бесполезен. До смешного глупое враньё. И до дрожи злящее. Он чувствовал, как внутри него ярость раскаленным молотом долбит по сердцу, заставляя сжимать зубы, сжимать кулаки. Тогда он замахнулся, толкнув от себя стеклянный стол, его глаза блестели, а по гостиной разносился грохот, и десятки осколков осели по полу. Нет, так больше нельзя.       Если не чёртова полиция, то он сам должен был узнать все обо всем. И он собрался на кражу.       У него не было времени для того, чтобы продумывать свой план детально, и для ознакомления с бумагами о экспертизах, процессуальных собраний, о следствии. Его ждут бессонные сутки. Найти адрес лаборатории. Убедиться в том, что объект малоохраняем. Проникнуть и взять то, что ему необходимо. Он постыдится избавится от тех, кто встанет на пути его решительного желания добиться правды, справедливости и отомстить людям, сломавшим ему жизнь. Ему было необходимо на Стокгольмское авеню, дом 11, помещение 1. Кажется, когда-то он уже видел это место. Дорога заняла мало времени — всего полчаса и, глубокой ночью, он стоял напротив лаборатории, в которой делали экспертизу тел его семьи.       А теперь все вышло вот так.       Лаборантка задыхалась от кашля, сидя на стуле, а ему было стыдно. Он угрюмо наблюдал и за тем, как женщина опускается вниз, сталкиваясь коленями с холодной напольной плиткой, как она собирает вещи в свою сумку, как судорожно вздыхает. Когда нападаешь на незнакомого человека, стоит рассчитывать на то, что он, возможно, окажется болен, его хватит удар или что-нибудь на подобие того. Страшно. Впрочем, он готов дать себе слово, что ему больше никогда не придется ни на кого нападать и покушаться.       — Да, конечно, — он делает неуверенный шаг в сторону, быстро топая в кабинет, из которого вышла женщина, поглядывая за спину, чтобы убедиться, в том что та не выпускница манхеттенсого театрального, и не решила ловко сыграть с ним в спектакль. Пока её чокнутый гость уходит за водой, Лиза успевает перевести дух и хоть немного прийти в себя. Значит, он действительно тут не за тем, чтобы поубивать всех присутствующих — то есть саму Минчи. Это его, конечно, не оправдывает ни в коей мере, но хотя бы есть шанс выйти отсюда живой. И уволиться поутру. Похититель поднимает стакан со стола и послушно несет ей, приседая на одно колено, а затем свешивая с него локоть. — Надеюсь, вам лучше? Мне в самом деле жаль.       Хочется глупо пообещать, что он больше так не будет.       — Спасибо, — выпив воду практически залпом и постаравшись не захлебнуться, Лиза осматривает мужчину с усталостью и раздражением во взгляде. — Насколько может быть лучше в данной ситуации — да.       В голосе её невольно скользят злобные стальные нотки, выдавающие недовольство.       — Не тяните. Чего хотите?       — Надеюсь, у вас есть доступ к архиву? — звучит совсем уже безобидно и кротко, он помогает даме подняться на ноги. — Дело в том, что год назад мои жена и дочь погибли, а три дня назад полиция бросила расследование. Подкупили, — он горько усмехается. Из-за разбитого окна становится холодно. — В документах и выписке из участка стояла печать с логотипом и адресом этого места, здесь проводили судебную экспертизу. Видите ли, я не могу оставить это просто так, мне нужно добраться до истины. Вот серийный номер. Поможете мне? — он протягивает Лизе свой телефон с фотографией.       — Архив? Да, туда у меня есть доступ, — встав на ноги и немного затормозив, чтобы проверить устойчивость, она идет рядом с гостем, нехотя придерживаясь за его руку. Не хватало для полной картины свалиться с очередным приступом, при воспоминании о которых в груди снова отдает болью, что заставляет женщину поморщиться. — Если полицию, как ты говоришь, подкупили, то имеет ли смысл искать в материалах лаборатории? Если там не полные дураки, то все неудобное спрятано куда надёжнее, чем архив экспертизы.       — Если полные дураки, мисс, то мне повезет. А если нет, то я хотя бы предприму попытку что-то узнать, — похититель пропускает её вперёд, обращаясь исключительно вежливо и бережно. В конце концов, воспитание у него отменное, пусть он и старается строить из себя незнамо что. А голос практически безжизненный, и внутри будто бы становится совсем пусто, несмотря на близость к его долгожданной цели. Он не может этого чувства объяснить. — Если ничего не найду, буду не менее вам благодарен.       