Красный конверт

      Странное, странное чувство.       Ему нужно узнать о нем все, что он может. Обманом выведать детали его жизни, его симпатии, его страхи. Но он смотрит в эти темные глаза и хочет сделать это лишь для того, чтобы удовлетворить свое собственное любопытство. Поживиться этим. Желание проникнуть в чужую душу, словно вор в запертый дом, терзает его. Это что-то сродни одержимости, навязчивой идее, от которой невозможно избавиться. Он вдруг жаждет узнать, что скрывается за маской спокойствия и отрешенности, какие тайны погребены в глубинах его сознания. Каждая беседа превращается в тщательно спланированную операцию. Он задавал наводящие вопросы, подбрасывал намеки, внимательно следил за реакцией, словно охотник, выслеживающий свою добычу. И чем больше он узнавал, тем сильнее разгорался его аппетит. Но в глубине души он понимал, что эта игра опасна. Он рискует не только раскрыть себя, но и причинить боль тому, кого пытается разгадать. И все же, он не может остановиться. Это желание было сильнее него самого, оно вело его вперед, в темные лабиринты чужой души, где его ждали не только ответы, но и непредсказуемые последствия. Он, словно наркоман, зависимый от чужих секретов, готовый на все, чтобы получить очередную дозу информации. И эта зависимость пугала его самого.       В другой ситуации они могли бы стать хорошими деловыми партнерами. Может быть даже неплохими знакомыми, хорошо понимающими друг друга. Но сейчас, как бы чутко они не общались, они враги. И это — тайна для них обоих. Да что говорить, Бай Чжу уже знает, что Чжун Ли заметит эти мимолетные изменения в его мимике. Совершенно невпопад Бай Чжу ощущает себя усталым. На скачок давления не похоже, пусть его и нельзя исключать. Он смотрит на Чжун Ли, в диалог с которым вложено столько сил, и ощущает, как улыбка на губах кривится и дрожит. И в самом деле, изменение в выражении лица собеседника заставляет его своей внезапностью убрать в сторону палочки. Он откладывает их на стол, совершенно игнорируя наличие подставки и едва хмурит брови. Молчит, не спрашивает — дает доктору время для того, чтобы он объяснился. В конце концов, инструкции Чжун Ли получил еще в самом начале их совместного вечера.       — Прошу прощения, давление, — беспокойно взмахивает рукой доктор, бледнея. Он старается улыбаться умиротворенно, не беспокоя ни профессора, ни себя. — Итак, я полагаю, моё откровение не засчитано раз вы догадывались о том, что именно я скажу. Дайте-ка подумать.       — Доктор, — вздох мужчины слышится тяжелым. — Вам в самом деле необходим воздух. Вы засиделись, нужно скорее размяться, — впрочем, улыбка Бай Чжу оказывается достаточно убедительной для того, чтобы успокоить его. — Все верно, давайте-ка доедать и выдвигаться, а откровение свое оставьте на прогулку. Может быть, за это время вам в голову придет что-нибудь увлекательное, — он старается улыбнуться в ответ, его пальцы вновь поднимают столовый прибор. — Хотелось бы мне устроить вам хорошую прогулку, но, боюсь, я могу обещать вам цветочные массивы лишь через пару месяцев, господин, на дворе ведь страшный холод. Если, конечно, вы согласитесь, — он мягко смеется этой толике романтичности, что так ненавязчиво и наивно скользнула в чужих словах. Однако он также готов осознавать то, что через пару месяцев Бай Чжу вполне мог бы оказаться настолько далеко от него, что будто бы его и не было никогда. Нет, между ними было бы не расстояние, а пропасть. Черная дыра, в которую обычно попадало все то, что могло бы связать Чжун Ли с тем, с кем он предполагал связь. И он сам был создателем этого всепожирающего механизма. В нем не было пощады к тому, что заставляло его испытывать чувства. Он был готов стать беспощаден и к Бай Чжу.       — Вы правы, — беспомощно соглашается врач, стараясь поддерживать мирную улыбку. Эта секундная слабость ощущается сдачей позиций, пусть даже она подсветила ярче отношение Чжун Ли. Доктор пытается убедить себя в том, что это значимый факт, который стоил того.       Какое-то время они едят в полной тишине. Сосредоточенно, словно они оба только сейчас вспомнили, ради чего сюда пришли. Бай Чжу концентрируется на том, чтобы его движения не выглядели слишком заторможенными, а сам он слишком вымотанным. Усталость не так тяжело скрывать, как физическую боль или презрение, но это, по иронии, наиболее изматывающее занятие. Вкуса еды доктор практически не ощущает. Бай Чжу не знает о чём сейчас думает профессор. Но ясно как день что давать ему время остаться сейчас наедине со своими мыслями – плохая и даже опасная затея.       Бросив несколько намеренно неловких взглядов на собеседника, Бай Чжу тихо вздыхает, беря вину за перерыв в беседе на себя.       — Может быть пока что поделитесь впечатлениями от этого места? — примирительным тоном начинает он, — Я время от времени здесь бываю из-за того, что меню тут сочетает кантонскую кухню с кухней Цзянсу. Даже имея ограничения по рациону, меня восхищает местная готовка. Мало кто решится на такое сочетание только ради вывески "китайский рыбный ресторан", ведь в Америке слишком сложно найти нужные ингредиенты подходящего качества, да и повара с достаточным мастерством для блюд Су. Тем не менее, в этом ресторане отлично справляются и с тем, и с другим. А ещё здесь достаточно просто договориться относительно состава блюд.       Чжун Ли аккуратно вытягивает салфетку из салфетницы и промакивает уголки губ. Впрочем, от его ужина остаётся один лишь последний бао, который он бы с удовольствием предложил Бай Чжу, однако по незнанию не решается. Ему становится во много раз спокойнее, когда он видит, что доктор подкрепляется и выглядит, кажется, чуть свежее, чем пару минут назад. Он даже хочет это заметить вслух но его перебивают.       — Здесь хорошая атмосфера и, честно признаться, достаточно недурная кухня, — он кивает, сконцентрировано раскладывая все по "своим местам". Использованную салфетку он расправляет, кладет в тарелку, предварительно промокнув палочки ей же. Столовые приборы помещаются на подставку, подставка становится в ровном горизонтальном положении. Чжун Ли не способен замечать в своих действиях этой дотошности, все происходит по инерции. Даже тарелки становятся в каком-то особенном порядке. С плохо скрываемым интересом Бай Чжу, заканчивая трапезу, наблюдает за процессом наведения порядка на другом конце стола. Нет, это совершенно не странно. Просто очень любопытно. Если бы он не изучил медкарту Чжун Ли, то, к своему стыду, не придал бы его действиям никакого значения. — Однако я нечасто посещаю подобные места. Я люблю готовку, и занимаюсь этим дома, когда у меня есть настроение для того, чтобы побаловать себя. У меня достаточно свободного времени, но, возможно, приготовление блюд своими руками доставляет мне больше удовольствия. В последний раз у меня получилось весьма недурно приготовить го-те.       Своим рассказом он как бы дает Бай Чжу доесть, выискивает в кожаной сумке кошелек и просит официантку, обслуживавшую их, подойти.       — Прошу, принесите нам счет, — он мягко улыбается девушке. Пара недолгих мгновений, и Чжун Ли расплачивается картой, проверив чек.       — Вот как, — подхватывает диалог доктор с неизменной улыбкой, совсем капельку рассеянной. — Мне тяжело вас понять в этом плане. Я умею готовить, но не очень люблю это делать. Особенно что-то сложное. Это отнимает слишком много времени.       Ещё немного и Бай Чжу мог бы решить, что его приглашают на домашний ужин. Мог бы, если бы он сам не отрезал возможности для их последующей встречи. Чжун Ли не выглядит настолько самонадеянным человеком чтобы питать пустые надежды.       Ведь так?       — Не забудьте вернуть бонсай на место, — смешливо подсказывает доктор. Чжун Ли, посмеиваясь то ли собственным словам, то ли последующим действиям, двигает на место бонсай, предварительно отставив стакан с водой в сторону. и тоже на "положенное место". Честно его слово, Чжун Ли практически забавный в своей строгой педантичности. После того, как официантка отходит от столика, Бай Чжу достает уже свою сумку и безошибочно находит в ней контейнер с таблетками. Как и профессор, он едва придает значение действиям, которые выполняют его руки, беззастенчиво вытряхивающие вечернюю порцию медикаментов и наливающие стакан воды. Проглотив горькие таблетки, доктор, не рассиживаясь ещё дольше, плавно поднимается из-за стола. — Если у вас вдруг созрело другое предложение для дальнейших планов — самое время его озвучить. Чувствую себя, если честно, неловко из-за того что навязываю вам свои желания.       Чжун Ли ему вторит — поднимается со своего места, нащупав в кармане брюк ключи от машины. Он почти что провожает доктора через весь зал к широкой вешалке у входа. Встретившейся по дороге официантке он очень вкрадчиво, уважительно склоняет голову в поклоне. Из его уст слышатся негромкие, честные слова благодарности. Высмотрев на вешалке верхнюю одежду своего спутника, первым делом, он подхватывает именно ее, ненавязчиво подцепляет пальцами откуда-то сверху. Лицо сконцентрировано, движения — бережные. От вещей Бай Чжу пахнет чем-то совсем незнакомым. Это не одеколон, не запах клиники. Что же это такое?       — Позволите помочь? — он спрашивает это столь же аккуратно, как если бы интересовался чем-то предельно личным. В руках Чжун Ли расправляет верхнюю одежду доктора, чтобы тот оделся. При наблюдении за некоторыми людьми комментарии излишни. Так Бай Чжу, ловя периферией зрения и сознания мелкие жесты Чжун Ли, лишь тихо вздыхает про себя. Слишком галантный, слишком возвышенный, слишком непоколебимый. Слишком правильный. Бай Чжу не понимает. Но, так и быть, принимает на этот вечер. Он благосклонно кивает Чжун Ли и разводит руки, позволяя одеть себя. — Уверены, что не сможете замерзнуть на прогулке?       — Если станет слишком холодно, мы закончим беседу у вас в машине.       Когда пальто оказалось на его плечах, Бай Чжу ещё раз кивает мужчине с улыбкой. Неторопливо застегнув все пуговицы и придирчиво поправив шарф, он дожидается своего спутника, и оба они выходят из ресторана. На улице, тем временем, начинает идти мелкий частый снег. Измученные в осенней влаге, дороги ещё не покрылись искрящимся в свете фар слоем снежинок, но к утру они точно будут переливаться чистым белым блеском. Становится самую малость холоднее, если не теплее. Бай Чжу поднимает голову, глядя в темное-темное небо, словно выискивая что-то наверху. Наконец, он вздыхает будто бы таки сумел надышаться свежим воздухом вдоволь, облекает руки в тонкие перчатки и преданно смотрит на своего спутника.       — Благодарю вас за ужин, господин Чжун Ли.       Бай Чжу подставляет локоть, предлагая подхватить себя за руку и повести к нужной машине.       — Это мне стоит благодарить вас, — говорит профессор, мягко взяв доктора под руку.       Он лишь мельком замечает то, как его спутник наслаждается холодным воздухом ночи. На небе не видно звёзд, там лишь темно-рыжие отблески огней большого города на плотных снежных облаках, нависших над Нью-Йорком. Он отводит его на парковку сбоку от ресторана, ключи от машины характерно взвизгивают, слышится щелчок двери. Чжун Ли пропускает Бай Чжу на переднее сидение, открыв перед ним дверь. Как только машина заводится, плеер самозабвенно включается и воспроизводит аудио со старой-старой флешки, которую Чжун Ли использовал ещё лет пять назад. По салону тихо разносится "Отель Калифорния". Он кидает взгляд на Бай Чжу, шевелящегося сбоку, чтобы убедиться в том, что доктор устроился и пристегнулся. Цепким, хозяйским движением Чжун Ли забирает сумку из его рук и убирает на заднее сидение. Беспардонно свойское обращение со своими личными вещами Бай Чжу напрягает. Но он не подает виду. Лишь столь же цепко отслеживает взглядом траекторию перемещения сумки, и, успокоившись, бросает Чжун Ли свою обычную улыбку. Вскоре доктор отворачивается к окну. Поездка до беттери парка не занимает у них и более десяти минут, однако все это время они проводят в молчании. Странном, едва напрягающем, таком тихом, что оно способно даже заглушить плеер. Уже совсем темно. От проносящихся мимо слепящих огней встречных машин и вывесок зрение Бай Чжу замыливается. Он прикрывает глаза, и могло бы показаться что кардиолог задремал, если бы не то с какой привычной для себя плавностью он задвигался, отсоединяя ремень, когда они прибыли на место. Отследив путь Чжун Ли, Бай Чжу терпеливо дожидается его и, когда тот распахивает дверь, встречает неподдельно теплой улыбкой.       