Красный конверт

      Эта встреча изначально вызывала у него чувства столь смешанные, что, сидя в своей машине припаркованной у ресторана, чье название символично и многозначительно — "Льянг-Ге" — горело красной вывеской на одной из немноголюдных, но светлых для позднего вечера улиц китайского района, он озадаченно поджимал губы. Тридцать минут. Полчаса. Именно настолько Чжун Ли поторопился и, пожалуй, эту спешку он не мог достаточно внятно объяснить. Этого не позволяла ему сделать его собственная упертость. Зачем он выпросил у доктора свидание? Зачем был так любопытен? Глупец ли он? Он проверяет время, смотрит на новоявленный контакт в телефонной книжке, все еще столь неформально-странно звучащий, и позволяет себе выбраться, наконец, из солона.       На улице стоит настоящий мороз, дни становятся все холоднее и холоднее.       До ресторана приходится шагать быстро, плотно запахнув широкое пальто. Он давно не посещал личных встреч, а эта казалась ему почти особенной. Стоит двери ресторана закрыться за его спиной, он тут же ищет взглядом господина Бай Чжу. Внимательно и торопливо, пусть и поиск его не увенчивается успехом. Теплота помещения окутывает с ног до головы. Тихие голоса, приглушенный свет. Он ни в коем случае не был скован, но они располагают его к себе быстрее, чем чашка теплого терпкого чая. Оставив пальто на вешалке, мужчина занимает столик практически в самом конце помещения. В центре стола стоит миниатюрный бонсай в коричневом горшке, а справа располагается холодный подоконник. Без двух минут до назначенного времени в ресторан проскальзывает Бай Чжу. С улыбкой поприветствовав администратора и сняв верхнюю одежду, доктор окидывает помещение любопытствующим взглядом. Обнаружив нужного человека, на вид вновь немного напряженного, Бай Чжу улыбается уже персонально ему через весь зал. Тёплая улыбка доктора, пусть даже издалека, оказывается способна снять с Чжун Ли легкий груз ожидания. И вот он уже, поправив на себе жилет, заставляет себя презентабельно выпрямить спину, встречая "гостя".       — Добрый вечер, господин Чжун Ли, — тепло приветствует сегодняшнего партнера за ужином Бай Чжу, аккуратно садясь напротив мужчины. Лицо доктора куда более усталое и осунувшееся, чем при встрече в клинике, и в движениях четче читается слабость, но он всё равно излучает радушие. — Надеюсь, вам не пришлось долго меня ждать?       — Добрый вечер. Не беспокойтесь, я пробыл здесь не больше пяти минут, — зачем-то Чжун Ли врет и улыбается ему в ответ, покамест игнорируя миниатюрный бонсай в центре стола, который загораживает ему практически половину его собеседника. Взгляд профессора переключается на официантку. Меню она протягивает на китайском, лишь сбоку виднеется перевод блюд и составов мелким шрифтом. Взгляд бегло проходится по листам. Бай Чжу в этот момент наспех поправляет воротник мятной рубашки с бледным цветочным узором, и вежливо кивает девушке, отпуская её. К меню он не притрагивается, если не считать сложенных в замок рук поверх обложки.       — Я знаю, что заказать, так что можете не торопиться. Чай предлагаю взять на двоих, любой на ваше усмотрение.       — Хорошее предложение. Давайте попробуем жасмин, — сам собой образуется вывот, что доктор Бай Чжу либо избирателен, либо придерживается строгой диеты. Чжун Ли слишком интеллигентен, чтобы спросить. Однако кое-что он все же может себе позволить. Взгляд его глаз проходится по чужому лицу, достаточно скользко. — Вы хорошо выглядите, господин. Однако в вашем взгляде едва различима усталость. Должно быть, у вас был длинный трудовой день?       Сам Чжун Ли одет с иголочки, и держится с потрясающим достоинством. Его строгий костюм, сшитый по фигуре из хорошей ткани, идеально сидит на нем, подчеркивая его безупречную осанку. Каждая деталь его облика – от идеально завязанного галстука до начищенных до блеска туфель – говорит о безупречном вкусе и внимании к мелочам. Его голос звучит ровно и глубоко, в нем чувствуется сила и уверенность. Он говорит медленно и отчетливо, каждое его слово весомо и значимо. Слушать его — одно удовольствие, его речь завораживает и увлекает за собой. Впрочем, то же можно было сказать и во время их первой встречи, состоявшейся целую неделю назад, так что вряд ли сейчас он пытается произвести особое впечатление. Бай Чжу ещё раз перебирает в голове возможные стратегии поведения пока сидящий напротив переворачивает страницу меню. Ничего, время определиться с направлением действий ещё есть, они ведь только начали.       — От вас, похоже, ничего не скроется? — с нотой неловкости произносит кардиолог, поднося руку к лицу и прикрывая пальцами подбородок. — Только вы немного не угадали. Сегодня меня сильнее обычного подводит здоровье.       Последняя фраза оказывается сказана настолько небрежно, что звучит почти нездорово. Бай Чжу невозмутимо улыбается.       — Не придавайте этому значения, я в порядке. И прошу, не позвольте моему самочувствию омрачить нашу встречу, — откинувшись на спинку стула, Бай Чжу перекидывает широкую, плотно сплетенную косу на спину, и глядит на Чжун Ли с полу-прищуром. — Впрочем, если со мной что-то случится, заранее прошу вас позвонить в регистратуру моей клиники.       Профессор слушает внимательно, параллельно выбирая пару номеров из меню и, по завершению, подзывает официантку.       — Я не буду беспокоиться, однако моим долгом будет убедиться в том, что вы чувствуете себя комфортно, — неловкость в чужом голосе даёт ему ощущение того, что он раскрыл страшную тайну. Однако можно ли считать тайной то, что лежит на поверхности? Девушка официантка, подошедшая к столику, выслушивает его пожелания прежде. — Позвольте мне угощать вас сегодня, — его пальцы поглаживающе скользят по столу. Нет, он не старается угодить доктору, сделав его откровенней. Однако Чжун Ли в самом деле не хотел бы, чтобы после неудачного приёма мужчина видел в нем лишь грубияна, который начал спорить с ним в клинике. — И разрешите ли вы узнать вас лучше?       Бай Чжу дополняет заказ довольно долго, хотя заказывает только чай и рыбу на пару. Уточняет отдельные ингредиенты, договаривается о количестве специй. Конечно же на китайском. Попросив напоследок принести графин с водой, доктор наконец отпускает официантку, улыбается собеседнику напротив и переходит на английский. Чжун Ли не может сделать иного вывода — кажется, у господина сахарный диабет, ведь он пытается избежать углеводов и сахарозы. Как бы ему не хотелось избежать этой мысли, но профессор все-таки подмечает то, насколько приятного и аккуратного в общении человека он оттолкнул от себя в порыве неконтролируемого желания сбежать.       — Вы очень любезны. Но не подумайте, что за вашу щедрость я позволю вам весь вечер играть в одни ворота, — Бай Чжу придвигает стул поближе к столу и вновь устало откидывается на спинку. Его взгляд упирается сначала в Чжун Ли, а потом в дерево между ними. — Мы здесь, насколько я могу судить, с одной целью, — официантка возвращается с водой. Бай Чжу благодарит её. И вновь переводит пытливый взгляд на мужчину. Он выглядит обаятельно, красиво. Возможно, красивее, чем тогда, в больнице. — Как вы смотрите, господин Чжун Ли, на то чтобы мы по очереди обменивались откровениями? Это довольно честно. Только, у меня есть условие, — доктор склоняет голову вбок с плохо читаемым выражением лица, — Я бы воздержался сегодня от обсуждения моей семьи. Это сложная для меня тема по многим причинам. И я буду благодарен если вы согласитесь сыграть по моим правилам.       Слишком многое можно сказать о человеке, узнав о его родне. И даже использовав отскакивающую от зубов ложь о судьбе своей семьи, Бай Чжу не чувствовал бы себя в полной безопасности. После озвучивания этого правила неопределенность эмоции доктора сменяется мягкой улыбкой.       Бай Чжу добродушно щурится.       — Вы, конечно, вольны установить похожее ограничение на любую тему.       — Ох. Мне нравится ваш подход к делу, я ценю взаимность. К слову, думаю, вы можете отложить в сторону вежливость, и говорить со мной на китайском, — снова врет. Чжун Ли не любит откровения. Как бы там ни было, его взгляд и выражение лица не меняются, в голосе все ещё присутствует доверительный тон. Чтобы ни в коем случае не сбить Бай Чжу настрой. По помещению разливается тихая музыка. — Я согласен, и попрошу вас об аналогичном ограничении. Этим вечером мы не будем говорить о семьях друг друга.       Предложение перейти в беседе полностью на родной язык Бай Чжу встречает настороженно. Он замирает, вслушиваясь как человек, понимающий, что его пытаются подкупить. Для Бай Чжу китайский скорее язык для официального общения. На нём говорит большая часть персонала клиники. Это язык его поставщиков. Это тот инструмент, который используешь, когда хочешь сохранить сказанное в тайне для окружающих. Впрочем, наваждение не длится долго. Ещё секунда, и доктор вновь расслаблен, закончив оценивать ситуацию, и тепло улыбается в ответ на встречную просьбу. Чжун Ли же, услышав родную речь, чувствует себя комфортнее, для него это становится показателем найденной точки соприкосновения, это радует его. Мужчина напротив опирается подбородком на ладонь, вглядываясь в его глубокие глаза.       — Договорились, Чжун-сюн, — следом за собеседником Бай Чжу переходит на другой язык, внимательно глядя на в ответ. Раз границы установлены, а все формальности соблюдены, можно переходить к самому интересному.       — С вашего позволения, я начну. Не найдите это варварством, но много лет подряд я увлекался стрельбой по мишеням.       — Это как-то связано с вашим рабочим местом? Ох, как же грубо я выдал то, что от корки до корки ознакомился с вашей карточкой, — доктор осекается, растерянно похлопав глазами. Отчасти потому что куда больше ему хотелось бы саркастически уточнить, были эти мишени картонными или живыми. Отчасти потому что он понимает, что спрашивать такое ещё рано. — Прошу прощения. Можете ответить на этот вопрос в качестве следующего факта о вас. И… — Бай Чжу всё ещё выглядит несколько растерянно. Он продолжает сталкиваться глазами с дрянным бонсаем, стоящем между ними, каждый раз когда хочет оценить картину в лице сидящего напротив собеседника целиком. — Прошу прощения ещё раз, но могу я попросить вас отодвинуть бонсай в сторону? Он… Отвлекает       — Конечно, понимаю. Нужно ведь было додуматься поставить в центр стола дерево. Во время беседы так важен взгляд на собеседника, — Чжун Ли разводит руками, поддаваясь порыву негодования, приподнимается из-за стола и двигает плоский прямоугольный горшок в сторону, по-перфекционистски ровно оставляя чуть с краю. Лицо доктора постепенно проясняется пока он наблюдает за тем как раздражающее, иначе не сказать, растение отодвигается на периферию стола. Ещё в прошлый раз он сделал вывод о том, что Бай Чжу действительно важны условия, в которых он пребывает, и его чутье его не подвело. — И да, вы правы, все поэтому. Я служил в Ливане 4 года, а после стрельба заняла в моей жизни место отдушины. С помощью нее я был способен снять стресс.       — Благодарю вас, — по-особенному улыбается Бай Чжу. Он очень старается чтобы эта улыбка выглядела особенно искренней и невинной. — Моё же хобби, снимающее стресс, это порядок. И я уже признал, что зациклен на нём слишком сильно, и ничего не могу с этим сделать. Это издержки профессии. И пока я работаю, я, боюсь, от этого не избавлюсь.       Знал бы господин Чжун Ли насколько в этих словах размазана граница между правдой и преувеличением. И честное слово, Бай Чжу не хотел врать этому человеку. Но и сказать что-то равнозначно правдивое он не может. И не хочет. Слишком многие правдивые фактов о нём печально обличают его натуру. Слишком сильно они не будут вязаться с образом слабого во всех смыслах и ранимого доктора, который наконец выбрал для себя Бай Чжу в этом знакомстве. Наиболее подходящая маска, как в итоге заключил кардиолог. Знал бы господин Чжун Ли, каких трудов стоило сделать этот выбор. В своём абсолютном незнании истины Чжун Ли чётко кажется, что доктор лишь скромничает рассказать ему о чем-то более масштабном, поэтому профессор выдаёт одну иллюзию за другую. Однако он видит, что доктор чтёт дистанцию практически в той же степени, что и он сам, и его правила не позволяют этому мешать. В нем не возникает даже намека на чувство, которое заставляет что-то внутри него напрягаться и "одергивать руки", что сами тянутся к огню.       — Иногда мое стремление к чистоте переходит границы разумного, — продолжает дополнять несуществующими подробностями простой факт Бай Чжу, чтобы сравняться по количеству и качеству откровенности с тем, что рассказал Чжун Ли. Воображаемые весы практически выравниваются. Бай Чжу складывает руки вместе поверх скатерти. Теперь разглядывать собеседника куда проще, чем он и занимается пока говорит. — Порой я не могу уснуть если не удостоверюсь что оставил все рабочие поверхности чистыми.       — По вам это видно, — взгляд мужчины останавливается на чужих пальцах, аккуратно сложенных на столе. Светлая кожа слегка шелушится от длительного использования химических средств. У Бай Чжу длинные, красивые пальцы настоящего хирурга, опрятный маникюр. Этими руками он спасает жизни. Профессор выражается аккуратно, ему не хочется, чтобы его поймали на этом "изучении". — По вашим рукам. Во всяком случае, надеюсь, тяга к чистоте даёт вам высыпаться, — короткая улыбка озаряет его внимательное лицо. – Честно признаться, эта привычка вам к лицу. Вы с иголочки.       