Она ежится от холода, ускоряет шаг и быстро ныряет в одну из дверей, пальцами прихватывая чужой телефон. В этом есть резон: чем быстрее она ему поможет, тем скорее и сама отсюда уйдёт.       — Нам сюда, — Лиза замирает перед тяжёлой дверью, выразительно кивнув на неё мужчине. — Ну, дорогой, открывай. Ты хорошенько приложил меня о дверь, потому придётся поработать тебе, — она даже не шутит. Получив открытый выход, Минчи заходит в архив, по-хозяйски исследуя стеллажи, пока на одном из коробов не обнаруживается нужный номер дела. — Доставай вон ту папку. Это то, что тебе нужно, но изучай здесь. Хочешь — отфотографируй, хочешь — перепиши, — устало вздохнув, она опирается бедром о стол. Никакой больше ночной работы.       "Лиза Минчи" — так гласит бейджик на длинном халате женщины. Непринужденная манера речи лаборантки быстро адаптирует его к открытому разговору, но даже так похититель не может позволить себе говорить столь же неофициально.       — Спасибо за помощь, мисс Минчи, — он опускает женщину на стул, а сам подходит к нужной коробке, доставая из неё файл, соответствующий номеру документа, высвечивающегося на экране старого телефона. Он морщится в полумраке и старается найти свет, прежде чем сесть за архивный стол напротив лаборантки и развязать узел на папке, слегка запылившейся от времени. Её вряд ли часто использовали. Пальцы перебирают страницу за страницей, на которых помимо химических анализов, учёта и лабораторных исследований присутствуют фотографии. Он глядит на них долго, бесцеремонно открепляя от одной из страниц карточку, слегка посветлевшую из-за отблесков ламп.        Развернув стул вполоборота и опираясь на стол, она внимательно начинает наблюдать за мужчиной, что перебирает содержимое короба, пока не находит нужную папку. Точно нужную, это становится понятно по тому, как напрягаются его плечи. Лиза терпеливо выжидает, взглядом скользя по тем же страницам, которые хорошо помнит: токсикология заняла слишком много времени, чтобы выкидывать её из головы. И, переводя взгляд с сухого отчёта на лицо, Лиза замечает то, чего, наверное, не должна была бы видеть. Похититель подносит к губам ладонь, прикрывая их, и выдерживает долгое молчание. На фото в карточке оказываемся изувеченное обнажённое тело ребёнка, истекшее кровью и смертельно бледное.        Он не замечает того, как по его щекам катятся скупые горькие слезы. У края карточки значится: "Вторая жертва по делу 144. 2008.19.04"        Хотел ли он знать правду?       Если бы Лиза могла — закурила бы. Но увы, нельзя, да и спалить архив точно не хотелось. Она все еще не может понять, что происходит. Этот человек то бьет её головой о дверь, а то обходится довольно осмотрительно и осторожно, то плачет. Из-за этого диссонанса женщина теряется окончательно.        — Прежде чем ты пойдёшь дальше, подумай, что тебе это даст. Я понимаю твоё желание отомстить, но оно не вернет ни жену, ни ребёнка. Если ты не готов, то закрой материалы. Если ты видишь в себе силы после прочитанного идти дальше — переворачивай страницу, — быть может, звучит это грубовато, но Лиза, оказавшись невольной наблюдательницей, предлагает этот выбор с полной серьёзностью. Неизвестно, как этот человек отреагирует на отчёт, и ей хочется заранее нейтрализовать потенциальную катастрофу в замкнутом пространстве.       — Ей было всего четыре года, — его тихий шепот разрезает тишину.       — Соболезную. Вряд ли это принесёт утешение, но соболезную, — замок из пальцев дрожит. Лиза складывает руки одна на другую, упираясь ими в стол и внимательно смотря на мужчину. Сейчас он кажется не жутким, а уставшим. Безмерно, смертельно уставшим. Она даже может это понять, но где-то в глубине души надеется, что этот человек не устремится в сторону разрушения.       