Красный конверт

Япония. 18 лет назад.

      — И, знаешь, он опять кричал на эту бедную медсестру. Она вся так сжалась и явно была готова расплакаться.       Аято прискорбно вздыхает, перебирая ногами в острых лакированных ботинках, которые на деле ужасно натирают его ноги. Но для статуса и чина носить приходится.       — Поэтому я снова поругался с отцом. Он не понимает, что с людьми нельзя так жестоко обращаться. Ведь если ты хорошо, то и тебе в ответ так же, правда?       Его улыбка кажется такой яркой. Она добрая, действительно ребяческая.       Аято пятнадцать, и он жизни не видел вовсе, спрятанный за книгами и время проводящий с младшей сестрой. Не без удовольствия. Его мир – это шелест страниц, приглушенный свет лампы, и робкие вопросы Аяки о том, разрешит ли ей папочка заниматься танцами, если она очень-очень попросит этого на день рождения. Аято кивает ей без страха и упрека, рассказывает о прекрасных принцессах, заточенных в высоких башнях, на которых она так похожа, и о драконах, стерегущих сокровища. Он сам хотел бы быть рыцарем, спасающим мир, но знает, что его меч — это закон, а его доспехи – слова. Иногда, когда Аяка засыпает, прижавшись к нему, Аято смотрит в окно. Там, за пределами их уютного дома, кипит жизнь. Он видит огни города, слышит далекий шум машин и голоса людей. Ему интересно, что там происходит, что он упускает. Но потом он смотрит на спящую сестру, на ее тихий, ровный вдох, и понимает, что его место здесь, рядом с ней. С теми, кто является его долгом. С семьёй. Его волосы совсем светлые, топорщатся немного даже из-под слоя лака, а коленки под строгим белым костюмом сбиты от недавней игры в футбол с его личным охранником. Тот тоже рядом сидит, слушает внимательно и треплет мальчишку по голове с мягкой улыбкой, да задумчиво кивает на все его суждения. Солнце пробивается сквозь витражные окна, раскрашивая комнату в калейдоскоп красок.       Аято, кажется, этого даже не замечает, увлеченно рассказывая о своих планах на будущее. Он хочет стать врачом, чтобы помогать людям. Его фантазия бьет ключом, и охранник, по имени Кенджи, слушает с неподдельным интересом, будто слышит все это впервые.       — Ты такой молчаливый сегодня. Что-то случилось? — он практически цепляется за чужую руку, виснет на мужчине и вовсе не скупится на тактильности. А лицо охранника, тем временем каменеет еще сильнее, и все мышцы его тела будто бы грубеют. Он все ещё старается улыбаться, но Камисато видит, насколько серьезная борьба идет внутри его, пожалуй, единственного друга. Оставить решает с гробовым молчанием, да просит отвести себя в поместье как можно быстрее. Там Аяка уже должна была закончить свои занятия по этикету, явно уставшая, но готовая с братом играть практически круглые сутки. И Аято рвется к ней, возвращая на собственное лицо широкую улыбку и жалея о поспешном решении в ближайшую секунду.       Потому что просыпается Камисато не в своей комнате и даже не на улице между низких домов.       Он просыпается в темном подвале, крепко привязанный к стулу и явно с отчетливой болью в районе затылка. На ориентацию в пространстве времени в обрез и все, что успевает оценить юноша пред собой — тусклый свет одиноко висящей лампочки. А потом на него ледяным потоком обрушивается ведро с водой и чей-то громкий смех режет чувствительные уши.       — Доброе утро, принцесса, — юноша не узнает голоса этого. И не должен, видимо, поскольку стоит достаточно прозреть, как пред глазами оказывается совершенно незнакомый мужчина. — Как тебе условия? Комфортно? Уютно?       Камисато не понимает, что происходит, и как он оказался здесь в принципе. Он был с собственным охранником и ошибки допущено быть не может. Даже на секунду мысль о чужом предательстве не мелькает в его светлой голове.       — Что вы сделали с Кэтцу? — его голос кажется заметно охрипшим, а в горле оказывается до боли сухо. Никто из присутствующих даже не думает о том, чтобы подать молодому наследнику воды. Только громкий смех разносится эхом по периметру подвала. В полумраке, отбрасываемом единственной тусклой лампой, свисающей с потолка, лица собравшихся кажутся искаженными, зловещими. От них пахнет потом, мраком и злом. Он попытался откашляться, чтобы хоть немного увлажнить пересохшее горло, но получается лишь слабое сипение. Страх, липкий и парализующий, сковывает его волю. Он догадывается, что любые мольбы о пощаде будут бесполезны. Эти люди, движимые то ли слепой жестокостью, то ли завистью, не остановятся ни перед чем, чтобы достичь своей цели. Смех становится все громче, все ближе. Он закрывает глаза, пытаясь отгородиться от этой какофонии злорадства. В памяти всплывают обрывки недавнего прошлого. Как же быстро все переменилось. Он слишком наивен, слишком доверчив.       — Неужели сейчас ты думаешь о своем охраннике? – улыбка мужчины — злая. Его крепкие пальцы на затылке ощущаются острой болью. — Он продал тебя, мальчик. Он любезно привел тебя к нам, чтобы мы смогли поквитаться с твоим отцом за неутешительную сделку.       Аято не верит. У него в ушах шумит. Ему хочется кричать, а руки раздирает сухая веревка где-то сзади. Он пытается мыслить здраво, оправдывая своего лучшего друга в голове до последнего момента, пока взгляд его не падает куда-то в самый дальний угол комнаты. А там оказывается то, что разбивает сердце Камисато в доли секунды. Кэтцу с низко опущенной головой. Он не связан и не побит. Не говорит ничего против, когда губа младшего лопается от силы удара по ней.       И Аято умирает где-то внутри.       Все, что он помнит — боль в губе и жгучее чувство предательства в груди. Отец предупреждал, что это будет невыносимо, а сын, в свою очередь, был убеждён, что никогда ни с чем подобным не столкнется. Ведь если ты с людьми хорошо, то и они с тобой — так же? Эта наивная вера, словно хрупкий замок из песка, оказывается безжалостно смыта волной реальности. Реальности, где улыбки скрывают зависть, а дружеские объятия — корыстные намерения. Он смотрел на мир сквозь розовые очки, отказываясь видеть тени, сгущающиеся за спинами тех, кого он считал своими. Теперь же, вкус крови во рту становится его горьким уроком. Предательство исходит от того, кого он любил и кому безгранично доверял. От того, кого считал единственным другом, безусловной опорой. И это ранило глубже любого физического удара. Боль утихнет, но шрам предательства останется навсегда.       Камисато хоронит в себе эту мысль, когда рука отца успокаивающе опускается на плечо.       Аято чувствует чужое сердцебиение, далеко не размеренное. Отец явно испугался за жизнь сына намного больше, чем за сохранность собственного бизнеса. Он шепчет сыну на ухо о том, что все наконец-то кончилось, но старший наследник семьи, в свою очередь, слышит лишь громкий плач бывшего друга. Прямо у его собственных ног.       — Мне очень нужны деньги, Аято, пойми меня, — он цепляется пальцами за длинные рукава его белоснежного костюма, а лицо его оказывается безобразно от слез. — Они сказали, что не причинят тебе вреда. Всего лишь пара ударов для правдоподобности. Но обещали, что ты уйдешь живым и здоровым. У меня не было выбора. Понимаешь?       Аято не понимает. Он кривит губы в гримасе абсолютного отвращения, когда от чужих ладоней на дорогой ткани замечает следы грязи, и носком того же острого лакированного ботинка отпихивает юношу дальше от себя.       — Клан Камисато не прощает предательств, — это все, что произносит некогда мальчишка, прежде чем бывшего охранника уводят под руки. Если тот надеется, что это конец, то глубоко ошибается.       Аято Камисато сам отдавал приказы загонять ему иглы под ногти, резать бумагой кожу и заставлять держать ослабленными руками шило над собственными глазами. Он смотрел и наслаждался тем, как медленно перед ним умирает некогда его лучший друг, что опустился до предательства. Аято не вспоминает о хороших днях, проведенных с Кэтцу, они все ожидаемо меркнут. Он упивается его мольбами, рассматривая кровавые следы на полу с остатками ногтей, которые под корень сняли с его пальцев. И улыбается. Камисато улыбается мелко, издевательски, а рука отца по-прежнему покоится на его плече.       Глава любит своего сына любым. И жестокого циничного Аято, и доброго сердобольного мальчишку, который умер в одно мгновение.

Япония. 15 лет назад.