Странное наваждение заставляет Чжун Ли почувствовать себя так, будто он находится рядом с антикварной статуей. Он не посмел бы коснуться Бай Чжу во избежание появления трещин, но он мог бы любоваться его сдержанностью и изяществом. Как же много он может ему не договорить, чтобы не разрушить этот образ?       — Ваши комплименты становятся всё более беззастенчивыми, — с точно выверенным смущением посмеивается доктор и отводит взгляд. Ненадолго, впрочем. Он лишь гасит за ресницами вспыхнувший огонёк новой идеи. Бай Чжу вернёт разговор к ушедшей теме позже. Ведь так интересно, поверит ли этот человек-скала в такую глупость или нет. Скорее всего, он поверит во что угодно. Впрочем, для начала его нужно растормошить сильнее. Разглядывая собеседника, препарируя его слова и жесты на составляющие, Бай Чжу прекрасно видит насколько мало информации старается давать о себе Чжун Ли, припорашивая глаза своими несравненными галантностью и важностью. И это говорит о нём больше, чем он думает. Как минимум, это говорит о том, что он боится заглянуть в свое прошлое и дать другим увидеть его тем, кем он сам себя знает. Пусть не беспокоится. Бай Чжу не сделает ему больно. Чжун Ли хватает пары секунд, чтобы окатить себя кипятком за вызванное у доктора смущение.       — Что вы, я беззастенчиво озвучивал факты. Однако теперь мне хочется, чтобы ваши слова стали правдой, — пусть будет так. Мужчина нервно поправляет рукава своей рубашки — пытается занять руки, его заставили понервничать этим внимательным замечанием. К счастью, доктор не обнаруживает его торопливо блуждающий по нему взгляд. Он, может быть, хочет, чтобы это стало комплиментом. Возможно, он задумывается о том, что это могло бы им стать. Чжун Ли явно пора перестать держать себя за поводок и всерьёз задуматься отпустить свое клеймо извечного вдовца в трауре, однако он снова и снова делает вывод о том, что время сейчас слишком опасное для таких решений. — Моя очередь, я полагаю? В молодости я был страшным бунтарем.       — Хорошо, — быстро, словно трофей, Бай Чжу выхватывает взглядом то, как забегали руки сидящего напротив человека. Маленькая деталь, и все попытки скрыть напряжение провалены. Бай Чжу вновь переводит взгляд на лицо собеседника, стараясь не смотреть тому прямо в глаза — это величайшая грубость — и усердно гасит довольную улыбку. — В это несложно поверить, если знать, что вы были военным. Чего по вам сразу не скажешь, — улыбка становится снисходительной. Принимающей. Снова придется идти ва-банк. — Позвольте угадать, вы были участником чего-то вроде банды? Вы держитесь… знакомо. Я в молодости часто общался с людьми из таких объединений. Хотя больше как наблюдатель, нежели как член групп. Мне было комфортно с такими людьми, хотя это общение и наложило на меня определенный отпечаток.       Доктор откидывает волосы от правого уха и чуть разворачивается, демонстрируя количество давно затянувшихся проколов.       — Можно сказать, что у нас обоих была бурная молодость. Волосы, к слову, я крашу именно с тех пор, — поправив прическу, Бай Чжу добродушно усмехается над этим, явно не видя ничего плохого в обсуждаемой теме. Лишь повод для ностальгии.       — Можем ли мы засчитать ваше признание за откровение? Замечу также, что вы догадались верно. У меня была банда. Я ведь даже участвовал в драках и устраивал разные беспорядки с моими друзьями, однако с армией это не было связано.       Тогда они все бежали туда, где можно было скрыться от внешнего мира, все они хотели полноты жизни, все были вспыльчивы и безумны. Он посмеивается, видя в докторе "своего" и ощущая, что частичка его бунта стала неотъемлемой частью его образа.       — О, вы меня не так поняли. Конечно же армия и беспорядки в молодости не связаны напрямую. Речь скорее о складе характера, о типаже. Я работаю с людьми, и невольно слышал много историй из жизни от них. Вы производите впечатление крайне достойного человека. Такого, что не будет марать руки и давать волю чувствам. Но, если знать о вашей профессии, на некоторые вещи в вашем образе сразу смотришь немного иначе.       Бай Чжу отвлекается чтобы поблагодарить официантку за принесенный чай. Та сообщает что основной заказ нужно подождать ещё немного. И, пока девушка разливает напиток по миниатюрным чашкам, доктор незамедлительно переключается на собеседника вновь. Чувствует запах жасмина — цветочный и сладковатый. Лишь он оказывается способен перебить насыщенный аромат одеколона доктора. Сегодня на нем... бергамот? Вернувшись к теме, он не может не усмехнуться. Что, всё же, веселее: их беседа или то, как они оба тщательно исследуют друг друга каждую секунду разговора?       — И да. Конечно можем. Ваша очередь, Чжун-сюн.       — Тогда я предупрежу вас заранее, господин. Чтобы вы даже не пытались понять меня неправильно,— на это длинное мгновение его лицо озаряет такая серьёзность, какой иные могли бы испугаться. Однако он знает, что доктор оценит её правильно. Ему нужно расставить все по местам, это обеспечит спокойствие его душе и, возможно, путь для отступления. Не то, чтобы Чжун Ли был способен убежать от ответственности за свои поступки, но мог дать на это возможность своему собеседнику. — Все, что будет сказано здесь мной или вами, может просто остаться здесь. Или не оставаться, если вы того пожелаете.       — Хорошо. Я вас понял.       Выражение лица Бай Чжу не меняется ни капли. Он продолжает мягко улыбаться, лишь немного склонив голову вбок, и едва заметно щурится, отчего выглядит особенно довольным. Он слушает внимательно, не позволяя сомневаться в своей заинтересованности. Но в голове доктор пересматривает складывающиеся взгляды на Чжун Ли. Стоило двинуться вперед, пусть и намёком, как тот тут же эмоционально отгородился откровенно пустой, очевидной формулировкой. Либо это всё же был перебор, и ему неприятно, либо это всего лишь защитный механизм чтобы спрятаться от своих чувств. Какие там чувства — Бай Чжу совершенно не интересно. Сейчас нужно понять, стоит ли сбавить напор или наоборот, надавить сильнее. Тем временем, Чжун Ли совсем немного начинает смущать то, как ловко мужчина выкручивается из под возможности сделать свой ход в их "игре".       — Дайте-ка подумать, что же еще вам рассказать, — что-то подсказывает ему сделать, как минимум, один ход менее откровенным. — Я люблю пешие походы и готовку на природе. Соответственно, я храню много приборов для того и для другого. Правда, мне не столь необходима компания в такие моменты, я люблю делать это один.       — Мне нравились походы в юности, — ярко и тепло отзывается Бай Чжу. Но почти сразу же его улыбка становится грустной, он совсем слегка опускает голову. Мужчина берет в руки чашку, чуть придвинувшись ко столу, словно размышляя. — Сейчас это для меня недоступная роскошь из-за моего состояния здоровья, так что я в любом случае не смог бы составить вам компанию. И, раз теперь моя очередь, — доктор глядит на мужчину напротив почти в упор, всё ещё находясь на грани сокрытия грусти. — У меня сахарный диабет, и поэтому я так настаивал на выборе заведения самостоятельно. Также у меня обессивно-компульсивное расстройство, и в этом я практически признался ранее, и гемофилия. Возможно, вы догадались сами о какой-то из заболеваний. Так что можете уточнить что-то ещё, если до этого разгадали нечто из трёх.       Он смотрит на него неотрывно, и только теперь мельком пронесшаяся в голове мысль, заставляет Чжун Ли почувствовать, что не один он здесь занимается этим "исследованием" человека напротив. Попытка пробраться в чужую голову, разобраться в сути чужой сущности, полностью понять намерения. Почему Чжун Ли вообще это делает? Почему он настолько осторожен и аккуратен? Что такого, настолько опасного или особенного, источает этот человек? Его слова действуют, как говорится "от противного". Голова чжун ли склоняется в бок, его губы чувственно размыкаются.       — Вы — сильный человек, — он хмурится, кивает, ощущая то, насколько он был прав, и насколько Бай Чжу антикварен, хрупок. И он готов им восхититься. — может быть, однажды у меня действительно выдастся шанс прогуляться с вами. Как вы на это смотрите? Мне показалось, что нам обоим приятно общество друг друга. Мне – очень, — улыбка касается его лица. Как профессор и говорил — он любит искренность. — Думаю, вы уже знаете обо всех моих диагнозах, но, взамен я могу откровенно сказать, что меня можно назвать затворником. Я не столь сильно разбираюсь в этих медицинских понятиях, мне не приходилось в этом разбираться, но я часто испытываю трудности в том, чтобы... "выйти в люди".       Молча слушая, Бай Чжу растекается в ответной улыбке. Но не отвечает, слушая Чжун Ли дальше. И только когда тот замолкает, доктор тихо вздыхает. На секунду его взгляд мутнеет, когда он позволяет себе погрузиться в свои мысли.       Нужно что-нибудь придумать. Что-нибудь интересное.       — Мы с вами оба сильные. Просто очень по-разному, — отпив чая, Бай Чжу отставляет чашку на стол. Он аккуратно упирается локтем в самый край стола и подпирает пальцами подбородок в попытке хоть так стереть свой момент задумчивости. — И, может быть, однажды мы и вправду сможем погулять, — несмотря на мягкий тон, по голосу можно услышать, что вероятность этого ничтожно мала. И, конечно же, то, насколько это печалит доктора. — Скажу честно, я не могу вам ничего обещать. Видите ли, моя жизнь во многом зависит не от меня. В один момент заботятся о моём самочувствия. В моменты бессилия. В другой момент — забочусь я. И речь сейчас не только о моих пациентах, уважаемый, — Бай Чжу прикрывает глаза и вздыхает. — Но в своём откровении я опасно близко подхожу к табуированной на сегодня теме. Так что остановимся на том что чаще всего моё время мне не принадлежит. Наша сегодняшняя встреча — большая случайность. Большая и приятная.       Чжун Ли эта острая степень откровенности нравится, несмотря на то, что она навевает ему тоску и заставляет думать о том, насколько сильно раскрывается для него этот человек. Человек, кажущийся неприступной крепостью. И несмотря на то, что иной мог бы воспринять слова Бай Чжу как пустую отмазку, он совсем не думает о том, чтобы потребовать от него полноценного ответа в их очереди, ему хватает этого с лихвой. Профессор чувствует, что чай в его чашке заканчивается слишком быстро — от лёгкого волнения сохнет в горле, в басистом голосе появляется хрипотца. Он не отвечает на слова доктора. Ему кажется, что его взгляда, полнящегося немым пониманием, им обоим будет вполне достаточно. Хотя все-таки Чжун Ли боится того, что в его скромной мимике можно разглядеть многое.       — Я продолжу. Несмотря на то, что я живу один, меня часто посещает человек, которого я мог бы назвать своим сыном. Это взрослый парень, которого я повстречал на службе, у него есть арабские и азиатские корни. Тогда он был ещё подростком.       Если уж делиться сокровенным, то он не может не упомянуть того, кто занимает столь важное место в его жизни. Через пару столиков виднеется официантка с широким подносом и блюдами. Им снова придётся отвлечься на пару мгновений.       – Вижу, вы предпочитаете искать лазейки, – с неопределимой, максимально нейтральной интонацией резюмирует Бай Чжу. О нет, он не обвиняет его ни в коем случае. Он доносит до собеседника сделанный вывод. Впрочем, доктор ни капли не расстроен. Он цепко наблюдает за Чжун Ли, и, судя по лицу мужчины, он двигается в правильном направлении. – Мне казалось, что мы стараемся избегать обсуждения и тех людей, кого лишь считаем своей семьёй, – доктор усмехается, готовя палочки к еде. Впрочем, несмотря на осуждающий подтекст, его тон и выражение лица выдают то, что он всё ещё расположен к собеседнику. – Но я привык платить той же монетой, что мне дают в руки.       — Вы действительно можете этого избежать, — предупреждает Чжун Ли. Металлические палочки едва звенят в его пальцах, когда он погружает их в глубокую тарелку, источающую насыщенный, сладковатый запах редьки и карри. — Мне не хотелось бы заставлять вас делать что-то силой. Это вне моих принципов.       Официантка приносит еду и быстро удаляется, пожелав гостям приятного аппетита. Бай Чжу некоторое время молчит, собираясь с мыслями и медленно снимая куски рыбы со скелета. И выстраивая окончательный макет истории у себя в голове.       — Я забочусь о дочери одного из своих пациентов, пока он находится на стационарном лечении, – наконец неторопливо начинает он, намеренно не отвлекаясь от своего блюда. Словно эти слова даются ему через силу. – Девочке всего четырнадцать лет, и из-за аутизма и проблем с памятью от опеки над ней отказались местные родственники. Иммигрантам и в наши дни не сладко, – Бай Чжу рассказывает спокойно, лишь всё медленнее двигает палочками. – Добиться опеки самому мне так и не удалось, так что формально она не имеет ко мне совершенно никакого отношения. Да что уж, она до сих пор не может запомнить как выглядит моё лицо, – кардиолог неловко улыбается, поднимая взгляд от тарелки. Очередная полуправда, щедро приправленная терпкой выдумкой. Прекрасное блюдо к их ужину. Единственное, за что переживает Бай Чжу – что он не сможет подобрать и выдержать правильное лицо в конце рассказа. Слишком сложную гамму чувств, которую он не умеет испытывать, нужно передать одними глазами. Поэтому он отворачивается. Отложив палочки на подставку, кардиолог наливает себе стакан воды.       