White peony

Громкий и резкий гудок вновь раздается посреди темной комнаты квартиры на окраине города. Он мог бы испугаться, но ночные дозвоны становятся чем-то неописуемо привычным; чем-то, без чего не обходится любая неделя или месяц. — Почему ты мне звонишь только тогда, когда пьян? — вместо приветствий раздается, опережая слова полуночного собеседника; явно сбивая его с зазубренных фраз, что нескончаемым потоком летят каждый раз. — Нельзя? — единственное, что находится в пустующей нетрезвой голове; единственное, что легко произнести, без кома в горле и повисшей тишины. Но без нее не обойтись: оба замолкают. Едва различимый треск в трубке, возникающий из-за неполадок со связью; звенящий хохот пустых комнат, надоедливо пищащий в ушах; глухие и тяжелые удары сердца наряду с вздымающейся грудью. Альберих слышит шуршание на том конце телефона и, с трепетным ожиданием, замирает изо всех сил, вынуждая пьяный мозг соблюдать координацию движений. — Ты хочешь поговорить? — наконец раздается слабый человеческий голос, а не ужасающая мелодия гробовой тишины. И Альбедо слышит, как надрывистым голосом ему отвечают болезненным согласием. Это всегда заканчивается одинаково. Из ветровки в шкафу он выуживает полупустую пачку черных "Treasurer London", когда-то давно подаренных самим же Альберихом. И только в последние пару месяцев белокурая макушка вспомнила об их существовании, выкуривая по одной при каждом ночном звонке, исходящего от одного и того же номера. Балконная дверь закрывается на щелчок, чтобы холод здешней осени не пробирался в теплые комнаты, а босые ноги попеременно поджимаются, греясь об штаны. В руках он поджигает сигарету, аккуратно оставляя телефон с собеседником на краю балюстрады балкона, буквально на пару секунд. — Как на работе? — решается спросить первым после столь долгой паузы. Альбедо уже успел напрячься, что Альберих где-то заснул, пока дожидался чужих сборов и подготовки к диалогу. На деле ведь, просто доползал до края матраца, облокотившись увесистой от спиртного головой о мягкую поверхность. — Да знаешь, новой звезды на погонах добился. Так что, все идет своим чередом. У тебя как? — Кэйа крепче сжимает телефон, вяло и с запинками произнося слова, но соображать еще в состоянии. Волнуется же дополнительно. — Тоже потихоньку, отпуск вот скоро, — он подносит к губам табачное изделие, вдыхая горький дым в легкие и, не рассчитав, заходится коротким кашлем. — Рад за тебя… А как дела у Кли? Это почти каждый раз случается: один напивается в одиночестве, под тусклой лампой на кухне, набирает словно по памяти до боли родной и знакомый номер; думает пару секунд и жмет кнопку вызова. А второй… уже смирился с тем, что каждый раз будет разговаривать до поздней ночи, слушая пьяные бредни и, возможно, что-то похлеще, чем простые расспросы про бытовую жизнь. Но сейчас немного иначе, одна деталь играет большую роль. — Сумасшедший ребенок, — посмеиваясь, Альбедо затягивается еще раз, вырисовывая рукой с сигаретой бессвязные линии перед собой, — Я не знаю, что они делают с ней в детском саду, но каждый раз приходится отмывать каждую вещь, которую она носила там. Боюсь, в возрасте постарше будет творить черное… прямо как ты, — беззлобно колет укором, на что получает слабый смех по ту сторону телефона. Скоро ровно год с того времени, как их отношениям пришел конец, но отпускать друг друга — дело нелегкое. Не было измен, предательств; не было потери чувств к партнеру; случилась только ссора, которая накапливалась с каждым разом, вспыхивая все чаще и ярче. — Даже и не знаю, что спросить, — проговорили они одновременно, коротко вздохнув. И вправду: много всякого обсуждают, что и темы себя начинают исчерпывать, а затрагивать то, что может навеять воспоминания о ссорах — идея не самая удачная. — Что у тебя случилось сегодня? Не праздник, чтобы пить, — Альбедо берет инициативу в свои руки, стряхивая пепел с сигареты. Альберих ведет плечом ближе к лицу, морщась, не желая говорить правду, но и врать не хочется. — Воспоминания, — не соврал и не выдал всё. Они его постоянно жрут живьем, откусывая самые лакомые кусочки и играя, словно тряпичной куклой без чувств. Снятся в кошмарах каждую ночь, не давая желанного умиротворения, спокойствия и тишины в голове, оставляют за собой различные галлюцинации. Образы в виде одного единственного человека; его голоса, смеха, коротко зовущего Альбериха по имени. А ночами страшнее — матрац рядом словно прогибается от веса другого человека, но спальня пуста, нет никого, кроме владельца квартиры. — …О чем именно? — он старается аккуратно допросить, узнать, правильна ли его догадка, но шанс ошибиться высок. Конечно, никто ему ничего не сделает, если он нажмет не на тот рычаг и спровоцирует на злость, но ради галочки ему хочется знать