Бронкс всегда казался ему маленьким. Он маленьким и был.       Оказавшись на месте — на парковке прямо напротив решетчатых ворот — Чжун Ли, как и прежде, обходительно открывает перед мужчиной дверь.       — Как и ожидалось. Запах холодной воды и лавочек с хотдогами, — Чжун Ли тихо смеется, выпуская губами пар и закрывая автомобиль на ключ. Теперь наступает его очередь, согнув руку в локте, предложить взяться за него. — Пошлите господин. Вы все ещё размышляете над своим ходом?       Если честно, ему приятна вся эта забота со стороны профессора. Крайне приятна. И льстит тот факт, как легко удалось очаровать такого неприступного человека, и ненасытное самолюбие на время удовлетворяется этим вниманием.       Бай Чжу ухватывается за руку своего проводника.       — Нет, но у меня уже есть несколько идей для своих откровений, — доктор загадочно улыбается. И кивает в глубину парка. — Пойдемте к воде. Там вид чуть больше способствует разговорам, — он задумывается на несколько секунд, — Позвольте только забрать с собой телефон из сумки.       Прихватив с собой гаджет и спрятав его в карман пальто, Бай Чжу вновь обвивает локоть спутника прежде чем они выдвигаются по намеченному маршруту. Его загадочная улыбка вызывает у Чжун Ли что-то неоднозначное. Он закрывает машину и шагает вперед за руку с доктором. В тусклом свете фонарей парка кроны широких деревьев отбрасывают много тени, они оказываются способны скрыть от профессора Бай Чжу практически сразу же. В этом находится что-то непредсказуемо-тревожное для него. Будто бы теперь им становится еще теснее, чем в ресторане, и доктор Бай вдруг оказывается способен накинуться на него в этой тени. Напасть, вцепиться в него своими длинными клыками свирепого змея. Профессор не может объяснить этого чувства, оно столь расплывчато и столь неординарно для него.       — Итак, — спустя некоторое время начинает Бай Чжу, — мы остановились на вредных привычках. У меня их, как вы поняли, нет. Но я не безгрешен. К религии я не имею никакого отношения, но, если ориентироваться на христианские смертные грехи, думаю, моими были бы зависть и уныние.       Ладонь Бай Чжу греет его предплечье. Он чувствительно реагирует на соприкосновение их рук, буквально кожей ощущая довольство доктора происходящим.       — Зависть? — Чжун Ли все-таки ловит блеск чужих глаз своим взглядом, когда они минуют открытое пространство с лавочками. Сырость делает холод. Длинная аллея парка заканчивается светом городских огней, впереди видно форт, а где-то справа мелькает фигурка статуи свободы. — Это смелое откровение, доктор, я благодарен вам за честность. В свою очередь, я признаюсь, что бываю гневлив и тоже впадаю в уныние.       Вопреки своим словам Чжун Ли вновь тихо усмехается.       — Да, уныние развеивается хорошей беседой, господин Бай Чжу. Мы все-таки способны счесть это исповедью, а, может, даже и причастием. Правда, кажется, мы с вами все еще топчемся на грани греха и безгрешности. Вы ведь столь бесстыдно заставляете меня делиться с вами моими самыми сокровенными тайнами. Вы обязаны их хранить.       Ах, так профессор всё же переживает за свои тайны. Поздно же он спохватился.       — Господин Чжун Ли, мне казалось, что это… — Бай Чжу мнётся. Формулировка, которую он по привычке хотел бы использовать, звучала бы слишком напористо. Неподходяще тому, кем он пытался быть в глазах этого мужчины. — Мх. Очевидная часть нашего общения сегодня? И взаимная, — доктор шумно выдыхает и расстроенно сводит брови. Он совершенно забывает о том, что сейчас, в потемках, единственный инструмент, который остается в его руках – это голос. Серьёзный, но грустный. — Мы оба сегодня сказали многое. И даже если в будущем нам не удастся встретиться вновь, обоим предстоит держать эту встречу при себе. Договоримся что всё, что было сегодня, останется в этом дне.       Любой другой человек в этот момент мог бы разорваться от мук совести. Но Бай Чжу, произнося самую наглую ложь за этот вечер, едва придаёт ей значение. Это лишь слова. А Чжун Ли — лишь человек. Даже если интересный. Он, в любом случае, обычная цель, испытывать сочувствие к которой не входит в его обязанности.       Холод щиплет нос и щеки. Бай Чжу чуть крепче сжимает локоть своего спутника, глядя куда-то в черную даль залива. Шаг Чжун Ли шире и ровнее, это ощущается даже при совсем неторопливой прогулке. На лице доктора застывает смесь ностальгической печали и спокойствия. И они же перекочевывают и в его интонации.       — Позвольте спросить, почему вы так удивились тому, что я могу быть завистливым? — едва склоняет голову доктор, так, чтобы самым краем глаза различать лицо собеседника. Вернее то, что от него можно было увидеть. Наверное, если подумать хорошенько, зависть и правда может оказаться одним из списка пороков Бай Чжу. Правда, ближе к концу списка по значимости. А Чжун Ли чувствует его взгляд своим виском, хоть и старается совсем не поворачивать голову, лишь прижимает чуть ближе к себе, стараясь согреть руку доктора своей. Впереди видится витая арка, из длинного, плетущегося кустарника. Они проходят насквозь, оказавшись на открытом пространстве, усеянном вдоль лавками. Впереди, за перилами, на которых блестят кованные замки с инициалами, тихо шумят воды залива. — У меня, к сожалению, слишком много поводов для этого чувства. Я пытался позавидовать даже вам сегодня, помните?       