Ложь сушит горло.       — Полагаю, юноше, которого вы упомянули, тоже пришлось несладко, — пользуясь возможностью задать тему следующего откровения, проговаривает Бай Чжу.       — Заботиться друг о друге — наша обязанность. Это делает из нас людей. Боюсь, правда, моя история равноценна военному предательству, и за нее меня вполне могли бы судить. Я спас его из плена моих же солдат. А вы поступаете очень благородно, — резюмирует профессор, отводя взгляд и пробуя блюдо. В какой-то момент он осознает то, что читать Бай Чжу, как он читал бы книгу, настолько сложно, что остается лишь смириться. Однако внутри профессора все ещё живёт желание видеть в каждом движении этого человека, чья судьба буквально держит его за горло, его секреты и жертвы. Чжун Ли не может назвать это желание жестоким, но он теперь очень этого хочет. Знать Бай Чжу. Его поступок точно благороднее того, чем может поделиться он. Самоотверженность доктора честна и уверенна. Он вновь бросает на него взгляд, вскоре мягко и почти ласково его опуская. — Я помог ему бежать в штаты, интегрировал и помог получить образование. Парень получил жизнь, свободную от войны и жестокости, а я — получил верного друга. К слову, со времен службы я складно говорю на языках семитской группы.       Пока Чжун Ли говорит, Бай Чжу, утолив жажду, размеренно приступает к еде. Но слушает всё так же внимательно, практически не отрывая взгляд от визави.       — Я смотрю на вас и убеждаюсь, что это прекрасное и такое редкое качество. Меняться самому и менять людей.       Бай Чжу застывает взглядом на подбородке собеседника, периферией зрения оглядывая всё его лицо и галстук. Первоначальной целью этой встречи было узнать любую информацию о профессоре из военной академии по заданию от неофициального работодателя и, по совместительству, поручителя. Но сейчас Бай Чжу вдруг задумывается: а не слишком ли сильно он старается ради такой мелкой дичи? И тут же он с размаху отбрасывает эту мысль. Отвлекаться от игры посреди процесса — гарантировать себе проигрыш. Нужно держать лицо до конца, особенно если сам сделал недальновидно высокую ставку. Вот поэтому доктор, как огня, избегал азартных игр.       — Прекрасная тема, — соглашается Бай Чжу, поднимая глаза вновь и незаметно для себя испытывая облегчение. Небольшая передышка лишней не будет. — Могу со своей стороны признаться, что владею французским. Это, — кардиолог усмехается, понимая, что простого и поддерживающего образ объяснения этому навыку не найдется. Мужчина напротив же вздымает брови вверх в удивлении, когда Бай Чжу говорит о своём знании французского. Профессор не может похвастаться абсолютно ничем в отношении этого языка, его лексикон состоит лишь из стандартных: "уи, багет, сивупле" — и именно поэтому что-то непредсказуемое заставляет его блеснуть перед доктором своей неоригинальностью. — Да, долгая история.       — Простите мне этот глупый вопрос, господин Бай. Вы похвастаетесь своим французским? Если честно, я испытываю большое любопытство, — он позволяет себе тихо посмеяться и убирает палочки в сторону, оставляя на подставке и складывая руки перед собой. Пожалуй, именно этот момент он находит подходящим для беззастенчивости, которую они оба столь обстоятельно обговорили. — Мне приятно слушать вас.       Чжун Ли готов себя обругать. Эти слова с его уст сходят утвердительно и почти сухо на фоне всех прошлых фраз, сказанных бездумно и не имеющих цели. Он все ещё подсознательно пытается самозащититься от чего-то, и зрителем этой жалкой картины оказывается доктор — обаятельнейший человек. Тем не менее, слова исходят из его души, это жирно подчёркивает взгляд в глаза — столь же беззастенчивый. Момент осознания маловероятности их повторной встречи перетекает в свой расцвет. Пусть же эти воспоминания останутся при Бай Чжу. Он действительно этого хочет.       — Не переживайте, моя очередь от меня не убежит.       Хотел бы Бай Чжу уметь заливаться краской по собственному желанию. Сейчас, в этой игре, это было бы до боли уместно. Но нет, вместо этого ему приходится изображать смущение простыми средствами. Бросить поспешный прямой взгляд и быстро потупить его с лёгкой улыбкой. Поерзав, словно невзначай прикрыть щеку ладонью свободной руки, и только после этого позволить себе вернуть взгляд на Чжун Ли.       — Это последнее, что меня сейчас волнует, — давит смешок Бай Чжу, постукивая одним пальцем по скуле. Раз Чжун Ли продолжает разбрасываться такими словами даже после двусмысленного предупреждения, значит он действительно настроен на флирт. Бай Чжу помечает это в голове как маленькую победу. А ведь Чжун Ли дали все шансы избежать этого развития событий. Придвинувшись чуть ближе ко столу, доктор опирается на него локтем, продолжая подпирать голову ладонью.       Палочки он, следуя поданному примеру, тоже на время откладывает.       — Ммм. Вы хотели бы услышать что-то конкретное? Мне, если честно, ничего в голову не приходит. Я не так часто сталкиваюсь с такими просьбами, да и не афиширую своё знание французского, — извиняющееся улыбается Бай Чжу. — Учтите, что я владею языком бегло.       — Хочу ли я слушать что-то конкретное? — этот вопрос мужчина задаёт сам себе, невзначай пробегаясь быстрым, но внимательным взглядом по помещению ресторана, прежде чем вновь оглядеть чужое лицо. Придвигается ближе. Сам не знает, насколько автоматическим становится это движение. Это невольное сокращение расстояния между ними. — Может быть, вы похвалите блюда или атмосферу?       Чжун Ли проработал в учебных заведениях всю свою жизнь и, конечно, он прекрасно знал, как звучит беглый, грамотный французский язык. Однако интерес делал его любопытнее обычного, делал его почти что нелепым. В его же собственных глазах. Все верно, он обеспечил все для того, чтобы иметь возможности к отступлению, и сейчас он нес ответственность за каждое двусмысленное изречение, слетавшее с его уст, в каждое вдумывался. Бай Чжу заставлял его это делать. О, он заставлял Чжун Ли делать много шагов и, возможно, сам не представлял того, насколько тяжело они давались профессору, привыкшему "держать лицо".       Чжун Ли всегда невероятно хорошо скрывал своего зверя.       — Знаете, господин, — он делает короткую паузу, но лишь для того, чтобы вновь наполнить свою чашку чаем. — У меня есть идея интереснее. У вас есть возможность озвучить то откровение, которое вы не решились бы озвучить вслух. Я понимаю, что это предложение звучит неоднозначно, но если вы так посчитаете, то подумайте о том, что в определении неоднозначности ничто не сможет переплюнуть нашу с вами первую встречу.       — Что-то, что я не могу озвучить вслух?.. — Бай Чжу задумывается, откинувшись обратно на спинку стула и сосредоточенно потирая подбородок. Он действительно глубоко задумывается. — Боюсь, мне нужно время чтобы обдумать ваше предложение. И подобрать нужные слова.       Отказывать господину Чжун Ли в удовольствии не хотелось бы. Но и сделать выбор того, что можно озвучить, оказалось сложной задачей. Да и, если честно, не было гарантий что этот человек действительно никак не знаком с языком. С одной стороны, врать собеседнику для Чжун Ли не было смысла, и, соответственно, он и сам не мог иметь повода сомневаться во всём, что ему говорят. С другой же... он мог многое недоговаривать по собственным причинам. Или же всё-таки встречно врать. А для лжи у него могло быть достаточно причин. Раз об этом человеке заказали информацию, значит он уже по уши утоплен в последствиях выполнения заданий из красных конвертов. Значит у Чжун Ли уже есть основания не доверять никому. Сколько у него их было? Кажется, уже три? И то, что он принял правила игры на откровения, уже вызывало тихие опасения у Бай Чжу.       В любом случае, к выбору того, что можно сказать, стоило бы подойти с осторожностью. Шумный, практически тяжёлый вздох, сомкнутые глаза и едва напряженная мимика. Пользуясь возможностью, Чжун Ли его разглядывает, смотрит и думает о том, насколько много между ними километров дистанции, насколько много внезапно противоречивых мыслей может роиться в их головах, насколько обстоятельства их встречи не предназначены для неё. Они, будто бы зависшие в сломанной и самой искривленной вариации событий из всех, имеющихся во вселенной, стараются истерзать ее даже сильнее, чем это возможно. Профессор не понимает этого, но чувствует. Бай Чжу для него находясь так далеко за гранью его мира, его красных конвертов, но столь лаконично вписывается в него. Он будто бы аналогично чертовым письмам от неизвестного заставляет его полу-погибшую душу вновь работать и делает это мастерски. Нет, внутри чжун ли не возникает подозрений. Он определяется с этим сразу. Однако не всё он может объяснить простыми словами.       — Нет, пока что мне ничего в голову не приходит, — доктор открывает глаза и старается вернуть на лицо ласковую улыбку. — Предлагаю пока что продолжить наслаждаться ужином и приятной беседой.       — Может быть, позже у вас появятся идеи на этот счёт, весь ужин впереди, — он механически растягивает губы в коротком жесте, наблюдает за тем, как пряди волос, заправленные за чужое ухо, скользят вниз. Ему, наверное, хотелось бы дотянуться, поправить, но он стоически перебирает пальцы в это мгновение. Бай Чжу точно не рассыплется под его руками? — Вы выглядите так, будто в вас много тайн. И, раз уж так получилось, то я исполню очередь. Всю молодость я был убежденно-религиозным человеком, однако сейчас я посещаю храмы лишь с целью благотворительности и материальной помощи. Думаю, это приносит больше пользы.       Глубоко внутри, где-то там, куда обычно никто не заглядывает от греха подальше, у Бай Чжу начинают прорастать сомнения. Тонкие ростки с нежными, но горькими листьями, бесшумно крепнут каждый раз, когда доктор получает реакцию на свои уловки. Она предсказуема, она ожидаема, она правильная. Но от каждых слов собеседника легкое ощущение, что под него тоже копают, как делает он сам, усиливается.       И это не плохо. Это даже хорошо. Так лишь интереснее. Но встает один вопрос, и он относится к действиям их обоих.       Действительно ли оно того стоит?       — Я далек от религии, — Бай Чжу убирает руку от лица и оглядывает Чжун Ли. Этот человек расслабляется хоть когда-то? — И от меценатства. Когда-то у меня была зависимость от азартных игр и денег. Пришлось положить много сил чтобы избавиться от этих страстей.       Действительно ли оно того стоит?       — И простите, но я не могу оставить без внимания ваши слова про тайны. Понимаете, — Бай Чжу улыбается так нежно, как никогда прежде, — Это иллюзия, — с грустным смешком и тихой уверенностью заявляет он. — Моя жизнь состоит из множества случайностей, и, если вырывать куски из истории, они кажутся совсем бессвязными. В действительности же всё очень скучно, господин, — он поправляет очки, и выражение его лица становится почти что жалостливым. — И так, наверное, со всеми людьми. Если не видеть картину их жизни целиком, они кажутся таинственными, недостижимыми. Какими угодно, но не настоящими. Вот вы, — Бай Чжу придвигается к столу опять, упирается локтями в него и соединяет руки, расслабленно повиснув пальцами одной на запястье другой. И не забывая улыбаться. — Скажите честно, вы бы назвали свою жизнь стоящей загадкой?       Его улыбка кажется липкой, будто отпечатавшейся на его коже, жгучей. Стегануть плетью, а затем нежно, трепетно погладить — одними лишь подушечками пальцев, ласково касаясь. Вот таков он, такова его суть, и такими кажутся его слова. Чжун Ли готов признать, что когда его стегают, он испытывает нечто смутно похожее на удовольствие, ведь в этом раскрывается весь доктор. Бай Чжу не врет о своей любви к азарту. Профессор в этом не сомневается ни минуты и не старается поставить под сомнения его слова. Незачем. Его пальцы подбирают палочки, пока он вслушивается в слова. Те самые, что так отпечатываются на нем.       — Моя жизнь, доктор, — он делает паузу. Жест кажется настолько искусственно превращенным в уверенный, что Чжун Ли сам этого пугается. Он бы продолжил пытаться лгать дальше, но это станет теперь слишком очевидно. — Моя жизнь стала предсказуемой и незагадочной по моей воле, и каждая загадка для нее теперь становится почти угрозой. Можете считать это ответным откровением, — его глаза сощуриваются, он отводит взгляд, продолжая трапезу, хоть и находит он это, очевидно, не столь интересным. Вот что случается, когда он даёт слабину.       Чжун Ли столько обесценивал, столько ненавидел, вёл столько бессмысленных войн, что практически ни одна загадка не казалась ему стоящей. Он их уничтожал.       — Будем честны, практически ни один из нас, проживших свои жизни, не способен разглядеть в них что-то действительно стоящее. Я буду лжецом, если начну утверждать, что и каждая чужая способна показаться мне стоящей моего внимания. Мы пропускаем через себя лишь то, что мы сами хотим ощутить. Что хотите ощутить вы?       У хорошей лжи всего три правила.       Не спорь.       Не повторяй дважды.       Помни всё, что было сказано ранее.       — Я? — есть всего несколько секунд чтобы связать всё в единую картину. — Свободу.       