ответ. Сам ведь тоже убивается днями и ночами по прошедшему времени, но признать не хватает сил. — Думаешь, я звоню именно тебе, потому что скучаю по детской плюшевой игрушке? — Может, не по плюшевой, но по игрушке точно, — вырывается изо рта так шустро, что сообразить не успевает. — Не начинай. И оба вновь замолкают, слушая редкий гул в трубке телефона. Один из них держит в руках почти догоревшее табачное изделие, а второй острую сталь; тоньше, чем два листа бумаги; острее, чем колкие слова, бывавшие в их отношениях. И колотится сердце, все шустрее отбивая бешеный ритм, намереваясь сломить ребра пополам; изогнуть их неестественно, прямиком уподобившись "Кровавому орлу". — Ты же знаешь, что я любил тебя, и… — подобие кома в горле рвет внутренности гортани на части, с трудом разрешая произнести последующее, но на несколько тонов тише, дрогнувшим голосом, — Люблю до сих пор. Раз бордовая полоса. Два. Альбедо прикусывает губу, устало облокачиваясь на ограждение балкона, и запястьем подпирает лоб, опасно держа сигарету в сантиметрах от волос. А второй рукой крепче сжимает телефон, будто самого Альбериха за плечо хватает. — Тогда странно, что наши отношения не воспринимались всерьез. И мы это уже обсуждали, — и не раз, не пять, точно больше, но обида все еще колет шипами в самое сердце, самоотверженно любящее тоже. До сих пор. — Знаю-знаю, все такой же колючий, — грустно вздыхая, он кладет телефон с громкой связью на матрац под ухо, крепче сжимая бритвенное лезвие в пальцах. И мысли сводятся к тому, что Альбедо иногда, все-таки, жалеет, что поднимает трубку, но без этого он и сам не может. Поначалу, звонки оставались без ответа вовсе; заблокированы были всевозможные варианты доступа к нему, неизвестные номера он сбрасывал сразу же. И стало слишком тихо. Никто не будит в пол третьего ночи; никто не пытается отправить сообщения посреди дня; никто вовсе не присутствует больше в его личной жизни. И это стало пугать: в странном порыве ностальгии он разблокировал только номер, но продолжал воротить носом при поступающих звонках. Это что, Кэйа звонил всегда? Продолжал даже, когда услышал, что абонент недоступен? Ведь знать о чужой милости никак не мог. Это убивает. А потом Альбедо случайно нажал на зеленую кнопку и, услышав осторожный голос по ту сторону, сердце предательски завопило. Он скучает, но возвращаться сейчас не хочет. Так и болтали, каждую неделю, как по расписанию в одно и то же время; часами мог длиться этот бессмысленный разговор о всяком за очередной сигаретой в руках, и каждый раз было больно. От воспоминаний прошлого, от тягости желания плевать на все и заявиться на порог, от редких, но случавшихся дискуссий по поводу отношений. Но бросать это все — расковырять рану глубже, добираясь до недр самого себя. — Ты слушаешь вообще? Как холодной водой обливают, вынуждая вернуться в реальный мир, а не блуждать по просторам сознания. — Задумался, прости. Это было что-то важное? — Сигарета горит уже на фильтре и приходится ее выкинуть, и рука тянется к пачке в кармане, выуживая оттуда последнюю. Она могла бы остаться на следующий раз, на следующую ночь, но беспокойное сердце подсказывает, что диалог будет долгим. — Если так можно считать, то да, — шутит, невесело улыбаясь, примеряя сталь рядом с кожей. — Не знаю, как донести до тебя, но я не специально делал это все, знаешь. Три багровые полосы. Четыре. — Что именно? Считал меня расходным материалом на пару месяцев? Пять. — Да нет же, — Кэйа щурится, кусая губы от резкой боли и ноющей от полос рядом. — Я не считал тебя развлечением на короткий срок. И не вступал в отношения забавы ради, понимаешь? Я всегда готов был помочь тебе, побыть рядом, если плохо или хорошо, разделить каждый момент, и… Где-то глубоко внутри, там, где отчаянно плещутся в клетке давние чувства, начинает кровоточить прошлым; больно и тягостно, что подсознание играет злую шутку и вспоминает все прекрасные моменты в тех отношениях. Но мозг яростно бьет тревогу, убеждая не вестись на провокации чувств. Думать необходимо холодной головой, но с Альберихом никогда такое не работало. Шесть. — Я старался делать эти отношения замечательными для двоих и ты, безусловно, тоже; ты стал для меня тем человеком, которых я в жизни не встречал. Тебе я мог доверить свою душу и всю подноготную, молча ползать в ногах и унести эту любовь в могилу. — Будь оно так, мы бы сейчас не говорили по телефону, а вживую, — колко парирует и перебивает, нервозно прикладывая сигарету к губам и вдыхая больше дыма, отчего заходится резким кашлем. Переборщил. Семь. Стремящихся к запястью бордовых капель становится все больше. — Мне жаль, что так вышло. Альбедо, послушай… — Для чего? В сотый раз услышать одни и те же бессвязные пьяные бредни? Снова как собака ругаться с