Воздух кажется холодным, и потому, потревожив доктора, профессор спешит плотнее запахнуть пальто.       — А ведь хорошо здесь, — теперь, когда они подходят к самому краю смотровой площадки, он может снова разглядеть собеседника под светом фонарей. — Все просто, господин Бай. Вы говорите о своих выборах так, словно вы о них не жалеете. Помимо этого вы понимаете, что моя жизнь может быть несладкой. Мы многим поделились, однако мы совершенно ничего не знаем друг о друге. Возможно подсознательно это наша с вами прихоть. Однако я чувствую, что вы понимаете, что вы способны добиться очень многих вещей от меня. Разными способами. И не только того, чему вы завидуете.       Поймал.       Он его и правда поймал.       — Вы довольно странно формулируете собственные желания. Через других. Кажется, я начинаю понимать, как вы управляете собственной жизнью, – доктор тяжело вздыхает. Впору было бы отстраниться, разорвав их слишком тесный контакт, но Бай Чжу не позволяет себе этого. И крепче обвить руку собеседника тоже не позволяет. Лишь сжимает ладонь в кулак в кармане. – Впрочем, осуждать вас я не стану. Это не моё дело. Я готов дать вам клятву, но я рассчитываю на взаимность. Подумайте, сможете ли вы сдержать данное слово. Можете ответить потом.       Беседа вновь встает на осуждающую паузу. Бай Чжу глубоко вдыхает влажный солёный воздух. Он следует примеру собеседника, кутаясь в одежду, поправляя шарф. И слушает. Ветер треплет его волосы, шумит и буянит.       Он тихо слушает, как над ним практически насмехаются. Значит, ему не показалось, и профессор взаправду прозорливее, чем выглядит. Очень плохо. Бай Чжу слушает, и понимает, что слишком увлекся своей игрой. Уже слишком поздно становиться осторожнее.       Главное — не начать спорить.       В кармане доктора коротко вибрирует телефон.       — Вот как. Что ж, я вас услышал. Спасибо, что ответили мне честно, — Бай Чжу оборачивается на спутника, недолго разглядывая его лицо. Улыбается ему, картонно, гнуто. И отворачивается, глядя в темноту, быстро теряя улыбку и оставляя на лице маску хрупкого спокойствия. Отчётливо демонстрируя, что ответ его расстроил. Эти слова заставляют мужчину опустить взгляд в пол и на долгие несколько секунд упереться им куда-то в заледеневший асфальт. Он чувствует себя практически осажденным, но совсем не понимает, что именно дало ему этот эффект. Он был с Бай Чжу простодушен, он выдал ему все, как на ладони, он был честен, и он открыл дверцы внутрь. Он делает шаг и чувствует, как шаг делают от него. Затем Бай Чжу шагает навстречу и, будто пугаясь, самому Чжун Ли приходится отшагнуть назад. Ему тяжело назвать это танцем, однако он готов искренне пожелать, чтобы уже скоро музыка стихла, и они оказались лицом к лицу. — Вы правы, здесь хорошо. За это я и люблю Беттери Парк.       Чжун Ли не спешит отвечать, однако предупреждающе озвучивает.       — Сейчас моя очередь, — эта улыбка не настоящая. профессор чувствует это слишком хорошо. Похоже, Бай Чжу действительно может быть глубоко несчастен. Может быть потерян, может быть убит горем. Может быть задавлен жизнью и иметь слишком мало времени.       Профессор не знает, что делать. Он лишь устремляет на него взгляд, накрывая своей горячей ладонью его руку. Ту, которой Бай Чжу держится за его локоть. Он накрывает ее крепко, извиняясь, умоляя, согревая одним лишь недолгим прикосновением. Следом он тянется еще чуть ближе, поправляя украшение на очках, случайно заправленное в шарф, не отрывая глаз от полу-грустного лица. Доктор оборачивается на своего собеседника, когда тот касается украшения, и сталкивается с ним взглядом. И, несмотря на сухой тон и сдержанный вид, глаза Чжун Ли пытаются извиниться за него. Всего него, какой он есть. Румянец, как он и хотел, словно по нажатию на кнопку, поджигает его щеки. Он чувствует тепло его руки, мимолетное, но такое необходимое сейчас им обоим, пусть и с разными целями. В этом прикосновении — нежность, забота, сожаление о сказанном. Он опускает взгляд на руку профессора, накрывающую его ладонь, и легкая дрожь пробегает по телу. Это больше, чем простое утешение. Ему так это нравится. И даже когда Чжун Ли касается его очков, доктор Бай вздрагивает. Этот жест – как будто прикосновение к душе. Он поднимает глаза, а п глазах напротив — целая буря эмоций, скрытых за маской сдержанности. И Бай Чжу видит в них, в первую очередь, признание. Признание в том, что он не идеален, которое трогает его до глубины души.       — Знаете, доктор, я люблю коллекционировать старинные предметы. далеко не все они памятные, но среди них есть особенные. в моей коллекции есть украшения, посуда, вазы, часы. боюсь, мой дом показался бы вам захламленным.       Не умеет этот человек говорить прямо. За него могут сказать действия, могут сказать неосознанные жесты. Он может сказать намеком. Но не прямо.       Скорее всего, он и сейчас пытается сказать что-то не напрямую. Скорее всего, до этого он тоже имел в виду не то, что говорил, и, может быть Бай Чжу испугался его напрасно, оттолкнув одним и те же способом уже дважды.       Ещё чуть-чуть, и Бай Чжу стало бы совестно.       Но потом он вспоминает, что ему же это на руку. И мягко сжимает кисть Чжун Ли.       — Это хорошее откровение, — аккуратно, будто примеряясь, улыбается Бай Чжу. — Главное, чтобы вам хватало места в доме вместе с вашей коллекцией.       Он вновь отворачивается, глядя сквозь перила на воду. И, едва пауза становится неудобной, он чуть крепче сжимает пальцы.       «Пожалуйста, подождите.»       Он продолжает задумчиво молчать. Хотя на самом деле в его голове поразительно пусто.       — Я, наверное, тоже в каком-то смысле коллекционер, — спустя время начинает Бай Чжу, дав себе сделать перед этим глубокий вздох. — У меня дома много растений. И большая часть из них памятные. Я покупаю их в честь каких-то событий. — с Чжун Ли стоило говорить на его языке. Но язык действий Бай Чжу не понимал. Он не знал, что именно ему пытались сказать и какого ответа ждут сейчас. Так что он, больше на удачу, чем с какой-то целью, аккуратно прижал голову к плечу спутника. — Думаю, завтра мне нужно будет зайти в цветочный после работы.       