      Его трясет. Нещадно трясет и хочется плакать, чтобы соленые слезы смешались с холодным потом на висках. Глаза жмурятся, неподвластно хозяину, и тонкие бледные пальцы сжимаются крепко на хлопковых простынях. Где он находится? Сколько сейчас времени? Который сейчас год? Аято просыпается с громким криком ужаса, и тут же на его влажный лоб ложится горячая от кипятка с солью ткань. Он все еще дома, все еще в своей постели, а на краю сидит никто иной, как родная мать. Грустная, маленькая и залегшими тенями под глазами от бесконечной усталости. Она сидит тут почти каждую ночь, прекрасно зная, что бедный травмированный сын обязательно проснется посреди темной комнаты с животным страхом в груди и застывшими в уголках глаз слезами. Кошмары преследуют Аято уже третий год, сюжетом всегда разные, но с одним неизменным аспектом: Аято снова похищают с целью навредить бизнесу отца. Это так невыносимо и больно, что юноша жмется головой к острым коленям и дает волю эмоциям, будто ему снова пять.       — Я больше не могу, мам. Мне так страшно, — он судорожно шепчет и холодный воздух окатывает его спину из открытого окна. — Так страшно. Так страшно.       — Я знаю, мальчик мой. Все скоро закончится, — она гладит сына по волосам, а сама смотрит в пустоту перед собой. Кажется, время подходит ко сну, и женщина не справляется. Когда же это кончится? Когда ее сын перестанет быть ранено реветь, подрываясь ночью на постели? Этот вопрос, словно заноза, сидит в ее сердце. Каждая ночь превращается в пытку, когда воспоминания о похищении, казалось, оживают в кошмарах наследника. Дни тянутся душно, медленно, как патока. Она всегда старалась окружить его заботой и любовью, готовила любимые блюда, читала вслух книги, стараясь отвлечь от мрачных мыслей. Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, и жесткость возвращалась в его сны — в криках, в бреду, в холодном поту, покрывающем его лицо. Она перепробовала все: успокоительные таблетки, травы, разговоры по душам, даже обращалась к специалистам. Ничто не помогало. Словно глубокая рана, нанесенная несколько лет назад, отказывалась затягиваться.       Утром он снова привычный каждому наследник фармакологической корпорации Ясиро. Собранный и ухоженный, гладко выбритый и в своем неизменном белом костюме — сейчас носит в дань традициям, где все молодые юноши и девушки одеваются в белое до бракосочетания и первой ночи с возлюбленными, позже просто не сможет отвыкнуть от этой стабильности. На его лице читаемый холод и глаза скользят по отцовскому кабинету без особого интереса. Аято уже давно выучил каждый гвоздь, которыми прибиты дорогие картины на стенах.       — Ты снова кричал ночью. Скоро слуги начнут что-то подозревать, а твоя мать совсем сляжет из-за недостатка сна, — его голос грубый, но не ругающий. Отнюдь Аято все равно тушуется, и его расправленные плечи стремительно опускаются вниз. Отец всегда кажется таким. Нечитаемым. Далеким. — Пора назначить тебе нового охранника.       Аято Камисато охватывает дикий ужас, и он цепляется пальцами за подлокотники кресла, лишь бы не выкрикнуть протест словам отца. Новый охранник — новая причина для беспокойства. Новая головная боль и новая причина страха, что предательство вновь станет близким другом Аято в одну роковую ночь. Его взгляд, обычно такой холодный и отстраненный, сейчас выдает смятение. Он видел достаточно предательства в своей жизни, чтобы знать, что за каждым новым лицом может скрываться кинжал, готовый вонзиться в спину в самый неожиданный момент. Отец, конечно, уверен, что тщательно отберет нового охранника, но Аято знает, что даже самые продуманные планы могут рухнуть под напором коварства и амбиций. Он вспоминает лицо того, кому когда-то доверял. Улыбки, полные фальши, клятвы верности, обратившиеся в пепел. И каждый раз предательство оставляет новый шрам, затягивающийся медленно и болезненно. Теперь же, когда он занимает такое шаткое положение, ставки становятся еще выше, а значит, и риск возрастает многократно. Аято отпускает подлокотники, собираясь с силами. Он должен быть готов. Он должен изучить нового охранника до мельчайших деталей, предугадать его возможные ходы и подготовить контрмеры.       И он будет бдителен. Как никогда прежде.       — Не пугайтесь, господин Камисато. Ваш отец с пониманием отнесся к выбору новой кандидатуры, — голос подает мужчина поодаль от главы — его личная охрана, под которой старший ходит уже очень много лет. — Это сын очень близкого соратника вашего отца. У мальчика нет семьи. Он будет преданным.       