тобой, а потом слюнями захлебываться в одиночестве? Ненавидеть тебя до беспамятства, но каждую ночь ждать твоего звонка? Ты говоришь, что любил, готов был все сделать, но за три года, которые мы знакомы и два из которых встречаемся — я не чувствовал, что тебе эти отношения нужны. Разве что, как кость поперек горла торчали. Хочется возразить, рявкнуть, что это было не так, но не сказав и полуслова Альбериха перебивают: — А знаешь, каково было мне? Отдаешь человеку всё свое время, любовь, строишь планы, но видишь, что он попросту не готов строить с тобой что-то большее, чем еженедельные встречи и постоянные ночевки. Мы даже не съезжались, Кэйа, понимаешь? Я предлагал много раз. Говорил, что если не заживем вместе — останемся при своих домах, но мы даже не попробовали. Ты не захотел, — не думая Альбедо затягивается сигаретой, сгорающей уже на фильтре и тушит об перегородку, бросая в коробку с хламом на мусорку. — Безусловно, меня и радовало многое, но я себя так паршиво чувствовал, что и мой любимый человек ни во что меня не ставил. Ты будто игрался, — яростнее прижимая телефон к уху, он размахивает свободной рукой, в негодовании приподнимая плечи. И ответить нечего. Кэйа ничего ему не предъявит в ответ, не отстоит свою часть спора, потому что Альбедо — невероятно прав во всем. Но что, если сказать пару слов для галочки? Попробовать хотя бы для самого себя очистить этот груз вины? — Я не хотел, чтобы так вышло, послушай, — и все последующее будет звучать как жалкое оправдание, — Я знаю каково это, когда кто-то близкий делает вид, будто твое существование незначительно, и правда не хотел, чтобы с тобой случилось то же самое. Я боялся, что резкое сближение сделает нам двоим хуже; я не хотел, чтобы мой прогрессирующий алкоголизм маячил перед твоими глазами ежедневно. Я боялся ответственности за всё, с чем пришлось бы столкнуться, если бы мы вышли на уровень в отношениях. Мне так боязно было потерять тебя просто из-за того, что не могу справиться со своими тараканами в голове. Зря они начали этот разговор; зря Альбедо поднял трубку и разрешил продолжаться этому кошмару. Но он понятия не имел, что придется вновь заводить эту шарманку. — Говорят, чего боятся будешь — то и сбудется, — неохотно комментируя, рука с телефоном отлипает от уха, намереваясь сбросить сегодняшний звонок и не отвечать, в лучшем случае, ближайший месяц, но незримые нити не дают пошевелиться. Сделать себе лучше и вычеркнуть этого человека второй раз, или пойти на поводу у чувств и побыть с ним еще немного? — Но почему я не могу заслужить второй шанс? Вторую попытку исправить отношение к тебе? Я хотел бы попробовать, показать тебе действительно то, чего ты стоишь. Знаю, что шанс есть, иначе ты бы не отвечал мне. Окровавленная рука Альбериха пачкает пол, ткань одежды на нем, но дрожащие пальцы крепко держат лезвие, не намереваясь отпускать. Нет, он вовсе не уверен, с силой выговаривая последнее, мерцающим в надежде глазом Кэйа сверлит лежащий телефон на матраце. — Ты специально это затеял, да? Позвонил, напомнил, вывел на эмоции и теперь жалостно просишься обратно? — Альбедо чувствует, что не выдерживает, шагает ближе к перегородке, опираясь на нее телом. Внутри, в кровавой битве, сражаются чувства и мозг, отчаянно надеясь на собственную победу, и он не знает: кому из них верить. — Я просто скучаю по тебе. По нам, — и у самого содрогается голос. Трезвеет, кажется. Альбедо не понимает, что ему самому требуется и чего хочет. Сердце яростно велит броситься и поехать к Кэйе, отрицая все существующие проблемы, но рациональность стопорит это необдуманное желание, на коленях умоляя отказаться от этой затеи. На душе же кошки скребут неистово, продолжая окунать в гущу тоски и тяжелого одиночества; Крайдепринц хочет к нему, к Альбериху, уткнуться в шею и дать самой увесистой пощечины, которой никто из них получал в жизни. Пустые стены, отсутствие тепла рядом, тишина любимого голоса — удручают с каждым днем больше и больше. И уже вовсе невыносимо давиться оставшимися воспоминаниями и с трепетной любовью хранить значимые вещицы, вечерами перебирая сохраненные фотографии. Может, стоит приехать к Кэйе? Утонуть в этом болоте насовсем? Попробовать и рискнуть? Вдруг судьба все-таки, а то время было испытанием на прочность, на верность их любви. В горле рвутся наружу слова. Острые, словно шипы увядающей розы; словно грубые иглы акации, впивающиеся поперек глотки, выстраивая ограду. На мозг невыносимо давит совесть, призывая не слушаться подлое, полное надежды и любви, сердце. Мир не рухнет, если попытаться еще разок, верно? Но и шанс того, что виновник, главный зачинщик этого бедствия, признает вину всецело — очень мал. Альбедо хочет верить, нуждается в нем всем своим нутром, но боится оступиться снова.