Чжун Ли не знает в какой момент он перестает дышать. Тогда ли, когда Бай Чжу сжимает пальцами его руку, разглядывая воду, что под порывами ветра тихо, но все же бушует? Тогда ли, когда его висок прижимается к его плечу? Как он это сделал? Он опускает кроткий, мягкий взгляд на доктора.       — Не переживайте, моего дома хватит на все, к чему потянутся мои жадные руки. Позвольте заметить, ваше хобби уникально. Какое растение вы намереваетесь приобрести?       — Скорее всего я приобрету иберис, — протягивает Бай Чжу, на пару секунд прищурившись слишком уж хитро. — Это лекарственное растение, используемое в кардиологии и гастроэнтерологии. Давно хотел попробовать вырастить его в домашних условиях.       — Кажется, я понимаю, о каком растении речь. Хоть у меня и есть лишь пара суккулентов дома, за которыми я ухаживаю почти что по инерции. Пошлите, пройдемся к беседкам, — легкий утягивающий жест и кивок головы в сторону манят доктора следом. — Вы редко здесь бываете? Я часто гуляю один на выходных, посещаю парки, кафе. Меня это расслабляет. Не так давно мои ученики подарили мне билеты в оперу, и свои выходные я посвятил просвещению. Бывает такое, что дети благодарят меня разными очаровательными глупостями вроде наборов сладостей или дорогого алкоголя. Может, впредь мне стоит передавать конфеты вашей подопечной?       Терпеливо удерживая молчание, Бай Чжу слушает, расчленяя слова профессора на части и выискивая в них что-то новое, что можно было бы прочитать об этом человеке между строк. То, насколько легко Чжун Ли поддается жалости, уже не новость. А вот то, как он кидается защищать объект своей жалости, становится интересным наблюдением. Бай Чжу прячет этот вывод куда-то в папку личного дела Чжун Ли у себя в голове. Резко двинувшийся назад Чжун Ли застает своего спутника врасплох. Бай Чжу рефлекторно стискивает его локоть крепче, отодвигаясь следом. Растерянно взглянув на мужчину, он смущенно улыбается и ослабляет хватку. На предложение уйти от воды он молча кивает, послушно следуя за Чжун Ли и слушая его болтовню.       — Вы можете баловать её, если пожелаете, — посмеивается Бай Чжу, прикрыв губы ладонью. — Можете оставлять гостинцы на стойке администратора в клинике для Цици. Но ни в коем случае не на моё имя, если хотите избежать странных взглядов, — доктор тихо смеется вновь и убирает руку от лица. — Персонал слишком хорошо в курсе моих проблем со здоровьем, так что вас могут вежливо попросить воздержаться от дальнейших передачек. А насчет прогулок — у меня, чаще всего, нет времени гулять. Так что я бываю здесь реже, чем хотелось бы. Как и в других парках.       Чжун ли задумчиво прищуривается, пропуская в беседку Бай Чжу, и лишь после заходя следом — его заставляет это сделать имя девочки. Рука, которую доктор успел согреть своей, теперь замерзает, и профессор незаметно прячет ее в карман, будто бы на это способны обратить внимание.       — Цици? Значит, она тоже китаянка, — он кивает самому себе. Сама суть того, что этот ребенок остался один в этом мире, совсем одинокий и без тех, кто мог бы ей помочь, удивительно сильно трогает его. Он хотел бы ее увидеть. — Хорошо, буду знать. Если я решу побаловать вас подарком, то я, скорее, захочу передать его из рук в руки. Мне нужно будет постараться для того, чтобы найти то, что могло бы вам не только подойти, но и понравиться.       Удаленность от фонарей и плотность окошек погружает внутренности беседки практически в темноту. Слабое ночное освещение едва-едва разгоняет мрак, особенно около входа, но, чтобы увидеть лицо собеседника, нужно хорошо напрячь зрение. Бай Чжу несколько нервничает. Неужели Чжун Ли решил таким образом сосредоточиться на одном лишь голосе, не отвлекаясь на мимику, и убедиться в том, что его собеседник тот ещё порядочный лжец?       — Можете попробовать действовать наугад, — нежно отвечает доктор. Правда, его улыбку почти целиком поглощает густой сумрак беседки. Интонации он подбирает самые мягкие из возможных. — Мне не так сложно угодить. Но подсказать вам я не могу.       Бай Чжу и сам страдает от того что плохо видит спутника. Он снова аккуратно берет Чжун Ли за руку и присаживается на одну из лавочек, приглашая профессора присоединиться.       Телефон в кармане снова вибрирует. Бай Чжу снова игнорирует его.       — К слову, очень ценю комфорт. А такие прогулки, как эта, да и те, о которых вы твердите, звучат прекрасно, — тихо произносит доктор. — Но, как я и говорил, моё время мне не подвластно, — теперь он вздыхает. — Однако я, кажется, задолжал вам откровение. — Бай Чжу замолкает на некоторое время, обдумывая варианты. И наконец находит подходящий. Он начинает говорить медленно и очень сосредоточенно, — Несколько раз я бывал при смерти. И мне доводилось много раз видеть плохие исходы у пациентов. Поэтому эта тема для меня… довольно щепетильная, — Голос становится глубоко сочувствующим. — Для вас, могу предположить, тоже? Учитывая вашу карьеру.       Щепетильная тема подбирается незаметно. Неужели разговоры сподвигли Бай Чжу на столь серьёзный шаг к доверию?       — Вы правы. Я недолго воевал, продолжить службу мне не дала травма, полученная в Бейруте. Я попал в теракт. Наши склады начали взрывать, и все боевые снаряды оказались активированы. Я был практически единственным выжившим с осколками, усеявшими мою левую руку и плечо. После этого события я отправился домой, пройдя лечение в госпитале, мне дали несколько медалей, — с его уст срывается усмешка. Как забавно, что они способны обсуждать это, но ее разрешают друг другу говорить о семье. В любом случае, честность поощряется честностью. — Я получил все блага системы поддержки военнослужащих, но остался абсолютно один.       — Теперь я понимаю, через что вы прошли, — кивает Бай Чжу. Но Чжун Ли не знает, как реагировать на жалость. Кажется, он никогда этого не знал, ведь оно было не в чести — проникаться сочувствием. Тем которое дают, а не тем, которое отдаёшь сам. Монолог бай чжу кажется искренним, длинным, сосредоточенным. Или, возможно, его голос заставляет профессора вслушаться в его слова, поверить в их правдивость. Это пробирает до глубины души; он хочет вновь поглядеть в глаза доктора, но не находит их. Нет, вовсе не из-за темноты, а потому, что его собственный взгляд непослушно устремляется вдаль. — Сочувствую вам, господин. Во время учёбы я проходил курс военной медицины, но не окончил его. И я рад, что эти знания мне никогда не пригождались. Война – это… ох. Прошу прощения, дайте мне секунду.       — Бросьте, — Чжун Ли радушно отмахивается, когда телефон мужчины вибрирует в кармане пальто. Кажется, будто бы он отпускает его нехотя. — Я буду ждать вас здесь.       Телефон Бай Чжу завибрировал в третий раз, и пропускать это мимо внимания было уже сложно. Бай Чжу спешно достал устройство. На экране значилось уведомление о трёх сообщениях от одного контакта, подписанного «ХТР». Наверное, Бай Чжу был благодарен за то, что его скрывала темнота, ведь от одного взгляда на это он оцепенел, а выражение его лица стало холодно-непроницаемым. Он прочитал только последнее сообщение.       «Куда ты пропал? Позвони мне, когда прочтешь.»       Извинившись ещё раз, Бай Чжу поднялся и вышел из беседки, набирая номер, с которого пришло смс. Молчание длилось недолго, ему ответили практически сразу же. Бай Чжу перешел на английский, и снаружи доносились только обрывки тихого разговора.       «Да. Да, я узнал всё, что нужно. Нет, пока что не могу. Да, я помню о сроках. Сегодня. Дорогая, мы можем поговорить позже? Спасибо. До встречи.»       То, что профессор прислушивается к диалогу, который ведёт мужчина чуть поодаль от беседки, выходит само собой. Он как бы и не хочет слушать его, но нездоровое любопытство берет верх. В тот момент Чжун Ли не знает, куда деть руки, и что-то заставляет вынуть из кармана пальто чек. Пальцы складывают листок пополам, затем снова и снова, пока он не превращается в плотно свернутый кубик. Стоит доктору вернуться, как чжун ли тут же поднимает голову и смотрит на него с улыбкой, пряча чек, который он столь кропотливо складывал. В этот момент он думает о том, что бай чжу может скрывать о своей семье. Вернее сказать, он не может сделать ни одного предположения, но что-то верно подсказывает ему, что этот мужчина любит одиночество. Кажется, это первое, что может закрасться в голову, глядя на него. Вся беседа проходит подчеркнуто спокойно. Шумно выдохнув, Бай Чжу блокирует телефон, поспешно спрятав его и развернувшись лицом к своему брошенному спутнику. Хлестает ветер с залива, и доктор ежится, обхватив себя руками.       — Спасибо что подождали, — слабым, извиняющимся тоном проговаривает он вновь на китайском, заправляя волосы за ухо и возвращаясь внутрь беседки. Продолжает он уже тогда, когда присаживается на место. — Семейные дела. Они не оставляют меня даже во время отдыха. Прошу, можете напомнить на чём именно мы остановились?       — Я к вашим услугам, не переживайте, — когда доктор ежится, профессор и сам чувствует холод, растирает замерзшие руки и подзывает к себе. Он не хочет продолжать прежнюю тему и прямо даёт об этом понять. — Кажется, теперь ваша очередь делиться откровением. Однако постойте, господин Бай, вы сильно замёрзли? Может, вы хотите выпить что-нибудь согревающее? Если это возможно, конечно.       Болезненность прежней темы для Чжун Ли видно невооружённым глазом после того, насколько резко тот скатывается с неё. Будь воля Бай Чжу, он бы поковырялся ещё немного в этой слабой точке, раскроив старые шрамы, трепетно, бережно, но бесчеловечно. Вот только остатки совести и осознание ненужности этого мероприятия остановили его. Он укутался в пальто плотнее.       — В такое позднее время мне можно только воду и растительные отвары. И поверьте, если бы где-то на Манхеттене подавали травы, а не чаи, я бы это знал, — Бай Чжу невинно посмеивается. Да, доктор Бай бы точно знал где подают травы. — Не переживайте, я не так уж сильно замёрз. В любом случае, благодарю за заботу.       Бай Чжу медленно моргает: после какого-никакого освещения на улице глазам снова нужно время чтобы привыкнуть к темноте. Словно невзначай он опирается на плечо спутника чтобы не потерять его в потёмках. В какой-то момент профессор перестаёт чувствовать холод и находит Бай Чжу вновь примкнувшим к его плечу. Это становится чем-то удобным. В том смысле удобным, каким мог бы стать любой жест, который заставлял бы его чувствовать себя свободным. О, он давно не мог похвастаться тем, чтобы кто-нибудь расположил его к беседе, в которой он сам старался стать до того честным, что так радикально боролся со скрытностью. Он видел стену, резделяющую их, и впервые она ему не нравилась, мешала.       — Буду честен, мы с вами высоко подняли ставки откровений ещё в ресторане, — спокойным, но теплым тоном признаётся Бай Чжу. По телефону он разговаривал заметно холоднее. Все-все тонкие изменения интонаций предназначались только Чжун Ли. В свете всего разговора доктор чувствовал полную уверенность в том, что тот, несмотря на собственную эмоциональную сдержанность, улавливает их все до единой. А может эту уверенность давала паранойя, которую всколыхнуло недавнее обличение. — Теперь мне почти всё, что я мог бы вам рассказать, кажется незначительным. Я могу сказать, что не люблю музыку. Мне комфортнее находиться в тишине. Но будет ли этого достаточно теперь?       — Тогда, сделаем ещё кружок, и в машину. Пойдёмте, — на деле "кружок" предполагал собой полукруг по побережной зоне и по парку. По хорошо освещенной тропинке, ведущей прямо к парковке у входа. Где-то вдалеке, у перил, виднелись ещё несколько пар человек, но Чжун Ли не шибко хотел идти туда, где было бы людно. Он расстаётся с теплом плеча Бай Чжу почти что с тоской, но улыбается ему, когда приглашает выйти. — Мы сами не заметили, как повысили ставки, покинув ресторан, но, знаете, доктор, я буду рад послушать даже о том, что вы любите тишину. Я тоже люблю тишину. Если вы хотите поделиться чем-то серьезнее, то это будет взаимно. Вы, — он делает короткую паузу, едва нервничая и вновь потирая руки.       