Он же поднимает глаза на чужое лицо и длинно выдыхает, вкладывая фотографию меж страниц. Некий мистер по фамилии Чжун — если опираться на фамилии жертв а карточке — продолжительно не разрывает зрительного контакта с женщиной. Обдумывает её слова, слишком уж сильно похожие на правду: Что ему это даст? Какой результат принесёт преступление закона, проникновение в лабораторию, горькая правда, о которой он и без того знает? Что принесут ему попытки доказать несправедливость, выплеснуть ненависть? То, что она говорит — правда. Увы, он не сможет по крупицам собрать свою семью, не сможет воскресить мёртвых, не сможет отмотать время на годы назад. Он лишь позволяет себе падать глубже в бездну, тонуть в грязи, не бултыхаясь и не стараясь выбраться. Он возвращает взгляд на страницы папки, все-таки беря себя в руки и переворачивая листы. Снова вчитывается в текст, чёрным по белому читая о отравлении, о биохимии. Он закрывает папку уже через десяток минут, к фотографиям не возвращаясь, а лишь отодвигая бумагу чуть дальше от себя, давая понять — он не будет это фотографировать, переписывать, заучивать или ещё как-либо орудовать этой информацией. Пусть оно будет где-то внутри него. Пусть будет шрамом, пусть будет ошибкой и камнем, повязанным вокруг шеи. Но он выпрямится, встанет ровно и не даст ему утянуть себя вниз.       Они бы этого не хотели.       — Если захотите, то расскажите о проникновении. Так будет справедливо. Ваша злость рациональна, я бы тоже не хотел лезть в чужие семейные дела, наблюдать за этим жалким спектаклем и быть подвергнутым риску. Вы простите меня, я выплачу вам компенсацию в любом размере, буду должником.       — Мне придётся заявить о проникновении. Как минимум потому, что разбитое окно вызовет много вопросов, — она забирает папку, завязывая её и убирая обратно в короб. Скорее всего очень надолго, если только какой-то новый комиссар не вздумает поднять дело. — Впрочем, у нас два варианта. Первый: мы уходим, и я оставляю разбитое окно на милость того, кто первым придёт сюда утром. Второй: ты уходишь, а я вызываю охрану и провожу увлекательную ночь в компании служителей закона. Если быть откровенной, милый мой, мне вообще не нравится второй вариант, потому что я хочу спать. Но эти два пути объединяет одно — я не буду сдавать тебя. У меня на это... своя причина.       Закинув коробку на место, Лиза шумно вздыхает и машет рукой, словно кота выгоняя мужчину из архива. Его упорству можно позавидовать. До того она видела такое один раз, когда её близкий человек ради неё же переступил все грани. Тогда она смолчала, ограничившись только личной истерикой, и сейчас не видела в себе морального права закладывать и этого человека.       — Но счёт за врача я пришлю тебе.       Он подбирает со стола ручку и лист бумаги в клетку, записывая торопливо свой адрес и номер телефона, чтобы у неё было, куда отправить счёт.       — Моё имя Чжун Ли, я обязательно оплачу вам врача.        — Лиза Минчи. Не могу сказать, что рада знакомству.       — Я понимаю. Если вам потребуется что-то ещё, то вы можете ко мне обратиться. Я работаю преподавателем в академии, историк-религиовед. Если вам понадобится помощь социального работника, то я буду к вашим услугам, — мало ли, он страхуется. Наверное, теперь их разговор выглядит карикатурно.        — Учитель? Сразу было видно, что вор из тебя так себе. Не стоит, просто я знаю, на что способен человек, чтобы хоть как-то спасти того, кого любит. Возможно, это снова будет грубо, но в твоём случае ты больше искал помощи для себя. И не факт, что это не привело бы к куда более серьёзным последствиям, чем убитый в запале химик, — обычный учитель пришел в лабораторию, избил бедную лаборантку, извинился и ушёл. Однако, стоит ему протянуть женщине листок, как он мягко ей улыбается, кивая на слова.       — Я надеюсь, что у вас получится хорошо отдохнуть. Соболезнования я принимаю, ваши слова помогли мне иначе взглянуть на вещи. Даже не знаю, как далеко я мог бы зайти. Ваше начальство не шибко вас за это накажет? По крайней мере, мне хочется верить в то, что вас не настигнет штраф.        Она коротко кивает, выходя из архива, запирает дверь и жмет плечами.       — Мы все иногда работаем ночами, охранники даже внимания уже не обращают. Но всё мои коллеги в курсе, что я работаю в наушниках, и потому то, что звон разбитого в другом конце коридора не донесся до меня, их вообще не смутит, — спрятав ключ, Лиза возвращается в кабинет, остановившись и внимательно осматривая обстановку. Особенно дверь. Ни вмятин, ни следов крови. Повезло.        Женщина снимает лабораторный халат, оставляя его на спинке стула.       — Тебе лучше уйти так же, как пришёл, дорогой. На входе стоят камеры, и если мы уйдем через главную дверь, то увлекательная беседа со служителями закона ждать себя не заставит, и даже самый большой дурак сможет сопоставить разбитое окно, мое обращение в клинику и то, что я выхожу с неизвестным в сопровождении. Так себе выйдет ситуация, золотко, потому лезь в окно, — ему не нужно долгих объяснений, чтобы понять, как им следует поступить в этой ситуации. Его сердце переполнено каким-то очень-очень скорбным спокойствием, тишиной, будто бы не бьется. Будто бы его вовсе там нет – в груди. Чжун Ли поднимает увесистую сумку Лизы, чтобы передать ей в руки, он не хочет её утруждать. Он бы вызвал ей такси за свой счет, да не может. Кажется, доползет домой только ближе к рассвету, потеряется где-то в глухих переулках, спрячется от людей, от мира, позорно скроет лицо за маской.       — Хорошо, — Чжун Ли кивает женщине понятливо и коротко, говорит тихо. — Надеюсь, вы выспитесь и придёте в себя. Мне хочется надеяться на то, что я не слишком вас повредил. Вижу, у вас проблемы с дыханием, — он аккуратно подбирает её руку, стараясь не показаться отталкивающим. Хотя, куда уж хуже, чем уже сейчас? Пожимает небольшую ладонь. — Спасибо еще раз, живите счастливо.       Отпустив руку женщины, он вновь уходит в тень лаборатории, покидая кабинет. Разбитое стекло трещит под его ногами, когда он пятится к окну, все еще оглядываясь на лаборантку, оставшуюся там, вдалеке, постепенно мутнеющей тенью. Незнакомой, непричастной, но такой, кажется, душевной, доброй спасительницей, которая его, в самом деле, подпустив ближе к греху, оттолкнула назад. Будто бы заставила его взглянуть в источник живой воды, чтобы в отражении он увидел своё, искаженное гримасой, отражение. Чжун Ли перелезает через подоконник и уходит, на слабых ногах шагая по тёмному району. Домой ему спешить нечего. Там его никто не ждет.       Чжун Ли пробыл в Ливане четыре года. И это были четыре года слепого, отчаянного ужаса. Их таких было много — глупых молодых парней, не знавших о войне ничего. Некоторых призывали, как его, вырывали из мирной жизни, а некоторые ехали туда, полные романтических иллюзий, подпитанных пропагандой и жаждой приключений. Думали, что смогут изменить мир, стать героями, а оказались в грязной, бессмысленной мясорубке. Тогда во всю на востоке шла национальная война. Перспективу быть солдатом он ненавидел — этот долг на него увешали все предыдущие поколения мужчин в его роду — это заставляло его быть по молодости скверным человеком, влезать в дурные компании, бунтовать. Долгу Чжун Ли противился столько, сколько мог. Первые месяцы Чжун Ли провел в учебном лагере, где их, как скот, дрессировали убивать. Инструкторы кричали, унижали, заставляли ползать по грязи, стрелять до тех пор, пока руки не отказывали. Он видел, как ломаются люди, как их лица становятся пустыми и безразличными. Но он держался, стиснув зубы, стараясь не думать о том, что его ждет впереди. А впереди была настоящая война. Сначала — редкие перестрелки, потом — все более частые и ожесточенные бои. Он видел, как умирают его товарищи, как их тела разрывает на куски осколками снарядов. Он научился не чувствовать ничего, кроме животного страха и инстинкта самосохранения. Он научился убивать, не задумываясь.       Однажды, во время штурма какого-то села, он увидел молодого мальчика. Она стоял посреди улицы, сжимая в руке автомат. Его глаза были полны такого ужаса, что у него сжалось сердце. Он опустил оружие, подошел к нему. Мальчика взяли в плен. Тогда Чжун Ли еще не знал, что там, дома, у него тоже больше нет семьи. Ни жены, ни дочери. Они оказались убиты теми бунтарями, которых когда-то он считал за своих друзей.