— Кэйа, — едва слышно щебечет в трубку, сжимая пальцами футболку в районе груди, — Можно я приеду к тебе?

Нет. Подаваться воспоминаниям давно минувших дней — неуважение к себе, и тормошить кровоточащую рану Альбедо не хочет. И тишина в телефоне для него становится успокоением, а для Альбериха — крахом. Не светит им ничего вместе, никаких вторых шансов и счастливого будущего.

— Ты еще и спрашиваешь... Всегда можно было, я всегда жду, — жалостливым тоном доносится из трубки, пока Альбедо спешно дергает ручку двери балкона, а Альберих разочарованно пялится на руку. И что он скажет на этот раз?

— Извини, — и он вовсе не хочет извиняться, ведь искринне считает, что не виноват ни в чем, но другие слова подобрать не может. Устал. — Я перезвоню, ладно? — и хочется добавить "когда-нибудь" напоследок, но из телефона доносится последнее признание в любви дрожащим голосом, гордо старающимся не подавать виду прежде, чем повиснет тишина насовсем. Для обоих снова. Пачка с одной оставшейся сигаретой летит на кресло, стоящее на балконе, рядом с бледными и тощими ногами. Альбедо обязательно докурит, но не сегодня, уже поздно. Ему обязательно позвонят еще раз, обязательно разбудят посреди ночи и последнее табачное изделие уйдет на новый разговор.

— Я жду, Альбедо, всегда жду.

Домашная уютная одежда не защищает от прохлады за бетонными стенами; там, где листья опадают с сучьев, укрывая плотным цветастым полотном асфальт под ногами. С сжатым сердцем Альбедо немедля выскакиывает в коридор, надевая пушистые домашние тапочки с забавным пупоном, пришитым Кли, и попутно вводя позабытый адрес чужого родного дома. Его ждут, точно ждут и никуда не уйдут.