Дело было в том, что между ними была вовсе ни одна стена. Он чувствовал в этом их основную схожесть, которую он никогда бы не озвучил. Они оба совершенно не умели доверять. Но у Бай Чжу будто был какой-то козырь: он был либо слишком талантливым, либо действительно хотел той близости, которую не допускал Чжун Ли. Ему не хотелось разглядеть в этом навязчивость, но также не хотелось и оттолкнуть того, кто мог оказаться на том же перепутье, что и сам профессор.       — Вы ведь чувствуете, что это сложный шаг. Я знаю, ведь вы тоже это ощутили. Я понимаю, что это наша первая и спонтанная прогулка, но кажите, что вы хотели бы от столь высокой степени искренности? — его голос звучит почти робко. Сердечно, чутко, в нем нет ни капли подозрения или укора. Несмотря на неизменно спокойный взгляд тёмных глаз. Ответ ему важен.       Бай Чжу бросает короткий прямой взгляд на Чжун Ли, почти удивленный. И, отведя глаза, неловко смеется, с намеренной неаккуратностью поправляя шарф. Он ожидал этого вопроса, но не предполагал, что человек вроде Чжун Ли решится его задать.       — Ну вот, вы смогли поднять ставки ещё выше, хотя я не думал, что это возможно, — смущенно произносит доктор, глядя прямо перед собой. — Мне… Понадобится время, чтобы это сформулировать.       В тишине они проходят около пары минут. Доктор максимально замедляет скорость их прогулки. Взгляд Бай Чжу постепенно опускается куда-то вниз, под ноги, а губы будто бы невольно растягиваются в улыбку. Он не пытается приблизиться вновь к Чжун Ли, не пытается вновь взяться за его руку. Наоборот, в какой-то момент Бай Чжу обхватывает руками себя, закрывшись от возможного контакта.       Должен же он выглядеть так, словно то, что он хочет сказать, дается ему с трудом.       — Я, пожалуй, почувствовал в вас родственную душу с первого взгляда тогда, в клинике. Это может прозвучать избито, я знаю. Но, как я вам и говорил, я верю в силу случайностей, — шумно вдохнув, Бай Чжу замолкает. Ещё несколько метров они проходят в полной тишине. — Сначала я хотел просто помочь вам, ведь это в моих силах. И, поговорив с вами в кабинете, я подумал, что мы похожи сильнее, чем могло показаться. Теперь я это знаю наверняка. Это… надеюсь, вы простите меня, но, — вздох. Нет, он не может уйти от соблазна. Не может не сыграть с огнем. — Je suis vraiment désolé pour vous. Vos sentiments vous trompent. Dans d'autres circonstances, je vous rencontrerais à nouveau pour voir jusqu'où vous pouvez aller dans la lutte contre eux.

"Мне искренне жаль вас. Ваши чувства обманывают вас. При других обстоятельствах я бы встретился с вами снова, чтобы посмотреть, как далеко вы можете продвинуться в борьбе с ними."

      Остановившись окончательно, доктор глядит в лицо Чжун Ли.       Что? Что же он ответит?       Родственные души. Это понятие всегда было тем, в которое Чжун Ли без иронии мог поверить. Мог снисходительно улыбнуться, мог отмахнуться, мог проигнорировать, но лишь для того, чтобы не показаться легковерным. Он в самом деле полагал, что духовная близость была способна существовать, зарождаться и крепчать. Он любил эту веру в особую связь, предначертанную родством, судьбой или чем-либо ещё эфемерным, но она же и пугала его. Чжун ли многие вещи казались хрупкими. Возможно, все они становились таковыми именно в его огрубевших руках. Бай Чжу стреляет очень метко, он заставляет мужчину внимательно слушать его слова и селит в его голове крохотное зерно доверия. И даже в тот момент, когда он произносит свое откровение. Чжун Ли замирает вместе с ним, едва разомкнув губы, чтобы сказать хоть что-то в ответ. Он не понимает на французском ни слова. Ни одного чертова слова. Но в глазах доктора он, кажется, видит почти что тоску, которую теснит любопытство. Глупые, странные предположения о сказанном тут же прогоняются из его головы, чтобы не сеять смуту и не сочинять ложных намерений.       — Вы и правда очень хорошо владеете французским, — Чжун Ли улыбается, не способный больше выносить того, что он видит в чужом взгляде. — Знаете, доктор, вы действительно мне помогли во время нашей первой встречи, и я безмерно вам благодарен. Сейчас мне хочется желать лишь одного. Возможно, однажды эта связь станет крепче для того, чтобы я был способен узнать сказанное и сокрытое вами. И тогда, возможно, я вас прощу.       Профессор по-доброму усмехается, ощутив влажный снег, опускающийся на его лицо. Он касается плеча Бай Чжу позволяя себе его погладить.       — Я разделяю ваши чувства.       Пара неловких мгновений, и доктор растекается в улыбке. Кивает. Довольно щурится.       Он давит, беспощадно давит в себе смех.       Бай Чжу никак не мог понять, проницательный мудрец перед ним или круглый идиот. Чжун Ли настолько естественно балансировал на этом острие, что Бай Чжу начинал его всерьёз опасаться. Но то, с какой самоотверженной глупостью Чжун Ли кинулся вперёд едва его даже не поманили, а лишь подняли руку в воздух. То, как наивно верит в чужую прокаженную искренность. То, как перепрыгивает через себя... прелесть. Тяжело выпустив облачко пара, Бай Чжу глядит на руку на своём плече. Вновь поднимает взгляд и улыбается. Он чувствует, что его улыбка дрожит.       — Спасибо вам.       Больше доктор не может добавить ни слова. Его душит хохот.       Спешно мазнув костяшкой пальца по глазу, слегка поддев наверх очки, Бай Чжу разворачивается в пол-оборота, пряча лицо. Он надеется, что в тусклом освещении его обман не так заметен. Хотя ещё немного, и ему даже прикидываться не придется.       — Похолодало, — сипло выдавливает он, пытаясь совладать с собой. Старается как можно торопливее коснуться второго глаза с противоположной от спутника стороны. — Пойдёмте.       