Возможно, это должно было успокоить. Возможно, Аято от чужих слов должно было стать легче. И становится, действительно. Это происходит, когда первая волна паники покидает юное тело. Он понимает, о каком соратнике заходит речь. Этот мужчина всегда находился рядом с отцом, никогда не предавал. Он погиб не столь давно, к сожалению, и если его сын решит повторить судьбу почившего лучшего друга наследника, то просить о помощи ему будет не у кого. Камисато повторяет это самому себе в мыслях, но поднимать взгляд не торопится — у него все равно нет права голоса в этом вопросе, и если остается только смириться, то он хотя бы потянет время.       Проходит около года, как Тома становится частью влиятельного клана. Начинал он с простейших поручений, наблюдая за старшими, набираясь опыта. Ежедневные тренировки и учеба изнуряли, однако раз в неделю к нему наведывался опекун, одобрительно лохмача пшеничные пряди волос. Рассказывал истории, говорил о его будущем и том, как гордится тем, что парень так быстро смог дорасти до одного из, на самом деле, десятка подручных этой влиятельной семьи, где иерархия имеет особое значение. Все их разговоры сводились к тому, что действительная его судьба еще впереди. Что Тома также будет охранять одного из наследников или даже его самого. Опекуна. Главу семейства.       Вот поэтому Тома и хотел стать чем-то большим, чем он сам. Каждое его действие было направлено лишь на то, что рано или поздно это пригодится его господину. Ему рассказывали о самураях, о том, как те сражались за честь своих господ, лишались пальцев, если их смели ранить. Тома слушал с упоением. Мечтал когда-нибудь и самому вставать горой за чьи-то идеалы. За того, кто будет достоин. Того, кто сможет подчинить себе это беспокойное сердце. Он представлял себе этого человека высоким, статным, с пронзительным взглядом, способным видеть душу насквозь. Он должен быть мудрым, справедливым, но в то же время беспощадным к врагам. Тома грезил о том, как будет защищать его, прикрывать спину, не задумываясь отдать жизнь, если потребуется. Возможно, это постепенно становилось его смыслом, потому что он потерял все — и мать, и отца, и родной дом. Но пока это были лишь мечты. Жил он в небольшой пристройке для прислуги. Помогал по хозяйству, чинил кухонные приборы, убирался. Каждый день был похож на предыдущий, серый и монотонный. И все же, он не терял надежды, продолжал тренироваться, оттачивая навыки, упражняясь в меткости стрельбы. Что ему еще остается, когда ему перевалили за двадцать, а все пути к реализации отрезаны?       — Том, слыхал, наследнику выбирают телохранителя? Его же похитил его бывший охранник. Говорят, к нему скоро нового приставят, все три года он изводил остальных, никто не задержался, а к смерти того он как-то причастен и работать с ним никто не хочет особо. Ты никому только, ага? Это по секрету, ты ж пацан хороший, и язык ты не распускаешь, — чужая ладонь по спине похлопывает чуть, а Тома... он стоит, как вкопанный.       Неужели кто-то, настолько приближенный к этой семье, посмел из предать? Таким ужасным способом. Наверняка глава семьи лишил его жизни самостоятельно. Это бы бы резонно, учитывая, что младший господин — единственный сын и наследник. Тома часто слышал про него слухи. Дружелюбность светловолосого парня всех подкупала, вызывала доверие практически сразу же, стоило ему только одарить этих людей свой улыбкой, теплой и ласковой открытостью. Тома, на самом деле, был кладезем историй и много чего знал. Сам молчал, чаще всего, ведь люди любят, когда их просто слушают. Он впитывал информацию, как губка. Изучал всех, узнавал больше, буквально став тем, кто знает все про всех, а о нем известно было лишь то, что он неплохой парень. Способный и добрый. Но первое впечатление чаще всего обманчиво. Пыль в глаза — не просто так один из лучших приемов в драке. Даже если подлый.       Так кто же он, в итоге?       Очередной неспокойный день в клане ощущается тягостно. С самого утра суетливо, напряжено. Прибывает глава — отец семьи. Говорит показать ему при прислуге в хорошем свете. Тома справляется. Забывает о том, кто он есть, становится безукоризненной тенью. У него не было мечты или конечной цели, как у многих людей, но теперь появляется путь. Путь, по которому он зачем-то идет, находит стремление. Выполняет задания клана и участвует в жизни этой семьи, полностью посвящая себя лишь ей.       Старший господин приходит не один. Рядом с ним оказывается статный молодой человек, не слишком похожий на господина внешне, но манеры его говорят о принадлежности к исключительно высокому рангу. Тома кланяется, выказывает уважение, стоя перед ними. Не смеет поднимать взгляд, пока не прикажут. Читается, что это и есть сын господина. Воздух вокруг них словно густеет, наполняясь невысказанными ожиданиями и властью. Он ощущает это кожей. Это тонкое покалывание, заставляющее собраться и не допустить ни малейшей оплошности. Он знает, что первое впечатление может стать определяющим, и от ее поведения зависит очень многое. Тишина затягивается, словно паутина. Тома чувствует на себе взгляд, тяжелый и изучающий, и, кажется, не только главы клана. В воображении рисуется картина: юный наследник Камисато рассматривает его, как диковинную зверушку, оценивает его достоинства и недостатки. Это чувствуется... унизительно, однако, несмотря ни на что, если Тома хочет хоть чего-то добиться, он должен сохранять спокойствие и достоинство.       