И он спешит, не смея оглядываться в свою пустую и холодную кваритру, прозябшую одиночеством и попытками смириться с новым образом жизни. Без него. Человека, подарившего незабываемые годы жизни и подарившего любовь. Колкую, как тысячи игл с осиновым колом в сердце, но любовь.

И он спешит, залетая в легкой одежде в подъехавшую машину, нервно ногтями царапя ладони. Уверен ведь, что медлить нельзя, иначе придется драться с совестью и здравым смыслом в кровавом поединке насмерть.

А в кромешной тьме чужой спальни, где пустым взглядом сверлят пол и слабо звенит упавшее лезвие — нет никого живого. Тело есть: еще дышит и функционирует, а душа догорает в останках разлагающихся надежд и мечтаний, в призме счастливого будущего трещит по швам, разрываясь на незримые кусочки. Альберих за считанные секунды потерял то, за что цеплялся последние месяцы и то, что вынуждало его не опускать руки. Но пальцы вновь поддевают острый предмет с пола, бездумно приставляя к предплечью. Это неразумно и глупо, но последние искры жизни, державшие его на плаву — потухли, ускользая упущенными словами и возможностями все исправить раньше.

Теплота надежды теплится в груди, ярко и приятно обдавая жаром каждую кость и орган в груди, медленно расползаясь по остальному телу. Это ведь ему не сниться, да? Кэйа устало улыбается в молчаливый телефон, прижимая его к себе. К самому сердцу, что сейчас заходится неимоверным темпом, трепля извилины различным воображением их долгожданной встречи.

И мысленно отсчитывая долгие минуты до чужого прибытия, Альберих шатко поднимается с пола, в легкой панике и превдкушении добираясь до ванной комнаты, шурша в аптечке. Легкие ругательства, вылетающие попеременно с шатким балансом на двух ногах; он едва справляется с легкой промывкой от стекающей крови и попыткой аккуратно перемотать бинтами измученную руку. И только заевшая мысль "он едет, скоро будет здесь, он правда будет здесь" не дает покоя.

Кончики пальцев теперь ощущаются ледяными, лишенные циркулирующей крови. Миллиметровое лезвие глубже впивается в кожу резкой и жгучей болью, разрывая внешние слои тканей, расходящихся слоями и окончательно травмируя синие сосуды. Веки слабеют от количества выплеснутого андреналина и утекающих воспоминаний, что немыслимо быстро проносятся перед глазами. Так и должно было случиться. Они не заслужили другого конца.

Пульс скачет до несусветных чисел, как только машина подъезжает к указанному адресу, и внутри все пылает жаром, обдаваясь в ледяную корочку. Боится обжечься снова, но неужели нельзя довериться вновь? Альбедо опрокидывает голову ввысь, тревожным взглядом окидывая окна со включенным светом внутри, выискивая нужное. Он все еще помнит, где живет Кэйа: ноги сами заходят в лифт, бездумно нажимается кнопка восьмого этажа, и сердце колошматит все ужаснее, приятно оседая дрожью на кончиках пальцев.

И дверь сменяется одна за другой, парень мысленно произносит каждую цифрцу, будто отсчитывая секунды до долгожданной встречи. Девятая, десятая, одиннадцатая.... и перед глазами знакомая единица с тройкой.

*** Телефон беззвучен вторые сутки, скупо одаривая входящими сообщениями от различных рабочих контактов и приложений, но один единственный номер молчит, как могила, не решаясь предпринять новую попытку после резкого отказа. Не сыплются извинения в чате, нет входящих записанных автоответчиков. Пусто. Как он и хотел — от него отстали, оставили в покое и не мешают сосредоточиться на бытовых делах, но совесть за громкие слова грызет неистово. Не так нужно было закончить разговор, не поджав хвост отступать назад. Не так. И телефонные гудки через время начинают казаться неким раздражителем, что противно селятся в голове, играя повторяющуюся пластинку, как заевшая песня из радио. Но трубку никто не смеет поднимать и попытки дозвониться остаются пустыми, как количество разумных мыслей с каждым продолжительным звуком. Всё? На него затаили обиду и попросту игнорируют входящие? Или где-то спиваются в местном дешевом баре, доводя до белочки в попытке забыться? Чужой характер — ходячая лотерея с неизвестным призом, и каждый из вариантов чужой пропажи не лучше предыдущего. Но, в конце концов, это Альберих и за все это время появиться для него посреди месяца молчания — было соврешенно нормальным поведением. Протрезвеет и увидит пропущенные звонки, все в порядке.