Бай Чжу трепетно вглядывается в пошедший по камню надлом. Он ловит каждый жест, каждый крик языка тела. Если чуть раздвинуть края в сторону, что там будет? Жеода или пустота?       — Если вы так боитесь загадок, мне придется быть с вами предельно откровенным.       Руки Бай Чжу соскальзывают по стола. Он намеренно заторможено подхватывает палочки, стараясь не смотреть на мужчину. А так хочется.       И всё же, зачем так стараться?       — Я только сейчас понял, что мы поменялись местами, господин Чжун Ли, — медленно начинает Бай Чжу. Неторопливо, придавая вес каждому слову. — Я очень хотел вас послушать в нашу первую встречу, но теперь мне кажется что роль говорящего занял я. Вы дали мне возможность побыть честным, пусть и в отдельных моментах. И, если честно, — Бай Чжу почти гордится тем, какая трещина в голосе у него вышла, — Эта свобода ощущается почти болезненно. Обычно я могу позволить себе только улыбаться, – он поднимает грустные глаза и растягивает губы в стороны. Доктор использует против него самое страшное оружие, что когда-либо могло иметь человечество. Искренность. Ломающую искренность, заставляющую почувствовать себя монстром, ищущем в нем подвох, заставляющую отдать Бай Чжу душу, терзающую, исчерпывающую его до дна. Чжун Ли слышит в голосе доктора сильнейшую грусть. И в этом порыве Чжун Ли понимает, что ему хочется добыть ему свободу своими руками, выковать ее из стали, увесить ей его хрупкое тело, чтобы крепче прижать к земле. — И даже если мои откровения не стоят вашего внимания, я вам благодарен.       — Вы можете мне не доверять, — профессор делает это выводом. Улыбка стекает с его губ, он продолжает не стараться держать себя в руках, и это даёт результат. Доктор лезет внутрь него, старается оставить отпечаток, но знает ли он о том, что внутри не бриллиант и не кукольный домик? Там мясо и человеческая плоть во всем ее уродстве. — Но вы можете быть уверены в том, что если вы ищите свободу во мне, то я буду счастлив дать вам волю быть со мной тем, кем вы не позволите себе быть с другими. Я собираюсь продолжить это откровение для того, чтобы вы убедились. Я хочу сделать для вас все, что в моих силах.       Доктор загоняет его в клетку с демонами и закрывает дверь на ключ. Теперь Чжун Ли с ужасом смотрит на то, что он с собой сотворил, как он себя истерзал. Это ли было его целью? Даже если нет, он убил двух зайцев одним выстрелом. И он был прав, говоря, что люди, подобные чжун ли, хорошо известны ему — щиту профессора не устоять перед его желанием подчинить, доминировать над его болью и желаниями. А он сам оказывается крепко связан и не может применять против него свое оружие.       — Думаю, мы свернули с нужного курса.       — Да. Прошу прощения.       Бай Чжу роняет взгляд в тарелку, продолжая разделывать рыбу.       Какая жалость, кажется, он чуть не переборщил. И, если честно, Бай Чжу не уверен в том, как продолжать разговор.       Эта манера Чжун Ли красноречиво убедить в лучшем положении дел, а потом резко закрыться, отмахнувшись от всего сказанного ранее. Она почти вызывает жалость. Должно быть сложно иметь такие противоречивые защитные механизмы. Принять желание человека раскрыть душу, а потом вернуть разговор в колею светской беседы. Интересно, сколько людей чувствуют эту несостыковку при общении с ним? Интересно, как часто он так встает на горло действительно искренним порывам со стороны людей? Как выясняется из их встречь, Чжун Ли может быть неотесанным, грубым, скверным. Иногда слишком прямолинейным, иногда слишком недоверчивым. Его тянет подальше, тянет всегда и при любых условиях быть на расстоянии, и это его губит.       — Чья сейчас очередь, господин Чжун Ли? — негромко уточняет Бай Чжу, не поднимая глаз. Улыбка на месте, и видно, что она там только потому что должна быть.       — Моя очередь, — он чувствует нужду рассказать Бай Чжу что-то действительно важное. Такое откровение, которое убедило бы в том, что профессор нацелен быть настолько же искренним. Пусть и до болезненного. — Один мой близкий приятель, ещё по молодости, набил мне китайского дракона на спине. Талантливая работа и очень яркое воспоминание. Это то, от чего я вряд ли смогу избавиться, несмотря на то, что многие мосты старался сжечь. Нас с этим приятелем много раз задерживали. Однажды мы вместе угнали машину на заправке и сбежали в бриджпорт. Именно там я впервые встретил мою жену.       С хирургической точностью Бай Чжу вынимает кости из рыбы палочками. Позвоночник отходит беспроблемно, но часть костей застревает в филе. Пока Чжун Ли говорит, движения рук доктора замедляются. Он внимательно слушает, пусть и не отвлекается от своего занятия. Слова эти окончательно убеждают Бай Чжу в том, что это человек, который не может ужиться со своим прошлым. Такие люди, как он, похожи на пороховые бочки.       — У вас такая насыщенная жизнь, — доброжелательно усмехается он, прекратив орудовать палочками и подняв взгляд на руки собеседника. — Я бы мог позавидовать. Но я даже не представляю, через какие трудности вы проходили, так что здесь нельзя сравнивать, — он вздыхает, давая беседе паузу. — Не поймите неправильно, я не пытаюсь вынудить вас углубиться. Я восхищаюсь, — наконец доктор заглядывает в глаза Чжун Ли. — И я бы не хотел, чтобы вы чувствовали себя обязанным мне лишь потому что я поддался своей слабости.       Бай Чжу поправляет белый шарф, слегка его затянув. «Я постараюсь не допустить этого снова», сказано специально для того, кто пытается не услышать, а прочесть.       — Что ж, моя очередь. У меня тоже есть татуировка на спине, только с кадуцеем и змеей. В некотором смысле я был обязан это набить, — Бай Чжу ненадолго притихает, заняв рот едой. Он судорожно думает, за что ещё можно зацепиться. — Можно сказать, всю жизнь я посвятил учебе. Даже в период юношеского бунта я был слишком уж прилежным студентом. Из-за этого многие люди решили не разделять свой путь со мной, — без скрытого сожаления в улыбке, с полным принятием продолжает вещать доктор. — У меня нет быстро приходящих на ум ярких воспоминаний, но я могу проконсультировать вас по любому фармакологическому средству.       — Ваши слова заставляют меня задаться вопросом о том, что вы стараетесь казаться иным. Буду честен, я тоже могу этим грешить, но... — он делает паузу, и уже через минуту она начинает казаться слишком длительной. Минута — очень большая пауза посреди беседы. Это практически конец разговора. Бай Чжу и до этого слушал откровение, перерастающее в исповедь, неотрывно, с оторопью. И возникшая пропасть молчания ощутилась пером между ребрами. Доктор терпеливо ждал, пока Чжун Ли разберется в своих чувствах, не задавая вопросы, не привлекая лишнего внимания. Но чем больше времени длилось ожидание, тем явственнее волнение становилось тисками. Бай Чжу ощутил как сердечный ритм немного ускорился. Ещё чуть-чуть и кольнет. Он постарался как можно сильнее замедлить дыхание, упустив с лица улыбку. — Мне нравится, что вы способны говорить о своих слабостях. Потому что это делает способным меня. Ваше тату... имеет значение? — вопрос возникает как отвлечение темы. — Честно признаться, я рос в ужасно строгой традиционной китайской семье, и все мои увеселения жестоко карались. Сложнее приходилось старшим детям, конечно, но и мне было необходимо быть идеальным. Служба была написана у меня на роду, однако я выбрал иную специальность вопреки желаниям моих родителей, на ней я тоже отлично себя проявил. Именно поэтому взамен я могу рассказать вам очень многое об истории и религии, дорогой господин.       Когда Чжун Ли заговаривает, напряжение не спадает. Кажется, он практически раскрылся. И этот трепетный момент лишь усиливает волнение. Радости от своей победы Бай Чжу не успевает ощутить, слишком занятый балансированием между тем чтобы держать лицо и своё физическое состояние под контролем.       — Я не могу в ответ рассказать вам о моей семье, — тихо отвечает доктор. — Я сам поставил это ограничение, и я намереваюсь его придерживаться. У меня есть на то причины. Скажу лишь только, что каждому человеку приходится иметь дело с семейным наследием всю оставшуюся жизнь, каким бы оно ни было, — пусть и звучит это довольно отстраненно, Бай Чжу тут же старается сделать так, чтобы его тон потеплел. — Но я принимаю вашу искренность и все слабости, которые в ней скрыты.       Удары сердца выравниваются. Бай Чжу вздыхает свободнее и расправляет плечи. Стоило бы стать аккуратнее. Он также спешит вернуть на лицо улыбку, пусть она и выходит слабой.       — Отвечая на ваш вопрос, да, моя татуировка имеет значение. Как вы скорее всего знаете, кадуцей — символ медицины. Также он символ коммерции. Подходит владельцу частной клиники, не правда ли? — Бай Чжу улыбается шире, не в силах скрыть хитринку. Но быстро возвращается к серьёзному тону беседы. — Врачом я стал не совсем по своей воле. Татуировку я набивал в молодости, и тогда это было знаком того, что мой путь связан с медициной до тех пор, пока это тело способно работать, — в миг Бай Чжу мрачнеет сам того не заметив. Какой бы подходящей для его вымышленной истории ни была эта формулировка, она ему очень не понравилась. — Сейчас её значение не изменилось. Она напоминает мне о моем призвании. А со змеей, к слову, забавная история, — нарочито повеселев, он продолжает выворачивать истину наоборот. — Татуировщик был иммигрантом и не до конца понимал китайский. Так что сначала вместо жезла со змеями он начал набивать просто змею. Пришлось заканчивать, поскольку в рисунок её вписать не удалось, — сдержанно посмеявшись, мужчина поправляет очки, неосторожно задев пальцами украшение на оправе, отчего то начинает описывать круги. — Как вы понимаете, решение сделать тату было спонтанным. Но не импульсивным.       Несмотря на попытку расслабить атмосферу, после истории Бай Чжу делает паузу и медленно переводит взгляд с собеседника на свою порцию. И, подобрав нужную эмоцию, снова обращается к Чжун Ли со смесью робости и тревоги. Сейчас нужно отыграть очень тонко и точно.       — Позвольте задать вопрос, — очень аккуратно, с лёгким дребезгом непонимания в голосе интересуется Бай Чжу. — Что вы подразумевали, когда говорили, что я пытаюсь казаться иным?       — Наш диалог становится интимнее, вы не находите? Однако мы оба все равно придерживаемся официального тона, — он тихо посмеивается, стараясь отвлечь. Лишь теперь Чжун Ли замечает на его лице пелену бледности ещё более болезненной чем тогда, когда он только пришёл. — Откровения подразумевают под собой очень многое, а вы допускаете слабости на фоне вашего сильного образа. Именно это я имею ввиду. Но если я не ошибаюсь, то получается, что мы оба играем в эту игру абсолютно бесчестно.       — Образ на то и образ, господин Чжун Ли, — серьёзно произносит доктор. — Чтобы избавить вас от загадок, я скажу прямо: я слабый человек, и я знаю это. И лучшее, что могут позволить себе слабые — хорошая защита. Снимать её — не всегда приятный процесс для всех участников.       У Чжун Ли тоже хорошая защита. Одна из лучших, что Бай Чжу видел. И в этом же её слабость, оттого её хрупкие места очевиднее.       Доктор смотрит на собеседника лишь для того чтобы наслаждаться выражениями его лица. О, сколько они говорят. Представляет ли Чжун Ли насколько прекрасна та оболочка, в которую он заключил себя? И насколько персонально для Бай Чжу приятно её снимать? Хотя тот так и не нашел пока причины своей глубокой увлеченности этим делом.       — Не берите в голову, прошу вас. Вы правы, мы с вами зашли довольно далеко. Я даже не заметил этого, хах. И, думаю, нам обоим просто комфортнее говорить официально, — тон, нежный и внимательный, не меняется, но улыбка доктора становится чуть более сдержанной. Мнимая чуткость. — Если же вам кажется, что обстановка не соответствует глубине нашего диалога, мы можем найти друг место для беседы.       — Не переживайте, ваша честность не лишит вас моих комплиментов. Более того, я готов признать, что говорю с человеком, не страшащимся того, что его могут разглядеть ближе, чем ему хотелось бы. Вблизи вы не менее приятны. У вас есть предложения касательно места для этого уровня беседы?       — Предупредив ваши слова, я сделаю свой "ход". Думаю, я слишком долго тянул, — ему не составляет труда двинуться дальше, обнажая ещё одну грань. — Я достаточно строг в отношении зависимостей и вредных привычек. Многое я рассматриваю с точки зрения людской слабости, однако когда-то я был курильщиком. До сих пор, в тяжёлые моменты жизни, меня тянет к сигаретам, — доктор гдядит на часы и улыбается. Он отвёл на эту встречу весь вечер, не зная, чем она может закончиться. И сейчас он понимал, что поступил правильно. Для беседы оставалось ещё достаточно времени, расход которого не навредил бы его режиму. Единственное, нужно не забыть принять таблетки перед выходом если они всё же решат изменить локацию. — Мы можем прогуляться вдоль Ист-Ривер, — Бай Чжу откидывает мешающиеся волосы за спину и заправляет самые непослушные пряди за ухо. — Мне больше нравится вид на Бруклин нежели на Ньюарк. Хотя я бы предпочел более спокойную обстановку, например, посидеть в Бэттери-парке. Он должен быть ещё открыт в это время.       Приглашать Чжун Ли к себе не просто не хочется — это опасно. Во всех смыслах опасно.       — Я смотрю, вы соблазняетесь порыву. Пожалуйста, продолжайте.