Никогда не знаешь, когда в жизни появится нечто, столь нарушающее обычный порядок вещей, что даже способное своим стремительным темпом переменить страх и настороженность на желание. ,       — Конечно, господин. Уже практически ночь, мы с вами загулялись. Главное, чтобы вы не утомились, — вдали виднеются столбы контрастно-желтых фонарей. — Если захотите, я подвезу вас.       Чжун ли не мог бы понять, даже если бы постарался, хитрый лицемер перед ним или столь родственный и честный человек, что от его честности сводит зубы. Но теперь он даже не замечал иронии на чужом лице. У профессора не было ни одной тревожного помысла. Он вел Бай Чжу к машине через парк, и единственное, что было у него в голове, это то, что теперь, средь этого ада, средь несправедливости, в этой ловушке у него был тот, кто казался ему островком спокойствия и благополучия. Да, точно. Он не мог назвать его союзником, и ему не хотелось сильнее сужать расстояние, чтобы втягивать бай чжу в эту жестокую игру. Он не мог назвать доктора другом. Если бы он только осознал, как он легковерен, он бы захотел содрать с себя слой кожи. Тот, который был запачкан этой грязью и этим враньем. Однако именно сейчас он решается на, пожалуй, последнее откровение, которое увенчает их неторопливую прогулку по тропинкам темноватого парка.       — Моя очередь? Никогда не думал, честно признаться, что после потери супруги, я смогу так хорошо выговориться.       Молча покачав головой в ответ на предложение, Бай Чжу следует за своим спутником. Он старается дышать глубоко, медленно, аккуратно, сконцентрировано — как угодно чтобы помочь себе удержать контроль.       Какой же Чжун Ли простой, как правда.       Несколько раз Бай Чжу для поддержания картинки в чужих глазах тихо швыркает и шумно выдыхает. Кутается плотнее в шарф.       А Чжун Ли тем временем продолжает их игру, выуживая из кармана новое откровение. Очень значимое. Бай Чжу понимающе кивает, сдержанно, спокойно. Он уже отметил что на прямое сочувствие в устной форме Чжун Ли в прошлый раз отреагировал никак. Избегающих жалости к себе людей никогда не стоит дразнить словами сожаления. Какой бы панцирь такие не надевали на себя, это лишь кричит о том, как их струны души легко задеть.       — Значит, я достиг своей цели, — беззлобно усмехается доктор, поворачиваясь в полоборота и ласково улыбаясь. — Я рад, что всё же смог облегчить ваш моральный груз. По вам видно насколько он тяжел.       Они уже дошли до парковки, осталось только найти машину профессора. Бай Чжу кидает на Чжун Ли почти что нервозный взгляд. Театр одного актёра для единственного зрителя не может прервать свою работу вплоть до окончания постановки. И Бай Чжу хочет завершить её как можно быстрее. Он устал. Безумно устал.       — И благодарю за ваше предложение. Думаю, мне будет удобнее добраться самому. Позвольте мне только забрать мои вещи, — повисшая после этих слов пауза отчетливо отдает ненужным напряжением. Чувствуя необходимость скрасить горькую пилюлю и множество намеков на то, что эта встреча была для них последней, Бай Чжу склоняет голову и влажно выдыхает. Он уже успокоился, взяв под контроль желание обсмеять этого недальновидного господина. Но всё равно предпочитает не смотреть на Чжун Ли. Неправильным взглядом слишком легко разрушить тонкую ложь. — Не сочтите мой отказ за то, что мне некомфортно с вами. Просто некоторые вещи… некоторые чувства. Их сложно контролировать. А вы их сегодня несколько раз пугающе точно задевали. Так что прошу, простите мне некоторые неловкие моменты, которые могли возникнуть в нашей беседе.       Парковка виднеется а паре десятков метров. Они доходят до автомобиля быстрее, чем он рассчитывает, несмотря на то, что ни он, ни доктор совершенно не торопятся шагать. Так бывает, когда всеми силами стремишься завершить дело. Почему он стремится это сделать? Кажется, только лишь тогда, когда взгляд доктора заставляет его вглядеться пристальнее. Потупленный взгляд в сторону, который едва можно разглядеть в тусклом свете парковочных фонарей, и который говорит красноречивее тех благодарностей и, как иронично, оправданий, которые твердит доктор. Они оба знают, что вряд ли увидятся снова, ведь так? Они знают, что этот сумбурный конец может стать настоящим концом, и два мира рассоединятся навсегда. Тогда, когда неощутимое нечто толкает его захотеть вторить и говорить, мол: "Ох, нет, что вы. Никакой неловкость. Доктор, дорогой доктор. Господин, любая слабость найдёт отклик.". Тогда он понимает, что нужно рвать поскорее       — Конечно, прошу вас, — Чжун Ли жмёт на ключ и открывает дверь авто для того, чтобы бай чжу забрал свои вещи из салона. Каким-то образом его улыбка все-таки способна до сих пор источать то самое тепло, что и раньше. — Вам не стоит извиняться. Я все понимаю. Я надеюсь, что вы доберётесь до дома без проблем и надеюсь, что ваше самочувствие в порядке.       Это ведь неправда. Всё это с самого начала было умелой ложью, и он знал. Знал, черт возьми, что у него не получится быть открытым.       — Прощайте.       Что ещё увидел доктор Бай Чжу? Что ещё Чжун Ли дал ему увидеть? Что он пропустил мимо своего внимательного взгляда и — что свое главное — зачем он это сделал? Жертва пропадает в пасти зубастой рыбы, и ведь никакого толка в жертве не окажется: она едва отложится жиром, будет питать и, рано или поздно, исчезнет вовсе, пропадёт даже вероятность ее существования и мнимой пользы. Вот так живёшь, отдаёшь эту жертву, обнажаешься, а потом слышишь о том, что груз внутри твоего сердца слишком тяжёл, и даже несмотря на то, что ты кропотливо нес жертву и чуть ли не стал ей сам. Чжун Ли едва сжимает в руках руль автомобиля, отпуская сцепление и давая назад. Та пауза, что висела меж ними в последние минуты беседы, в самом деле, была громогласнее всего их разговора. Когда он вернётся домой, ему придётся об этом думать. Память не оставит его.