Альбедо приподнимает руку, стучит пару раз и со звоном в голове слышит быстрые и шумные шаги. Это мгновение перед открытием двери ощущается несусветно долгим, кошмарно изнурительным и чувственным. Распахнутый дверной проем, до боли знакомое лицо, смотрящее ошарашенно-неверяще, и тусклый свет квартиры позади — пик событий.

— Привет? — неуверенно звучит голос прибывшего гостя, как загребущие руки тянутся к светлым волосам, прижимаясь с давно позабытыми объятиями. И он сам не в силах сдержать чувств; бледными, замерзщими руками хватается за спину, сжимая ткань футболки в руках, как последнюю надежду, тоскливо тычась лицом в грудную клетку.

— Пошли. Пойдем, пожалуйста, — моляще просит Альберих, пуще зарываясь носом в пшеничные пряди, аккуратно шагая назад.

А в следующую ночь молчаливый телефон внезапно раздается привычной мелодией и рука неосознанно тянется поднять трубку. — Здравствуйте. Вас беспокоит госпиталь Фавониус, отделение неотложной помощи. Вы указаны как экстренный контакт Кэйи Альбериха, — незнакомый женский голос заставляет моментально проснуться, приподнявшись с матраца. Плохой знак. — Он был доставлен к нам вчера. Мы бы хотели, чтобы вы приехали в больницу. Это важно. И резкая сухость, словно лезвие точеного ножа поперек глотки, не дает сказать и слова. Неразборчивое бормотание и эхом отдающее сердце в уши — одинокие союзники в этой мрачной ночи.

Это теплое ощущение жмущегося ближе тела, горячего дыхания в макушку и знакомого запаха алкоголя вперемешку со стойкими духами, что впитались в каждый уголок квартиры. Отпустить друг друга не решается никто, но нарушителю личного пространства становится стыдливо, и тихое извинение рвется из уст, отстраняясь от парня на несколько десятков сантиметров.

— Ты подстригся? — первое изменение во внешности Альбедо, что Альберих успевает заметить, пока ненасытно и щенячье бегает взглядом по силуэту напротив. Настоящий. Не галлюцинация в пьяном бреду.

— Да… немного. Срезал передние пряди, чтобы не возиться с плетением тех двух кос, — неловко переминаясь с ноги на ногу, стеснительно рукой заводит собственную прядь за ухо. Как вести себя — непонятно. Они знают друг о друге все, но сейчас — незнакомцы, решившие вновь пересечься путями.

— А ты, кажется, еще выше стал, — сдержанно, со сладким привкусом воспоминаний, вторит Альбедо.

Моментами подкатывающая тошнота идет в ногу с головокружением в опустевшем разуме. Появляющиеся мысли тисками давят на виски, вытесняя бывалое неустанное спокойствие. Быть не может, это чья-то шутка. Это розыгрыш. Это попытка заставить волноваться, чтобы побесить. Подкашивающиеся коленки едва сгибаются, пытаясь удержать вес своего хозяина, бегущего по всей парковке больницы к ее главному входу. Единственное, что из теплой одежды на нем — наспех накинутая ветровка. Пальцы безмерно дрожат, не успокаиваясь ни на долю секунды; глаза мокнут, как забытая игрушка во время ливня, одиноко оставленная без человека. Дыхание сбивается, чуя едкий больничный запах хлора, резиновых перчаток, ослепительных ламп сверху и шумных приборов; грудь рвется на части, выметая все сосуды по пути, вынуждая по всему телу ощущать удары пульса, будто он — один цельный нерв. — Я… Я по поводу Кэйи Альбериха. Вы звонили мне, — слова сбивается, некогда начитанная речь, полностью исключающая ошибки, мгновенно становится едва разборчивой. — Контакт. Экстренный. И легкая паника и сожаление в глазах старшей медсестры за ресепшеном вгоняют в еще пущий страх: «Пройдемте. Необходимо, чтобы кто-то из близких подтвердил личность для дальнейших заключений.»