Наконец, раздается голос старшего господина, властный и уверенный:       — Томас, ты слишком долго стоишь в поклоне. Перестань, это можно расценить, как фамильярство.       Урок первый: будь послушным, мягким, но не переусердствуй, иначе в тебе разглядят опасность.       Уроков будет много. Камисато, как выяснится, любят уроки и правила. Однако важно будет запомнить главное из них. Послушание — это не слепое подчинение, а умение слышать и понимать. Быть мягким — значит обладать эмпатией и тактом. Но грань между этими добродетелями и превращением в бесхребетного исполнителя очень тонка. Важно помнить, что истинная ценность заключается в способности к критическому мышлению и умении высказывать свое мнение, даже если оно отличается от общепринятого. Мягкость не должна быть синонимом слабости. Напротив, она может быть проявлением силы и уверенности в себе. Умение находить компромиссы, сглаживать острые углы и строить конструктивный диалог — вот что действительно важно. Стоит отстаивать свои убеждения, но продолжать быть удобным. Проблема возникает тогда, когда слуга теряет свою индивидуальность и становится просто тенью. В такой ситуации неизбежно возникают вопросы: кто этот человек? Что он представляет собой? И главное, можно ли ему доверять?       Поэтому необходимо сохранять баланс.       — Я давно знаю твою семью. Твой отец давно помогал нашему бизнесу и ни разу не подводил. Он человек чести. И ты такой же, я вижу это в твоих глазах, — сладкие речи лишь для подкрепления важности момента. Тома знает. Это скорее церемония, заученный давно текст, ведь таких, как он, всегда кормят однотипными фразами, повышая в должности или наоборот. Тома тихо выдыхает, взгляд поднимая по приказу.       — Спасибо вам на признательность.       — С этого дня ты будешь личным помощником моего сына. Позаботься о нем, — тон-приказ. Безжалостный и не терпящий ничего, лишь повиновения. Светловолосый снова кланяется, ноги в коленях сгибая и касаясь лбом деревянного пола.       — Для меня это большая честь, господин.       Вскоре их оставляют наедине. Познакомиться ближе, ведь доселе Тома лишь изредка видел его. Господин Аято. Красивый, как снежинка в марте, но холодный. Взгляд его уничтожает любой порыв что-либо сказать. Он младше него, но Тома все равно мнется, забыв собственное имя, хотя раньше ему было весьма легко вступить с кем-либо в контакт и расположить к себе. Однако молодому господину словно бы на это плевать. Весь он столь же отрешен, сколь Тома находился в недоумении. Знакомство выходит слишком быстрым, слишком скомканным и слишком стремительно одиноким. Аято не был готов к новым людям в своей жизни ещё утром, отныне относясь к этому особенно щепетильно, и вот к обеду он уже стоит перед парнем, едва ли старше его самого, но должным отныне стать для него защитой ценой собственной жизни. Забавно.       — Как твое полное имя?       — Томас Кампф.       — Ты не японец.       — Господин, зовите меня Тома. Меня все здесь так привыкли называть. Отныне я буду вас защищать, — проговаривает он, сидя напротив юноши. Сложится ли у них? Вряд ли. Кажется, что молодой господин недоволен выбором отца. Он так придирчиво глядел на всех своих прошлых охранников? Тоже демонстративно отварачиваля, едва взглянув на их вымуштрованную выправку. Что же не так? Недостаточно грозно? Недостаточно преданно? Или, может, недостаточно похоже на тех охранников, кто крутился вокруг его отца, в его привычном кругу интриг и развлечений?       — Кажется, отец совсем выжил из ума. И давно ты тренируешься? Выглядишь слишком молодо, — юноша вздыхает тяжело, дальше проходит по помещению, осматривая и без того одну из знакомых комнат. Вся ситуация кажется слишком сюрреалистичной. – Мое имя — Камисато Аято, но думаю, ты и так это знаешь. Это было из вежливости, раз уж ты представился первым, Тома.       