По звонку складывалось ощущение, будто Альберих — пьяная в стельку размазня. А вид нынешнего парня, носящегося по квартире в поиске теплого одеяла для промерзшего в пижаме Альбедо — не состыковывается ни с чем. И легкая паника, предвкушающая предстоящий разговор о чувствах подогревает дрожь в теле, что разразилась ураганом. Но самое страшное и непосильное позади — дорога к этому месту.

— Когда ты сказал, что хочешь приехать я, думал, ты смеешься, — тихо выпаливает, присаживаясь рядом, укутывая гостя в теплый плед. Помнит ведь, каков чужой организм прихотливый. — Слушай, я правда сожалею. Правда хочу вернуть, пускай не то, что было, но хотя бы вернуть тебя. Ты единственный в ком я безмерно нуждаюсь.

— Кэйа…

— У меня было столько времени подумать, — руки не слушаются вовсе: яркими жестами поддерживают вытекающие эмоции, — Поразмышлять над тем, что мои проблемы в голове причиняли тебе немыслимую боль. Я не хочу, чтобы мой близкий страдал рядом. Я хочу видеть тебя счастливым.

— Кэйа.

— Я готов быть лучше, я готов быть для тебя идеалом. Я готов любить тебя всего вновь, прошу, просто, давай мы попробуем еще раз. Альбедо, пожалуйста, позволь нам попробовать еще раз, — и непрекращаемый монолог льется водопадом несвязных мыслей и просьб, смахивая на неразборчивый бред. Изредка Альберих стыдливо поглядывает в сторону укутанного нечто, грезя прикоснуться, дотронуться, обнять, почувствовать любимого, но боится спугнуть. Ведь дальнейшие события — сплошная тьма и неизведанный туман.

Дрожащий отголосок в пьяной речи как-то... сдерживает прошлую злобу и обиды, что кичились внутри все прошлые месяцы, не давая воспринимать новые знакомства. Почти истерика, что льется от Альбериха — неистово вынуждает сердце сжаться до атома и самому почувстовать слезы на собственных глазах. А свежая марлевая повязка с проступающими багровыми пятнами — вгоняет в настоящий ужас.

Это происходило во время их разговора по телефону? Он планировал окончательно потерять связь с реальным миром желая себя убить? Это была его последняя попытка вернуть все? Могло ли быть поздно, не предложи Альбедо приехать? Он знает о любви к самоповреждению у Альбериха; всегда ругал, просил прекратить, предлагал помощь и врачей, но никогда не думал, что это могло обернуться в попытку умереть.

И прекратить чужой поток слов жизненно необходимо.

— Кэйа! Хватит, — он хватает его за руку, отрезая от бредовых мыслей и возвращая в суровую реальность. Мягко заключает смуглую ладонь между своих, переводя весь фокус внимания на себя, — Давай не сейчас? Ты пьян и бредишь. Я тебе верю, я хочу верить. Но лучше провести этот диалог на трезвую голову, — беззлобно, без упрека, с мягкой улыбкой на лице произносятся все слова, и под ответное счастливое выражение парень тянет Альбериха на себя, впуская в крепость из теплого одеяла.

Они могут себе позволить эту слабость и окунуться друг в друга после длительного времени разлуки.

И звон в ушах отключает Альбедо от реальности, выбивая холодную плитку из-под ног. Ошарашено лишь пялит взглядом вдаль, чувствуя, как немеет потихоньку тело, а желудок крутит желанием выблевать все органы, поочередно избавляясь от каждого. Ноги — ватные, сшитые наспех в ненужное тряпье из старой набивки, шатко следуют за персоналом, пока рот что-то мямлит на их вопросы. Да, он хочет смотреть вблизи, а не за мутным толстым стеклом. Даже если вид чужого тела отпечается кислотой на зрачках, не позволяя забыть во веки веков.

— Так я могу расценивать это жест как согласие?

— Обсудим утром, — и мягкое касание губ ко лбу.

Жужжание блеклых ламп сопровождается разъяренными вспышками холода по телу, размеренными шагами двух пар обуви и, коротких предостережений об увечиях и о трупном разложении. Это все звучит мерзко, отвратительно, хочется развернуться и сбежать отсюда, но перед ним в считанные минуты оказывается чье-то тело, накрытое белой простынью. И в моменте замирает не только сердце от сквозной боли, но и всевозможные цифры на часах; жалкие секунды, что тратятся врачом на движение ткани вниз, кажутся бесчувственной вечностью. Вязкий ком в горле, дьявольски обдающий ядом гланды, заставляющий покинутым, абсолютно пустым взглядом смотреть в трупые зрачки и потухшую некогда сизовую радужку; впалые ямы под глазами, окрасившиеся в фиолетовый оттенок, приправленный серостью кожи и цветом равнодушных ламп. Где-то в глубине — там, где не мысли, а только гул, — что-то щёлкало. Неритмично. Сухо. Как техника, умирающая в пустом углу комнаты. Лазурный взгляд отрешенно глядит ниже: такого же оттенка губы, мрачно-темного, с привкусом ненависти, любви, сожаления. Это не Кэйа. Не его Альберих. Но он выглядит как его точная копия. Самая настоящая копия. — Вы подтверждаете личность умершего? — голос судебно-медицинского эксперта словно гром в урагане. Холодный, стойкий, вовсе бесчувственный. И лишь хриплое согласие позволяет врачу отвернуться, тяжелым шагом удалиться к столу с документами поодаль. А силуэт Альбедо потихоньку сутулится, тоскливо сгибаясь в плечах над бездыханном телом. В глазницы летят сотни игл, подгоняя скорбящие слезы. Бледные, но живые руки, судорожно нащупывают сквозь хрустящую ткань твердые суставы ладони, бережно подхватывая ледяные пальцы. Будто в ответ смогут сжать так же. Но хочется почувствовать мертвецкий холод собственной кожей, прикоснуться последний раз не через лишние припятствия простыней. И он двигает ее в сторону, хватаясь за руку, как за незримый кусочек последней надежды и смысла; шершавость засохшей крови на ладони взывает уродливое желание открыть ткань до локтя. И незажившие швы поверх многочисленных порезов, почти что свежих, со свернутой кровью и подгнившими краями — ужасающая картина, раскрывающая подробности последнего разговора с живым Кэйей. Это слишком. Простое, искриннее извинение, убивающее количеством боли и, он сбегает в коридор.

***

— Это ведь специально? — запачканая землей одежда опирается на гранит надгробья, а голова тяжело склоняется вбок, виском протирая темный камень. — Когда умирал. Ты же подстроил это? Позвонил, зная, что ничего не выйдет, что я снова откажусь от тебя, не приму обратно. Ты знал ведь, да? — ноги сгибаются все ближе к телу, подминая руками и обхватывая, тычась в исхудавшие колени, — И решил просто уйти, оставив меня виноватым. Почему ты молчал, что на грани? Я бы пришел, если бы знал. Точно бы пришел, не бросил, — веки неистово горят, наливаясь слезами горечи и утраты, — Точно бы пришел... Альбедо прижимается ближе к надгробию, плевав на то, что мнет под собой несколько бутонов принесенных цветов; ногами безжалостно трамбует рыхлую почву, под которой, в нескольких метрах, давно гниет чужое тело. — Почему ты такой эгоист, Альберих? — ком в горле вынуждает всхлипнуть, открыв возможность вдохнуть, — И я не лучше, — правую руку Альбедо опускает на бугор земли, пальцами зарываясь под грязные комки. Когда-то Кэйа делал так же; мягко перебирал белокурые волосы, изредка почесывая ногтями. — Люблю ведь до сих пор, и любил. Правда безмерно любил, но сказать тебе не смог. Говорил, что видеть не хочу, а сам трепетно ждал твоих звонков, грезил вечно желанием услышать твой голос. Прогнал, а теперь готов отдать всё, лишь бы вернуться обратно. К тебе. Короткое молчание, сопровождаемое тяжелым дыханием прерывается нервным смешком: — Даже язык не поворачивается сказать, что ненавижу тебя за этот поступок, понимаешь? И подолгу молчит вновь, перебирая самого себя по кусочкам, выстраивая вновь для новых обещаний: — Я обязательно буду рядом. Здесь, под землей. С тобой, Кэйа, — он кусает щеки, пряча дрожащие ладони в карманы пальто, — Но не сейчас. Дождусь, пока Кли подрастет и уйдет в свою жизнь, и после ее взросления я буду с тобой, — Альбедо наклоняется, мягко касаясь губами края надгробной плиты, сухими пальцами напоследок оглаживая тыльную сторону, будто чужую спину. — Обещаю.