Его раздражает происходящее. Раздражает то, что новый охранник отцом уготован одного с Аято возраста специально — будто принципом важнее, чем безопасность сына, является поиск новых друзей. Какие друзья, если он днями и ночам копается и в книгах, заучивает термины и готовится к поступлению в медицинский университет, которое уже дышит в спину? Его раздражает эта показная забота, этот фальшивый энтузиазм отца, пытающегося наверстать упущенное. Будто можно залечить годами копившееся равнодушие одним лишь приобретением говорящего телохранителя. Аято почти физически чувствует, как отец пытается навязать ему роль, в которую он совершенно не вписывается — роль общительного, популярного молодого человека, окруженного сверстниками. Что самое паршивое — он навяжет. Лучше бы отец сосредоточился на делах компании, которые, по слухам, идут в гору. Или, хотя бы, просто оставил его в покое. Он смотрит в окно на ухоженный сад, утопающий в зелени. Интересно, что на самом деле Тома из себя представляет? Наверняка, какой-нибудь натренированный болван, которому поручено следить за каждым его шагом. Хочется скривиться. Прекрасная перспектива.       — Твой отец защищал моего? У вас что-то типа семейного дела?       Тома старается быть осторожным в выражениях. Аято занимает в кресле. Почему-то это заставляет парня наоборот — подпрыгнуть со своего места, словно он собирается отчитываться.       — Мой отец тоже имел свой бизнес. Он просто спонсировал ваши клиники, поскольку моя мать была больна. Я… потерял всю свою семью, и поэтому ваш отец взял надо мной опеку. Я помню тот день, как сейчас. Я очень благодарен вашему отцу.       — Я все знаю, можешь не продолжать. Тебе ведь было сказано. Перестань склонять голову так низко, это можно расценить, как фамильярство.       Они оказываются друг напротив друга. Коса находит на камень. Аято — отстраненный и надломленный, лишенный всякого доверия. Томас — потерянный, утративший цель, но готовый к покорности. Возможно, они оказываются идеально подходящими друг другу паззлами.       — Тогда чего вы хотите от меня?       — Я хочу... — Аято делает недолгую паузу, раздумывая над ответом, однако слова сами ложатся на язык, и происходит это очень быстро. — Чтобы ты. Не просто клялся в верности, но и доказывал её делом. Не просто соглашался с моими решениями, но и активно участвовал в их реализации. Твоя лояльность должна быть не слепой, а осознанной, подкрепленной глубоким пониманием наших общих целей и ценностей. Ты – не просто исполнитель, а соратник, чьё мнение я ценю, чью поддержку я всегда чувствую. Твоя преданность не должна ограничиваться рабочим временем. Она должна пронизывать каждую сферу твоей жизни, проявляться в каждом твоем поступке. Ты понял меня?       Мгновение молчаливой паузы.       — Я вас понял.       Аято смотрит сквозь Тому, видит лишь отражение собственной усталости в его потускневших глазах. Он разучился видеть в людях что-то большее, чем источник прибыли или разочарования. Каждый взгляд, каждое слово – потенциальная ложь, каждое прикосновение – предательство. Он выстроил вокруг себя неприступную крепость из цинизма и безразличия, и теперь даже сам не помнит, как выбраться наружу. Тома же, напротив, смотрит на Аято с каким-то странным, смешанным чувством. В нем читается и страх, и надежда, и какая-то тихая, почти не осознанная готовность подчиниться. Он словно пустой сосуд, жаждущий наполнения, потерянный странник, нашедший, наконец, маяк в бескрайнем море отчаяния. Он больше не сопротивляется, не пытается найти смысл в бессмысленной череде событий, просто ждет, что ему скажут делать. И в этом молчаливом противостоянии, в этой тихой готовности к покорности, Аято вдруг видит что-то новое, что-то, что трогает самые потаенные уголки его души. Возможно, именно эта безоговорочная преданность и есть то, чего ему так не хватало. Возможно, в этом потерянном и сломленном человеке он найдет не угрозу, а спасение. Возможно, два разбитых сердца, соединившись, смогут образовать нечто целое, что-то большее, чем сумма их частей. Возможно, они и есть те самые недостающие элементы одного большого, сложного паззла.       Месяцы, годы исключительной службы и верности принесут им явные плоды. Аято начнет спокойнее спать, когда рядом будет Томас.       Он будет ставить его гораздо выше всех своих остальных слуг, будет брать его с собой абсолютно везде. Он назначит его чуть ли не своей правой рукой. Со временем это возвышение Томы станет причиной тихих перешептываний за спиной. Зависть будет разъедать сердца тех, кто раньше занимал привилегированное положение. Но Аято будет оставаться глух к интригам и недовольству. Его решение было обдуманным и основанным на непоколебимой вере в Томино мастерство и преданность. Тома, в свою очередь, не поддастся гордыне. Он останется тем же трудолюбивым молодым человеком, каким был всегда. Он будет служить Аято с еще большим усердием, осознавая ответственность, возложенную на него. Он станет глазами и ушами Аято, его надежным советником и верным другом. Когда Аято впервые инициирует связь, перешагивающую за дружбу, Тома не откажется. Он уже будет готов. Уже будет преданно любить.       Вместе они образуют несокрушимый тандем, который будет вести клан Камисато к новым вершинам.

США. Полтора года назад.

      Солнце спускается за окном непроглядной тьмой на только оживающий ночной Нью-Йорк и Аято с высоты собственного офиса наблюдает за тем, как огнями раздражаются прочие бизнес-центры, маленькие магазинчики и бары. За несколько лет жизни в другой стране начинаешь привыкать к их устоям, традициям и привычкам. В Нью-Йорке очевидно в привычку входит выползать из своего дома после заката солнца, когда Камисато уже собирает на столе бумаги в ровные стопки и гасит монитор компьютера. Кабинет погружается в полную темень, и тяжёлый вздох разносится по помещению, никем не услышанный. Все работники давно отправились к своим семьям, чтобы на следующее утро опять занять свои места в просторных кабинетах. У Томы сегодня выходной, и ещё с самого утра Аято заблокировал его номер, чтобы не звонить по пустякам, как сам привык.       Скучная серая жизнь буравит мозг юного врача. Камисато собирает свою сумку предельно быстро, чтобы погрузится не в ночное веселье города, а в свою машину и в дальнейшем – в кровать.       Он знает, что не сможет уснуть. Знает. Чртова бессоница мучает уже слишком много лет, но все ещё отказывается принимать таблетки. Аято закрывает глаза, а перед глазами улыбающиеся морды, он по рукам и ногам связан, а в углу предатель с самым жалостливым взглядом. Он закрывает глаза, а в ушах крики и мольбы не убивать, простить предательство и позволить жизнь начать с чистого листа. Резкий запах крови въелся в память, и никакие аромамасла не могли его перебить. Аято вздыхает и переворачивается на другой бок, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение. Тщетно. Каждая мышца напряжена, словно он все еще готовится к удару. Он чувствует, как пот стекает по вискам, и сердце колотится, как пойманная в клетку птица. Тишина в комнате давит, словно толща воды. Обычно успокаивающий шепот ночного города сейчас кажется зловещим предзнаменованием. Аято открывает глаза и смотрит в потолок. Темнота. Только размытый прямоугольник окна указывает на то, что мир все еще существует за пределами этой комнаты.       Скоро он оказывается в машине. В голове стоит шум. Странный, навязчивый, страшный шум. Он похож на рой разъяренных пчел, запертых в тесной коробке, или на скрежет металла о металл, только усиленный многократно и пропущенный сквозь вату. От него некуда деться, он преследует меня повсюду, заполняет собой все пространство вокруг. Аято пытается сосредоточиться, ухватиться за какую-нибудь мысль, но шум глушит все. Он перебивает его собственные слова, не дает вспомнить лица близких, стирает воспоминания о прошлом. Он чувствует, как разум постепенно растворяется в этой какофонии, как личность распадается на осколки, разлетающиеся в разные стороны.       Аято сжимает руль. Очень крепко.       Крепче, чем планировал. Одна неосторожная капля влаги катится до подбородка, заставляя мужчину стереть ее в одно движение. Резкое, почти что злое. Внутри все клокочет, как перегретый чайник. Ярость, обида, досада — коктейль, который отравляет каждую клетку. В зеркале заднего вида мелькают огни ночного города, размытые и нереальные, словно декорации к дурному сну.       Каждый хранит свои тайны, а Аято Камисато хранит что-то даже от Томы, и это стало уже привычкой — никого и никогда не просвещать ни во что, если не хочешь получить нож в спину. Аято правилом этим пользуется неизменно уже больше пятнадцати лет и отныне даже нежный взгляд младшей сестры не может его расслабить.       Поэтому он закрывает за собой дверь на все замки, закрывает шторы и первое время даже не включает свет — с тяжелым судорожным дыханием Аято торопится прийти в себя, будто каждый раз ночью после работы ему приходится бежать от преследователей, а не просто подниматься с подземной парковки до квартиры.       — Как ты вообще лечишь людей? — он ругает сам себя, злостно проворачивая в голове одно-единственное слово – психиатр. Когда такой же специалист нужен ему самому. Ирония судьбы, горькая пилюля профессиональной деформации, которую он глотает ежедневно, запивая терпким кофе. Пациенты, их истории, переплетенные в клубок неврозов и психозов, давно не отпускают. Они въелись в подкорку, оставили отпечаток на его собственном сознании. И все они грязные. Все грешники. Все приходят, потому что боятся своих ошибок. Он помнит, как начинал, полный энтузиазма и юношеского максимализма. Верил, что способен изменить мир, исцелить души. Теперь же, глядя в зеркало, видит лишь отражение усталого, разочарованного человека, чьи собственные раны кровоточат сильнее, чем у тех, кто приходит к нему за помощью. Профессиональный долг заставляет скрывать свои страхи и сомнения, надевать маску спокойствия и уверенности. Но ночью, когда тишина давит на уши, маска сползает, обнажая истинное лицо — лицо человека измученного. Злого. Иногда, в моменты отчаяния, он задумывается о том, чтобы все бросить. Уехать далеко, туда, где никто не знает, кто он такой, и начать жизнь с чистого листа.       Хочется. Так хочется.       Камисато сидит на одном месте недолго, отдышавшись сразу берется за ноутбук и многозначный пароль ловкие пальцы набирают уже мышечной памятью. Он нашел свое успокоение совсем недавно и не в самом ожидаемом действии. Изучать жизни и судьбы людей? Находить чужие тайны и несостыковки в официальной биографии? Аято занимается этим не так долго, но даже за это время осознал простую истину — все хранят свои секреты и порой они страшнее, чем у него самого.       Только пока Камисато наказывает сам себя, лишает себя помощи и не может с доверием смотреть в чужие глаза, они живут спокойной беззаботной жизнью. Это злит, это не по правилам и не по канонам. Почему пока одни страдают и пытаются оправдать собственные поступки хоть чем-нибудь, одной маленькой деталью, они радуются и улыбаются без зазрения совести?       Почему?       Когда Аято понимает, что сидит не на кровати, а за собственным рабочим столом под светом лампы, в его руках уже оказываете исписанная бумага. Слова, написанные на ней, страшат его, они переворачивают душу и выражают все негодование, которое рокочет в душе Камисато громогласным эхом. И перечитывая каждое предложение, мужчине постепенно становится легче. Не хватает только одного – маленького искупления в виде небольшого задания.       Дебютный конверт отправляется первой жертве — его пациентке, полицейской, застрелившей коллегу по роковой ошибке. Внутри звучат слова пренебрежения, шантаж и манипуляции. Женщина оказывается смышленной, выходит на него, но оказывается убита. Следующий конверт находит свою цель — судью, известного своей суровостью и неподкупностью. В конверте — фотографии из его прошлого, компрометирующие детали, способные разрушить его репутацию. Судья оказывается в ловушке, его жизнь и карьера висят на волоске. Судья, не желая поддаваться шантажу, обращается в полицию, но Аято оказывается на шаг впереди, подстраивая все так, что никто и не догадывается о том, что обе жертвы связаны одним простейшим фактором — все они когда-либо были связаны с Ясиро Фарм. Любым возможным образом: номера телефонов, скидочные карты, личные дела, медицинские карточки в клиниках. Все это делает их уязвимыми. Иными словами, Ясиро Фарм, как гигантский спрут, опутала своими щупальцами жизни десятков, а возможно, и сотен жертв. Каждый раз, когда кто-то покупал лекарство, регистрировался на сайте, участвовал в акции или просто обращался за консультацией, он оставлял след. Этот след, казалось бы, безобидный, становился ниточкой, связывающей его с корпорацией, а теперь и с этой зловещей цепочкой красных конвертов.       Конвертов, несущих справедливый суд.